творческая жилка

      К своему большому неудовольствию, Антон проснулся. В очередной раз. Лучи утреннего солнца прокрались в комнату через просвет между шторами и засветили ему прямо в глаза, вынуждая вынырнуть из сна. Последний день каникул застал его совершенно неожиданно, и стало даже как-то тоскливо. Скоро придётся вернуться к привычному образу жизни, потом ещё будет сессия, какие-нибудь дурацкие новогодние мероприятия, и всё это окажется приправленным суетой с острым недосыпом…       За пробуждением последовало болезненное ощущение в горле (простуда уже сдавала свои позиции, но пацан ещё не выздоровел до конца). Глотать было неприятно, но терпимо, как говорится, жить можно, но лучше бы болела жопа. А ещё юношу окутало всепоглощающее тепло очень тесных, требовательных объятий — Арсений держал его обеими руками и ногами, определённо не собираясь выпускать из стальной хватки. Со стороны они были похожи на коалу, вцепившуюся в эвкалиптовое дерево, как минимум потому, что от Шастуна пахло эвкалиптовыми каплями за километр. А ещё ему в задницу упиралось нечто красноречиво твёрдое, и это смущало. Это не неприятно, просто все ещё очень… непривычно. Так вот какая она, совместная жизнь с мужчиной?       Впрочем, за короткий промежуток этой самой совместной жизни Антон успел привыкнуть к Попову и его чудачествам. Оказалось, что Арсений такой манерный не только на публике, он вообще по жизни с ебанцой: то дико пританцовывает, когда варит кофе, то цитирует пупы вроде Гарри Повара или Шерлока Клоунса, то выдаёт какие-то заковыристые трёхэтажные шутки, такие, что хрен разберёшь. Человек-каламбур, мистер-хоба-чё-могу, ходячий сборник интересных фактов о самых разных вещах и восхитительно красивый даже в семейниках и с поварёшкой в руке.       «Какому дьяволу он продал душу, чтобы быть… ну, вот таким?»       Сам Антон человек простой, ему все эти поповские загадки и ребусы чудны и непонятны, да и вообще, ему для весёлости много и не надо, палец покажи — обоссытся со смеху. А тут ему на голову свалился такой джекпот в лице Арсения Сергеевича, Шастун порой завидовал сам себе. И он был очень удивлён тому, что такой серьёзный и импозантный мужчина, как Арсений Сергеевич, выкупает шутки про Шерлока Клоунса* и смеётся с глупых лулзов и пупов. Оказалось, что математики тоже умеют развлекаться, прямо как обычные смертные.

***

— Ненавижу болеть, — сообщает как-то между делом Антон. — Кстати, знаете, какое самое лучшее лекарство от простуды? — Чай с лимоном? — Попов сидел на кресле в зале и листал ленту Инстаграма. — Секс! — Ты где такое гениальное умозаключение откопал, сыщик? Сначала сопли подотри, потом будет тебе и секс, и кекс. — Я генитальный сыщик, и я получу медаль! — Медаль за безупречную невменяемость? — Разрази меня второй подбородок, вы тоже смотрели Шерлока Клоунса?! — Антон чуть не выронил изо рта кусок яблока. — Никто из моих братанов не смотрел, а вы… Блять, Арсений, женитесь на мне! — Что, вот так сразу в ЗАГС? — А чё усложнять?       Улыбкой Антона можно было завоёвывать континенты, сердца и галактики, это ходячее солнце кого угодно заставит улыбаться в ответ — так Арсений думал, глядя на довольную лыбу ученика и, естественно, так же счастливо лыбясь в ответ. Порой он поражался тому, как легко рядом с ним находиться и общаться обо всём на свете, будь то тайны мироздания, теории заговоров или новинки из мира кино. Душевная простота парнишки поражала и заставляла смотреть на мир совсем иначе, проще и прямей (быть может, поэтому Шастун математику любить перестал после пятого класса — она стала какой-то сложной, буквы появились какие-то, а потом и цифры исчезли совсем). Рядом с ним Арсений иногда даже забывал о своем клише королевы драмы. А ведь если подумать, то сам Попов — ходячая сложность, однако Антон раскрывал его и читал, как детский букварь, складывал, как два плюс два и видел насквозь, как муравья под лупой. Или за лупой.

