Переписать себя

Проклятый корабль

— Где я? — спросила я, хотя по звукам извне и внутренним ощущениям уже начала догадываться, что мы плывем. Только вот это место выглядело больно древне и запущено для современного корабля. В последний раз я видела подобную каюту только в качестве инсталляции в нашем музее. В помещении стояла мертвая тишина. Я пыталась сохранять равновесие, чтобы уменьшить давление на волосы, за которые этот мерзкий человек так крепко меня держал, но из-за связанных за спиной рук и ног это не очень-то получалось. К тому же у него ужасно пахло из-за рта, так что меня замутило еще сильнее, чем от ощущения морской качки. — Юнус, кажется ты чутка переборщил с наказанием для этой девчонки, — громко сказал он своим грубым, как наждачка, голосом и засмеялся, а я подумала о том как странно он говорит, и какое необычное имя у этого Юнуса. — Ну ничего, меньше будет упрямиться. — ответил худощавый араб с гамака на другом конце каюты. — Нам ее еще продавать потом. Пустоголовую и больную ее за дорого не возьмут, так что попридержи кулаки.       На этой ноте мне стало так чертовски плохо, что меня стошнило прямо на пол, и очевидно попало и на моего пленителя, раз после этого он втащил мне в живот ногой и кинул меня лицом в мою же рвоту. В этот момент я подумала, что умерла и попала в ад, так что как только очнулась от боли и вновь смогла задышать, то начала предполагать, на каком же из кругов я могу находиться. Впрочем от этих раздумий меня быстро оторвало ведро ледяной соленой воды, вылитое прямо мне на голову, и как только я в шоке поднялась на колени, чтобы отдышаться и прийти в себя, меня окатила еще одна порция этого столь щедрого подарка судьбы. А затем мне в лицо полетела грязная тряпка, которой, очевидно, я должна была собрать всю разлитую воду обратно в ведра.       Этот отвратительный араб развязал меня и с фразой «и чтобы без глупостей» удалился куда-то наверх. Я заплакала. Я почувствовала себя настолько опустошенной, никчемной и никому ненужной, что мне хотелось стонать и драть на себе волосы. Я наивно полагала, что это худшее, что могло со мной произойти. Я физически ощущала эту душевную боль, но мне ничего не оставалось кроме как взять тряпку и стиснув зубы начать надраивать пол. Я утешала себя тем, что это было интереснее, чем просто сидеть глядя в потолок или спать, как это делали другие. Но одновременно с этим я завидовала, ведь некоторые здесь позволяли себе общение. Общение, Карл! Я завидовала, что им есть с кем разделить свое горе, есть с кем обсудить все что происходит вокруг, есть с кем просто развеять скуку, есть с кем можно поделиться теплом душевным или физическим, а я здесь одна. Абсолютно одна. Почему все плохое воспринимается в разы острее, чем хорошее? Почему ни один подарок, ни один светлый момент моей жизни не доставлял мне столько счастья, сколько сейчас я чувствую тоски и злобы?       Горячие слезы стекали по моим щекам и падали в итак соленую воду напоминая о том, что мне нужно работать. Я поспешила переключить себя на более позитивный настрой, и раз уж мне развязали руки, поспешила убрать отвратительно налипшие к лицу волосы и отжать их.       Но как только мои руки проскользили по мокрым локонам, меня постигло абсолютное недоумение. Мои волосы — они никогда не были такими густыми густыми и длинными. Я в шоке зачесывала пальцами их назад, ощущая кожей их объем и плотность даже в мокром состоянии. И сейчас, заведя руки за спину, я четко ощущала как они опускались до самых бедер. Но как такое может быть, если до этого мои волосы были стрижены каре? Я несколько раз дернула их, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Но еще большему шоку повергла меня моя фигура. Где мои бока? Где мой живот? Боже, где моя грудь?!

