Только ты

      Ничто так не ослепляет, как чрезмерная ясность.       Хулио Кортасар. «Выигрыши».       Сны с Грейнджер ему сниться перестали, но появилась другая проблема: он стал плохо спать. Ругался на жару, но понимал — дело не в ней, в чем-то другом. В том, что Грейнджер что-то разбередила в нем и теперь это «что-то» сильно мешало. Например, мешало не видеть очевидного, хотя очень хотелось притвориться, что у Иветты просто такой своеобразный характер. Хотелось не видеть мелких, совсем незначительных деталей в ее поведении, которые не походили на ее обычное сумасбродство. Зачем ему надо было все это замечать? Пройдет время, Иветта успокоится, они снова переедут и какое-то время все будет удивительно спокойно и даже гармонично.       «Нет, теперь не будет», — он понимал, что обманывает себя, и от этого бесился еще больше. То, что раньше его не волновало, теперь отчего-то стало важным. Он все чаще думал о том, что происходит в оставленном им магическом мире. Ну зачем, зачем ему об этом думать? Жил же он все эти годы без новостей оттуда, так что изменилось теперь? Или дети. Никогда он о них не мечтал, так почему теперь измучил себя вопросом, что заставило Иветту... так поступить. Он думал об этом больше, чем ему хотелось, больше, чем было необходимо. А что толку? Только толочь воду в ступе! Он и так потратил всю свою молодость на сожаления о Лили, на то, чтобы отдать долг, защищая ее сына. Ни дня до падения Лорда он не был счастлив: вечно в борьбе с собой, в ожидании худшего, и он не хотел страдать снова! Он имел право жить так, как ему хочется. И у него же получалось! Получалось! И за это надо благодарить Иветту! Тогда с чего вдруг опять метания, сожаления и сомнения?       Что было бы, если бы он не сбежал, если бы он вернулся в волшебный мир? Пусть даже не сразу, пусть через какое-то время. Может, он не хотел уходить навсегда? И поэтому, избегая волшебных сообществ, почти не колдуя и старясь ничем себя не выдать, он все-таки оставил свое настоящее имя, будто надеясь, что однажды кто-то явится и позовет его обратно? Только вот он точно не ожидал, что этим кем-то будет Грейнджер.       Он стал подолгу задерживаться в Тупике Прядильщиков, брал больше заказов, чтобы занять голову и руки любимым делом и не думать об их с Иветтой будущем.       Он стал внимательнее присматриваться к ней. Приходилось признать — он никогда не стремился узнать Иветту по-настоящему. Она открыла ему новый мир, интересный, полный новых возможностей. Он был благодарен ей за это, но особенно за то, что она умудрялась видеть в нем хорошее, словно не замечая ни его сложного характера, ни приступов меланхолии, ни желания время от времени быть одному. Иветту точно нельзя было назвать «милой», но и это ему когда-то нравилось: ее норов, острый язычок и готовность в секунду поменять свою жизнь. Им было хорошо вместе, особенно в те периоды, когда он (не без помощи её связей) находил себе очередное интересное занятие. Правда, то, что его привлекло в ней поначалу, со временем стало раздражать: ее желание сорваться с насиженного места порой оказывалось совершенно не ко времени, а норов и остроты утомляли. И все же он вполне спокойно переносил и ее сумасбродства, и ее капризы, с удивительно несвойственным ему терпением, почти... равнодушно? Да, она его доводила, он вскипал, они ругались, но эти скандалы никогда не оставляли шрамов на душе. Не потому ли, что даже после свадьбы, даже когда от страсти у него кружилась голова, даже когда она исступленно признавалась ему в любви — даже в такие моменты он ощущал, хотя и умело игнорировал, что они — не одно целое и никогда им не будут? Так может, секрет длительности их отношений был не в его желании новой жизни и любви, и не в ее чувствах к нему, а в том, что какое-то время им вместе было просто удобно? Страсть больше не кипела в крови, новизна ощущений не будоражила нервы, так не пришло ли время им обоим признаться в этом?       Он пытался представить, что с ними будет дальше: совсем недавно он был уверен, что круговерть из переездов будет бесконечной, пока Иветте не надоест, и был готов менять города и страны, только бы не возвращаться в магический мир. Он верил, что сможет до самого конца игнорировать свое прошлое. Но сейчас… сейчас он сам не знал, чего хочет.       И начинался новый виток размышлений. Он стал нервным и злым, все больше и больше превращаясь в того самого Снейпа, которого ненавидели все студенты Хогвартса. Его раздражало странное поведение Иветты. Ее настроение менялось по сто раз на дню. Она всегда была взбалмошной, но сейчас явно вышла на новый уровень. То она требовала, чтобы он немедленно, сию секунду, взял билеты «куда угодно», то ластилась, говоря, что торопиться некуда и она с удовольствием поживет здесь еще немного.       