***

      Со временем выяснилось, что Арсений Сергеевич, помимо глубинных знаний в точных науках, обладает целой картотекой идиотских фразочек. Вон, взять в пример вчерашний вечер: — Тебя я вижу без одежды, оставьте, бабоньки, надежды! — внезапно выдает Попов, как только Антон выходит из душа, неэротично завёрнутый в два полотенца.       Шастун останавливается посреди комнаты с абсолютно тупым выражением лица, как у морской свинки, когда та жуёт капустный лист. Опускает взгляд вниз, на свой пах, а затем заливается громким смехом. — Алло, служба спасения? Спасите-ка Арсения, — отсмеявшись, отзывается ему парнишка и заваливается на кровать рядом.       Ну, или вспомнить позавчерашний полдень: — Гитлера мне в дяди, Лапусик, прекрати жрать мои аирподсы! О, шесть часов — время для мандарина.       И брюнет достает из кармана свободных домашних штанов самый что ни на есть оранжевый мандарин. Выражение лица Антона в этот момент колеблется где-то между «в рот мне гипотенузу» и «блять, Попов, какого хера?». Брови ползут вверх и изгибаются параболой, а улыбка сама непроизвольно тянется на всё лицо. Этот человек невероятно невероятен. — Я с вас хуею, — резюмирует пацан и начинает энергично вытирать мокрые волосы. — Зато со мной не соскучишься, — кокетливо подмигивает ему Арсений, засовывая себе в рот мандаринку и с упоением разглядывая своего парня.       Ну, или глянуть на вечер того же дня: — Ну почему я такой сексуа-альный, — мужчина напевает себе под нос старую попсовую песню, переворачивая овощи в сковородке, — ну почему ты, скажи, почему… — Хотел бы я знать, — бубнит в ответ Антон, который шарится по столу в поисках назальных капель, — о, нашёл! Кстати, с днём всех самовлюблённых.       Попов заливисто смеётся и смахивает капли соуса с цветастого фартука. Он смотрится на удивление гармонично в этих разномастных цветочках, хризантемах, пионах и ещё какой-то херне, Антон не разбирается. Есть ли вообще что-то, что не подошло бы Арсению Попову? — Раз сегодня праздник, тогда где мой подарок? — синие глаза игриво сияют и совершенно бесстыже рассматривают голый торс Антона (стесняться ходить без майки пацан перестал примерно через пять минут их совместного проживания). — Ваш подарок хочет жрать, — сообщает ему Шаст и лезет руками в сковородку за большой квадратной картофелиной, на что получает ощутимый тычок в бок, а затем — в качестве извинения — ласковый поцелуй в щеку. — Да ты всегда жрать хочешь, — закатывает непозволительно синие глаза Арсений. — Прям как Лапусик, только эта скотина ещё и дрыхнет целыми днями. — Знаете, чего я ещё всегда хочу? Вас!       Кокетство у Шастуна выглядит и звучит очень своеобразно, и оно скорей забавное, нежели соблазнительное, так что Попов не может решить, умиляться ему или возбуждаться. Он выбирает беспроигрышный вариант и крепко обнимает парнишку, утыкаясь носом ему в ухо и вынуждая ученика захихикать от щекотки.