***

      Я с непониманием исследовала руками свое тело, и старалась делать это медленно, чтобы не привлекать к себе еще больше излишнего внимания. В конце концов, какая бы странная ситуация не была, инстинкт самосохранения у меня все еще присутствовал.       Но ситуация была действительно странная и не поддавалась никакому объяснению. Сейчас я вообще была ни в чем не уверена. Ни в месте где я нахожусь, ни в происходящих событиях, ни даже во времени, куда меня угораздило попасть. Про себя и свое психоэмоциональное состояние я вообще молчу, быть может у меня просто тяжелая форма шизофрении.       Ощупывая свое тело, я обнаружила что за пазухой у меня припрятан какой-то крепко завязанный, достаточно увесистый мешочек, содержимое которого я ни достать, ни рассмотреть в этом полумраке не в силах, а на руках перевязанных каким-то старым тряпьем я нащупала кольца, по-видимому, драгоценные, но менять ничего не стала. Так они по крайней мере в какой-никакой безопасности.       Поглощенная раздумьями о моем бытие я довольно быстро управилась с работой и вскоре довольно крепко заснула. Все случившееся меня вымотало. Без понятия, сколько я проспала, но разбудили меня явно ночью, так как в помещение не просачивался ни единый лучик света, и вокруг было слышно только чье-то сопение и похрапывание. Меня подняли и вывели на палубу, где я и убедилась, что действительно нахожусь на корабле, при том на парусном. Наконец-то я смогла почувствовать воздух. Воздух, пронизанный морской свежестью и лишенный всякого смрада и выхлопов, к которым я привыкла в своем миллионнике. Это даже заставило меня ненадолго улыбнуться, но уже через минуту улыбка слезла с моего лица надолго.       То, что происходило в ту ночь и еще в несколько последующих, пока мы не слезли с этого проклятого корабля, я не хочу вспоминать, но как назло эти события словно глубокая каррозия въелись в металл моего сознания. В этой проклятой каюте эти проклятые пропитанные перегаром и ничтожеством мужчины… Они трогали меня везде, до куда только дотягивались их грязные руки, они заставляли меня ублажать их всем, что только имеется в этом хрупком красивом теле, при этом не лишая девственности, чтобы потом повыгоднее его продать. Вкус, запах, вид и форма их достоинств, (хотя после того что они совершили это навряд ли можно так назвать,) отпечатались клеймом в моей памяти, как и их мерзкие голоса, которые мне приходилось слушать, чтобы добыть хоть немного информации о тех обстоятельствах, в которых меня угораздило очутиться. А утром, когда этот кошмар заканчивался, меня приводили обратно в трюм к остальным рабам, давали мне фляжку с водой и пол-буханки черствого хлеба. Хотя это и больше, чем доставалось остальным, но я бы предпочла голод насилию. В одно такое утро мне разрешили немного побыть на палубе — подышать и умыться. В воде я увидела себя. На меня смотрела... девочка. Девочка! Этому телу едва ли можно было дать больше пятнадцати! Я еще больше возненавидела этих извращенцев-педофилов, но и одновременно с этим я возненавидела эту оболочку. Из бочки с водой на меня смотрела красивая длинноволосая брюнетка с большими голубыми глазами, стройная с небольшим чуть виднеющимся бюстом. Очень красивая, даже несмотря на замученность. Я возненавидела это лицо потому что будь оно невзрачным, на меня никто не обратил бы внимания. Если бы я знала, что такова будет расплата за красоту, о которой я так мечтала, за зависть, с которой я смотрела на тех, кто хоть в чем-то был милее меня, я бы отказалась от такой чести. Но меня никто не спрашивал. И так каждое утро я обессиленная приходила обратно в темный трюм и начинала плакать и молиться всем богам, в которых я до этого отказывалась верить, чтобы меня вернули обратно в мою скучную размеренную жизнь, в мое привычное тело, молилась чтобы мои душа и тело отчистились от этой грязи, пока в итоге не отключалась. После этих ночей я не могла брать хлеб в рот, с которым сотворяли такое, я не могла толком глотать воду. Мне было омерзительно.       Я не знаю сколько это продолжалось, у меня не было сил и желания акцентировать на этом внимание. Я лишь помню, как в один прекрасный день я лежала на полу, ловила глазами солнце сквозь щели в потолке трюма и на моем мокром от слез лице появилась улыбка, потому что снаружи раздался возглас: «Земля!»…