А еще это новое зелье! Заказ был весьма выгодный, и Северус согласился, хотя и знал, почему варить его возьмется далеко не каждый. Зелье настаивалось всего-то неделю, но каждый день его надо было перемешивать и пары, исходящие от него, очень своеобразно действовали на обоняние. К тому же зелье было страшно капризным, негативно реагировало на малейшее изменение окружающей среды или магического фона, а потому в процессе приготовления применять дополнительную защитную магию было невозможно. На каждом этапе зелье имело свою консистенцию, цвет и запах, из-за этого и магловские средства защиты, типа масок, исключались. Оставалось всего пару дней, а Северусу хотелось вылить это варево и вернуть лавочнику задаток. Он измучился: все теперь пахло в сто раз сильнее; весь мир вонял — даже те запахи, которые раньше казались приятными, стали вызывать рвотные позывы. В день, когда Северус наконец-то отдал проклятое зелье, он испытал невероятное облегчение, хотя знал — до вечера эффект усилившегося обоняния останется. Еще и голова разболелась, а жара только усиливалась, доводя его до крайней точки.       От лавочника он должен был отправиться в банк, но плюнул и аппарировал в Тупик Прядильщиков, оставил деньги в тайнике и отправился домой.       Стоило войти в дом, он сразу почувствовал: что-то не так, хотя и не понял сперва почему. Он остановился, как вкопанный, а потом пошел на запах — на чужой запах. «След» вел на второй этаж, к спальне.       — Привет, как дела? — Иветта стояла возле зеркала в одном белье и красила ресницы. На него она едва взглянула.       — Кто был с тобой? — Северус подошел ближе, и чужая вонь стала почти невыносимой. Черт бы побрал это зелье! Если б не оно, не чувствовал бы запахи так остро и все можно было бы списать на то, что заходил тот самый сосед, внешностью которого пользовался Северус, как всегда пялился на Иветту, сетовал на жару и угощался холодным «Гинессом». Но с каждым шагом он чувствовал — запах исходит от кожи Иветты.       — Ты с ума сошел? — ответила она нервно и отвела глаза.       — Ответь лучше сама! — он пока контролировал себя, но только пока.       — Какие страсти, — она нервно усмехнулась и сделала шаг в сторону.       Он не сдержался, прижал ее к стене всем телом так, чтобы она не смогла вырваться.       — От тебя воняет мужиком! Признавайся!       — Тебе-то какое дело! — завопила она, и он окончательно потерял контроль.       Палочка легла в руку. Обездвиживающее, зрительный контакт и …       Он вломился в ее разум и чуть сам не закричал, чудом удерживаясь, чтобы не убить ее на месте.       Он-то считал себя особенным, исключительным. Он был уверен, что она любит его, любит, пусть коряво и неправильно, но любит! Да, он не ошибался в одном: он был нужен ей — сомнений не было! Да только как замена! Суррогат, эрзац! Жалкая подделка! Тот, другой, на которого он оказался похож, был лучше, смелее, да только не собирался отказываться ради Иветты от жены, детей и гонок. Вот к кому она так рвалась в Сильверстоун! Вот о ком она на самом деле мечтала! Вот для кого был весь это цирк с замужеством! Вот кто должен был быть на его месте! Вот кого она представляла, когда шептала ему — своему мужу! — «Только ты...»!       Северус вынырнул из ее разума и прижал палочку к ее виску. Она так и смотрела на него, широко открыв глаза, в которых читался дикий ужас. Сейчас он мог сотворить с ней все, что угодно. Наложить Империо и, пока не придут авроры, заставить ее ползать перед ним на коленях, или Конфундус, и накладывать его снова и снова, чтобы она навсегда стала тихой и покладистой женой, чтобы забыла, что мог быть кто-то, кроме мужа… Он многое мог сделать. Но выбрал Обливиэйт.       — Я уехал к родственникам в Шотландию и вернусь… неизвестно, когда вернусь, — он дышал словно через силу. — И я обещал позвонить перед тем, как вернуться. Ты можешь быть свободна и ни в чем себе не отказывать. А сейчас — спи и забудь о том, что только что было.       Она обмякла в его руках, он поднял ее на руки и уложил на кровать, накинул одеяло, бегом спустился вниз, поднялся вновь, выгреб из тайника галеоны и мелочь, взял и галеон Грейнджер — просто под руку попался, и прямо из спальни аппарировал.       Когда магловские деньги в кошельке и на кредитке подошли к концу, он был еще относительно трезв, по крайней мере настолько, чтобы, не встретив сопротивления ни властей, ни прохожих, добраться (зачем?) до «Дырявого Котла». Кажется, его там чествовали. Кто-то даже лез обниматься, кто-то дал в рожу, но может, это было потом? Когда он пил с каким-то волшебником на Косой аллее? Дальнейшее он помнил все хуже и хуже, пока возможность мыслить и чувствовать окончательно не потонули во тьме.