***

      Ни подростковый максимализм, ни гормональные пляски-встряски в организме не смогли изменить главную черту шастуновского характера — душевной простоты и прямоты. Парень почти всегда говорит, что думает, чувств не скрывает, смех не сдерживает, легко признает свою неправоту. С такой философией мириться с жизненными проблемами было чуть проще, хотя самих проблем от этого меньше не становилось. Их решать-то надо, а не ржать и прокрастинировать, однако Шаст предпочитал второй вариант и откладывал решение со своим поступлением на неопределённый срок. Ему вообще не хотелось ничего решать, а только лежать и обжиматься со своим преподом, хоть умом он и понимал, что это крайне безответственно и совсем неправильно. Иногда он силился что-то выбрать, читал о специальностях и кафедрах, но после очередного теста на профориентацию приходил к выводу, что у него ориентация — север. Вместо всего этого сложного самоанализа он предпочитал по-кошачьи подкрадываться к преподу сзади и запускать холодные ладони ему под рубашку. Близость и тепло успокаивали, хотя совесть не замолкала и тревожность никуда не исчезала.       Суть была даже не в том, что Антон никак не мог придумать, кем ему стать. Он просто не знал, чего сам хочет. Хотя давно пора было уже определиться, что сдавать, куда поступать, как жить и в каком гробу помирать. На что ни погляди, всё ему чем-то да не нравится: экономика сложная (много считать), юриспруденция скучная (много учить), медицина явно не для такого раздолбая, как Антон, а программирование для него и вовсе тёмный лес. Единственное, в чём юноша уверен на сто процентов, так это в том, что он умеет шутить и любит смеяться. Но не в клоуны ж ему идти, в самом деле? Да и много на людском смехе не заработаешь, и тем более не прокормишься, а уж пожрать-то Антон любит.       С такими мыслями он и провалялся в постели минут двадцать, хотя по ощущениям это было гораздо дольше. Хотелось лечь поудобнее, размять затёкшие конечности и сходить в туалет, в конце концов, но на попытку Антона вывернуться из объятий брюнет только прижал парнишку ещё сильней. Шастун глубоко, насколько позволяли тесные обжимания, вздохнул и поёрзал на своём месте.       Что ж, попробуем снова разложить все переживания по полочкам, как это делает в своих Чертогах Шерлок Холмс. Итак, с одной стороны, его беспокоит вопрос о том, как ему быть со своим поступлением в вуз, с другой — как быть с Арсением Сергеевичем. Мало того, что Антон пока ещё ни разу не задумывался о серьёзных отношениях, он не имел ни малейшего представления о том, как развивать эти отношения со взрослым мужиком. По правде говоря, он был уверен только в том, что любит своего преподавателя, и ему рядом с ним больше, чем просто хорошо.       Но каким может стать их совместное будущее и будет ли оно вообще совместным? Антон покосился на руки, крепко прижимающие его к теплому телу. Да, ему определённо необходимо быть рядом с этим человеком: видеть лучики морщинок возле улыбающихся синих глаз, слышать низкий уверенный баритон, чувствовать тепло и возвращать подаренную нежность во сто крат большим объёмом. Именно поэтому он не стал будить Арсения и отложил поход в уборную и за таблеткой от горла на потом. Так или иначе, лечись от простуды или не лечись, а проходит она всё равно за неделю. Шастун так и не смог найти вразумительных ответов на свои тревожные вопросы и решил, что пусть будет то, что будет, главное не ссать против ветра и хорошо сдать экзамены, ну и не проебать свое голубоглазое счастье, само собой.       Каникулы закончились, а Антон так и не успел показать Арсению Сергеевичу свой любимый сквер — он хотел устроить что-то вроде романтической прогулки под звёздами и с шавермой в руке. Излюбленное им местечко представляло собой скорее небольшой парк, эдакий островок природного спокойствия в самом сердце шумной Москвы. Кто бы мог подумать, что Шаст скатится в своих желаниях до уровня дешёвого женского романа? Как говорится, в каждом из нас живет романтик, который спит до тех пор, пока его не разбудит его суженый. Или суженая. Кого, интересно, там сужали?       О романтических прогулках с насморком и тонзиллитом и речи быть не могло, по крайней мере, Попов не соглашался, хоть и был тронут таким милым предложением. Оставалось только пососаться под фонарём, звёздами или ещё чем-нибудь таким светящимся (Арсеньсергеич, вставьте мне на сосне, при луне и на коне!). Чёрт бы подрал эти проклятые вирусы — маленькие негодяи величиной с какие-то жалкие нанометры, что беспощадно рушат наши планы! Хотя к концу уикенда Шастун был почти полностью здоров, спуску ему заботливый Арсений так и не дал.       Впрочем, у вынужденного заключения дома были и свои достоинства, этого отрицать нельзя. Антон мог беспрепятственно лицезреть настоящего и очень домашнего Арсения, без образцового фасада и напускного лоска (хотя всё равно сошедшего будто со сцены): в старой футболке с принтом, недоступным для понимания простому смертному (если это не летающие пенисы, то Шаст уже не знал, что ещё это могло быть!), в штанах, отдалённо напоминающих спортивки (Арсений называл это джоггерами) и ярких носках. По поводу последних у математика, похоже, был особый пунктик: ни одна пара не повторялась, и каждый носок был обязательно яркого цвета и с каким-нибудь дурацким принтом или надписью. Было здорово даже просто наблюдать за тем, как Попов работает, склонив тёмную макушку над кипой тетрадей или спит (как он умудряется быть красивым даже во сне?!). Арсений как будто был рождён для того, чтобы на него смотрели. Антон готов был смотреть на него примерно вечность, до тех пор, пока не исчезнет последний атом остывающей вселенной и весь мир не сгинет в энтропии. Ну, или пока жрать не захочется.       Последние три дня были персональным маленьким раем для Антона, потому что ему не нужно было делать вообще ничего, и к тому же можно было постоянно обнимать преподавателя. Хотелось, конечно, большего, но брюнет наотрез отказывался беспокоить организм, переносящий болезнь. Даже когда этот самый организм сам пытался забраться ему в штаны.       Им было на удивление легко находить общий язык друг с другом, несмотря на разницу в возрасте и различный жизненный опыт. Они пересмотрели вместе несколько фильмов и даже разок позанимались математикой. Теперь, когда они оба думали головами, а не головками, выяснилось, что помимо взаимных чувств у них есть ещё и множество тем для разговоров. Впрочем, обсуждать они могли что угодно, как угодно и в каком угодно контексте, с чувством юмора у них обоих проблем не было. Арсений с большим удовольствием рассказывал о себе и своей бурной юности (он вообще любил о себе и про себя), а Антон слушал и поминутно впадал в состояние, которые он сам называл «полнейший ахуй». В один вечер они плюнули на педагогичность и решили вместе выпить пива с шавермой (Арсений предлагал вино, но Антон настоял на пивчанском), завалившись друг на друга под смешной сериал. Выбор пал на бессмертную классику — «Теорию Большого Взрыва».

***

— Простуда простудой, но пивас никто не отменял! — с учёным видом заявил пацан, приподняв палец к небу, точней, к натяжному потолку. — К тому же, заодно проспиртую горло — здоровее буду. — Ладно, чё с тобой сделаешь. Ты так только самогон не пей, — фыркнул в ответ брюнет, звякая бутылками. — А то перестараешься и сожжешь себе всё. — А чё, он у вас есть? — Блин, Антош, ну как ты думаешь? — Арсений скептически уставился на пацана. — Сухарики будешь? — Буду, да, — парень потянулся за шуршащей упаковкой, дожёвывая при этом шаурму, — да кто ж вас знает, у вас чё угодно может быть. И где угодно.       Попов неожиданно хихикнул, а Шаст тут же загорелся любопытством. Интерес Антона подстегнул и тот факт, что мужчина застыл с бутылкой в руке и с хитрющей улыбкой на лице. — Я предчувствую весёлую историю, — юноша с готовностью подобрался и уселся на кровати по-турецки, разрывая упаковку сухариков и рассыпая крошки на постель.       Арсений вздохнул, потому что ему теперь было не отвертеться от рассказа. Шелдон Купер с экрана очень в тему сказал: «Провалы в памяти — бесплатный приз на дне каждой бутылки водки.» — Водка и мужская общага — это две неотъемлемые друг от друга вещи, как тебе скоро предстоит узнать, — начал рассказывать Арсений, откинувшись на подушку, и излишне изящно отсалютовал бутылкой пива. — В тот день мы играли в правду или действие, хотя это было больше похоже на «кто придумает самое тупое задание — победюн».  — Победюн? — парень хихикнул, укладываясь на бок и подпирая голову рукой. — В натуре прям так и называется?       «Бугагашенька!» — вклинился в диалог Купер и зачем-то напомнил всем, что он физик-теоретик с опубликованными работами, и что у него две докторские и IQ, которое не поддается измерению обычными тестами. Антон самозабвенно продолжил смеяться над словом «победюн» и собирать пальцем крошки от сухариков. Потрясающий, однако, контраст. — Нет, я это название только что придумал. Короче, начиналось всё с простых хождений в трусах по женскому крылу, а заканчивалось пробкой в заднице. — Чьей? — выразительность мимики Антона поражала, особенно в такие моменты, когда он был очень удивлён — разлёт его бровей был достоин отдельного пункта в книге рекордов (книги рекордов бровей?). — Чьей пробкой или в чьей заднице? — И то, и то, — парнишка вытянул руку вперёд, чокаясь бутылкой о бутылку, и отхлебнул спиртного, по телу разлилось приятное тепло, хоть пиво было и светлым. — Пробкой — моей, в заднице у однокурсника. Он до сих пор не отделался от кличек вроде «затычка», «анальная растопырка» или «жополаз». Но не зассал, надо отдать ему должное, хоть и плакался потом, что больно. Про смазку-то ему никто не сказал.       Сперва юноша конкретно так проржался, а затем, когда удивление перебороло смех, утёр слёзы и выпалил интересующий его вопрос: — У вас были анальные пробки?! — Ну вообще-то всего одна. Надо ж было как-то развлекаться в студенческие годы? — это прозвучало не так эффектно, как того хотел мужчина, но всё равно вызвало непередаваемую гамму эмоций на лице Шастуна. — Да чё ты так напрягся-то? — Блять, — наконец, выдал парень. — Ебать. Охуеть. — Очень информативный ответ.

***

      Сам Арсений оказался на удивление стойким и совсем не поддался болезни, несмотря на то, что спал в одной кровати с чихающим Антоном и буквально впитывал его бациллы в себя. Быть может, многолетняя работа с вечно сопливыми детьми сделала своё дело и основательно укрепила иммунитет мужчины.       Но счастье, как и всегда, продлилось недолго, и Антону всё-таки пришлось вернуться к себе домой. Домашка сама себя не сделает, к сожалению, да и до приезда мамы нужно было сделать уборку и приготовить что-нибудь съедобное. С Арсением они долго не прощались, потому что должны были увидеться на следующий же день, в школе, зато вот Лапусик совсем не хотел отпускать нового жильца. Уж очень ему полюбился длинноногий пацан, на коленях у которого могло с комфортом развалиться трое котов сразу. Да и ловкие пальцы очень приятно чесали за ушами и гладили пушистое пузо. Арсений иной раз завидовал собственному коту.       Мама Антона вскоре вернулась из своей импровизированной командировки, причём не с пустыми руками, и к тому же жутко счастливой и умиротворённой. Такой светящейся Шаст не видел её много лет, кажется, со дня её первой свадьбы. Она привезла с собой море улыбок, несколько писем, двое платьев и новые часы — подарки от её мужчины. Владимир пообещал наведаться к ним в Москву на новогодние каникулы и познакомиться с «несомненно замечательным сыном такой очаровательной женщины», как только закончит курс лечения. Встреча с Юлией очень пошла на пользу его здоровью, да и саму маму Антона эта поездка омолодила лет на пять. Женщина полвечера рассказывала об их совместных прогулках, разговорах и о той лёгкости, что она чувствовала рядом со старым знакомым. И Шастун прекрасно понимал это чувство. Ему самому было так же эйфорически хорошо рядом с Арсением Сергеевичем.       Школа надоела Антону сразу же, как только началась. Кто не устанет от ежедневного промывания мозгов на тему ответственности, взросления, выбора и предстоящей сессии? Учителя, вроде бы, педагогическое образование получили, но всё равно своими речами только больше угнетали, нежели оказывали поддержку. Хотя они и сами нервничали не меньше, если не больше школьников, оттого придирались ко всякой ерунде и за лишнюю закорючку в докладе готовы были изничтожить мозг ученика. Антон очень хорошо прочувствовал это на своей шкуре, когда пытался выстрадать себе очередную четвёрку по географии (которую ни разу в жизни не учил, запомнив, разве что, где какая сторона света и что в Африке жарко).       В начале года парень ни за что бы не подумал, что уроки математики станут для него отдушиной и спасением в этой заёбывающей череде дедлайнов, да и ни за что ни подумал бы, что будет спать в одной постели с этим «питерским интеллигентом» и вообще будет находить очаровательным буквально всё, что этот шпендик вытворяет. Занятия математикой с Поповым проходили в школе, в кабинете мужчины и после уроков, потому что ездить к нему домой было слишком долго, и ни Шастун, ни Арсений Сергеевич потом не успевали ничего. К тому же, они постоянно отвлекались друг на друга и на секс, так что для большей эффективности было решено повременить с домашними занятиями. Сентябрь теперь казался каким-то уж совсем далёким, как будто с момента его знакомства с Поповым прошло лет десять, не меньше. А выходки Попова, кажется, становились только изощрённей. Взять хотя бы его неожиданное задание написать кратенькое сочинение о математике в мире людей. С рисунками.       Антон трижды матюкнулся себе под нос, пока пытался нарисовать человечка с компьютером, и ещё десять раз, пока сочинял, собственно, сам текст. В конечном итоге у него получилось что-то между «Пикассо наплакал, Достоевский настрадал». Но Шастун правда старался!       Неумолимо приближался конец года и финал первого полугодия, нервы дрожали, как натянутые струны, сроки и жопы горели, вся стрессоустойчивость покатилась коту под хвост. Впереди, ближе к концу декабря, уже маячил конкурс — школьный КВН, но Антон уже настолько устал беспокоиться обо всём, что, наконец, перестал переживать вообще о чём-либо. Пожалуй, для него наиболее весомой проблемой стал поиск новогоднему подарка своему классному руководителю. Что подарить Арсению Сергеевичу? Свою задницу, завёрнутую в красную ленту? Кофе? Носки с оленями? Двухметровое дилдо? В свете их последних разговоров это казалось не такой уж и плохой идеей, но юноша решил отложить это на другой праздник. Интересно, существует ли международный праздник членов?       К удивлению Антона и его одноклассников, которые дружно задались этим вопросом на большой перемене, да, существует. Гугл поиск заботливо проинформировал любопытных подростков: «Канамара Мацури** (в дословном переводе на русский — «железный пенис»). Забавно, что этот праздник проходит в то же время, что и европейская Пасха. Многие шутят, что пока Старый свет наслаждается яйцами, японцы смакуют пенисы. В этот замечательный праздничный день тихий японский городок наполняют мужские органы всех цветов и размеров. Толпы счастливых японцев, а вместе с ними и туристов из разных уголков мира, носятся по улицам с членами в виде разных поделок, статуэток и, конечно же, вкусных леденцов. Все доходы собранные на празднике передаются в фонд борьбы со СПИДом.» — Я обожаю Японию, — резюмировал Кошкин, когда все закончили ржать над очень интересной традицией. — Пуритане, наверное, в шоке… О-щи-хи-тэо! — Ну вот, в нем опять проснулся любитель бурятских мультиков, — закатила глаза Даша, которая делала вид, что ей совсем неинтересно посмотреть на фаллические статуи. — Насмотрятся своего хентая… — Это классика, это знать надо! Токийский Гуль — это не хентай. Но если ты так хочешь, советую Боку, но Пико, — хихикнул Климентьев, забавно поигрывая бровями. — Ой, идите вы все со своими членами! — возмутилась девушка и поспешно ретировалась.       И всё же, эти бесценные знания о культуре Японии не помогли Шастуну найти ответ на вопрос о том, что же всё-таки подарить главному пиздуну года — Арсению. Придумать нормальный подарок ему оказалось сложней, чем найти интеграл с трёхэтажным подынтегральным выражением. Антон обошёл сверху донизу четыре торговых центра, но всякий раз возвращался домой ни с чем, а была уже, между прочим, середина декабря!       Время играло против всех гимназистов, да что уж там, против всей страны, неумолимо приближая сессию, вгоняя в панику и вынуждая подчищать свои долги. Всем хотелось шагнуть в новый год с чистой совестью и безо всяких хвостов. Антон хотел найти хоть что-нибудь, что было способно удивить и порадовать его преподавателя, но всё оказывалось недостаточно интересным или забавным, так что в конечном итоге парень сдался и решил написать письмо с признанием в любви и с поздравлением в придачу. Это было старомодным и даже немного романтичным решением, очень в духе драматичного Арсения Сергеевича. Так, в один снежный вечер Шастун уселся за стол и принялся изливать свои сбивчивые мысли под завывание вьюги за окном. Вдохновение настигло его совсем неожиданно, но творческое начало юного воронежского поэта заиграло во всю мощь. Не сразу, но заиграло. К тому же он всё-таки решил подарить преподавателю мешочек кофе и запонки для рубашек, потому что Попов обожает хорошо одеваться и пить хороший кофе. Ну и, конечно же, яркие голубые носки, прямо как его ориентация. Это обошлось Шастуну целой неделей неотрывной работы с чертежами по просьбам одноклассников (и не только их), но он справился и даже умудрился урвать подешевле красивую коробку для всего этого добра.

***

      Тем же днём Арсений Сергеевич сидел в баре со своим старым другом и потягивал какой-то сладкий коктейль, где сахара было больше, чем алкоголя. В заведении было не слишком уютно, но в целом вполне комфортно. Стены с отделкой, которая вроде бы имитировала кирпич, не раздражали взгляда, мягкий свет ламп можно было бы даже назвать интимным, если бы его не перекрывал свет большого телевизора, в который сейчас лупила мужская половина бара. Футбол, как-никак. Арсений безучастно поглядывал за игрой, и то из уважения к другу, но всё равно чувствовал себя расслабленным и счастливым. Они не выбирались так очень давно, и Попов был крайне благодарен другу за то, что тот выдернул его из бюрократического кошмара. Работа работой, но так и сдохнуть недолго — об этом свидетельствовали синяки под глазами мужчины, что росли в геометрический прогрессии. — Сенька, чё довольной такой? Аж смотреть противно, — худосочный мужчина в пиджаке пихает Попова под бок и весело смеётся, утыкаясь крючковатым носом в своё пиво. — Мужика что ли нашёл?       Вопрос об ориентации Арсения был обсуждён ими уже очень давно и больше не вызывал неловкости. Любовь к членам не делала его плохим человеком, к тому же симпотный брюнет привлекал к себе много женского внимания, что играло только на руку его другу. Ну и служило отличным поводом для шуток, хоть в их возрасте это уже было полнейшим ребячеством.       Арсений и правда давно не чувствовал себя таким счастливым и окрылённым. Если до этого он был павлином с красивым хвостом, теперь он стал летающим драконом. Ну, так он думал о себе. А в целом, он слишком часто улыбался, просыпался и засыпал без ненависти к своей жизни и… не чувствовал себя одиноким. В груди было тепло, в животе поигрывал гастрит от волнения (это ведь называют бабочками в животе, да?), а в голове рождалось неуёмное количество шуток и желание улыбаться. Он выглядел так, будто только что сорвал самый большой куш в своей жизни. Впрочем, так оно и было. Антон ему понравился сразу. — Да не то, чтобы мужика, — задумчиво произнёс преподаватель и покрутил бокал в руке, перемешивая напиток на манер вина. — Трансвестита? — неподдельно удивляется собеседник, а затем начинает заразительно ржать. — Ну ты даёшь, Попов. — Блять, Паша, не транс! Просто он ещё до мужика не дорос, — возмутился брюнет. — Вот у меня сейчас ещё больше жутких вариантов появилось, — будничным тоном заметил Павел.       Добровольский был женат давно и очень счастливо, и женою своей гордился едва ли не больше, чем детьми. Ляйсан умудрялась быть хранительницей очага, надёжной опорой и потрясающе красивой женщиной. Пока он пропадал на работе целыми днями, она поддерживала уют в их двухэтажной квартире и воспитывала их детей. Впрочем, в редкие выходные мужа она расцветала ещё сильней — Паша её любил всецело и самоотверженно. Он вообще человеком был обстоятельным, таким, что в лепёшку бы разобьётся за семью и близких друзей. Это в нем Арс и уважал. Но чувство юмора у этого человека… пиздец, конечно. — Гарри, соси, — Попов вспомнил почему-то очередной пуп, который они смотрели вместе с Антоном, и у него в душе потеплело, — он одиннадцатиклассник… и мой ученик. И мой парень. — Это скорей ты его парень, — мужчина допил залпом остатки хмельного и повернулся на крутящемся стуле, — покажи хоть шкета своего, интересно ведь. У него ж фотки есть? — Сейчас найду. Как там дела у Ляси, Роберта и Софии? — У мелких хорошо, пацан в школу пошёл. Не в твою, слава богу. А Ляся… знаешь, когда твоя жена — шестикратная чемпионка Европы по художественной гимнастике… в общем, не соскучишься. — Охотно верю. Вот, смотри.       Арсений протянул другу свой мобильник с раскрытой страничкой Шастуна. Павел сперва нахмурился, как будто пытался вспомнить, где он видел эту ушастую физиономию, а потом его собственное лицо вытянулось, и мужчина звонко хлопнул себя по лбу. — Так я ж этого шкета в начале года того… на перекрестке сбил! Ебануться, вот это совпадения. Значит, мне не показалось, что твое рыло видел около скорой? — И ты молчал?! Блять, Паша, я тебя прикончил бы, если б ты его убил, — в голосе брюнета не было злости, но он звучал наигранно грозно. — Мы бы тогда вместе срок мотали, — мотнул головой Воля и попросил ещё пива. — Ну, судя по всему, он жив-здоров и, наконец, нашёл себе приключения на жопу. А то ему так хотелось, аж под колёса лез.       Они провели в баре ещё около двух часов. За просмотром записи какого-то матча и дружеской беседой-перепалкой время пробежало совсем незаметно. По-дружески обнявшись, мужчины кивнули друг другу, будто подтверждая этим «все нормально, братан, давай до следующего раза», и разошлись по своим квартирам. Добровольского ждали жена и дети, Попова — вечно голодный неглаженый, нецелованный Лапусик. Кот, между прочим, скучал по Антону и ложился спать исключительно на футболку, в которой Шастун ходил по дому математика. Арсений с умилением наблюдал за этим и понимал, что, в общем-то, испытывает те же чувства. И кто ещё кого к себе приручил?