* * *

      — Это действительно Снейп, с ума сойти! — услышал он над своей головой и застонал.       — Да, Гарри, ты это говоришь раз сотый. Сходи за водой и антипохмельным, пожалуйста, Гарри. Ты еще на него налюбуешься, — это был голос Грейнджер. Определенно.       Что-то зашуршало, бумкнуло, раскалывая голову надвое. Он застонал.       — Потерпите, сэр. Сейчас Гарри принесет лекарство и воду.       — Где я? — слабо проговорил он.       — На Гриммо. Нечего сказать, эпичное у вас получилось возвращение, думаю, магическое сообщество еще долго вам будет его вспоминать.       — Все настолько плохо? — пробормотал он.       — Как сказать. Вы потратили уйму денег, два раза подрались, дали пару совершенно безумных обещаний, но, по словам свидетелей, обошлось без непреложного обета. В подробностях, если вам захочется, я расскажу позже.       Он снова застонал.       — Совсем плохо? — Грейнджер положила свою ладонь на его лоб, и ему стало немного легче. — Потерпите, сэр и… о нашей истории знает только Гарри, да и то в очень усеченном варианте.       — Мне делать нечего, Грейнджер, как рассказывать всем еще и это. Хотя моя репутация вчера, кажется, и без этого погибла, но усугублять не хочется.       — Вы можете острить, значит, дело не безнадежное. Но что с вами случилось, зачем вы так…. напились?       Он едва покачал головой, показывая, что говорить об этом не намерен.       — Вот, — Поттер ворвался в комнату и протянул лекарство Грейнджер.       — Не пялься, — прошептала она.       — Я зайду попозже, — Поттер снова исчез.       Только вот Поттера ему для полного счастья не хватало!       — Ну же, сэр, попробуйте сесть, — Грейнджер протянула ему руку.       Он сел сам, хотя комната и зашаталась, а содержимое в желудке резко устремилось наружу. Северус выхватил из рук Гермионы склянку и моментально выпил лекарство. Комната перестала кружиться, желудок успокоился, и в голове немного прояснилось.       — Я могу вам чем-то помочь?       — Дайте мою палочку, или я ее потерял? Сломал?       — Нет, она была при вас, когда… — она протянула ему палочку.       — Как я вообще тут оказался? — с этого стоило начинать. Не мог уже он сам сюда прийти! Или мог?       — Вы использовали галеон, — ответила она и добавила: — Я не ожидала, что он еще у вас.       — Не ожидал, что он при вас даже ночью, — ответил он резче, чем собирался.       — Было не так уж и поздно, и он был при мне по чистой случайности. Я его… В общем, он был в кармане. Я не думала, что мы еще встретимся.       — Мне надо в ванную, — он встал, чуть покачнулся, но устоял. — Мы на втором этаже?       — Да, вас проводить?       — Увольте, — он постарался выйти со всем возможным достоинством и очень наделся, что, вернувшись, не обнаружит в комнате Грейнджер. Зря.       Она стояла около окна и сосредоточенно изучала улицу.       — Вас разве не ждут дома? Муж, дети?       — Дети тут, а Рон скоро приедет.       — Только не говорите, что он приедет, чтобы посмотреть на меня.       — Боюсь, для него это тоже будет сюрпризом, — она улыбнулась. — Пожалуйста, не сбегайте. Все действительно рады, что вы живы. Подарите нам всего один день.       Уйти было бы самым правильным решением, но тогда бы пришлось лицом к лицу столкнуться с проблемой, что делать с Иветтой, что делать со своей долбанной жизнью. И если уж он так позорно выдал себя, то почему бы не использовать эту ситуацию? Почему б не остаться здесь, а Иветта пусть делает, что хочет. Достаточно послать ей документы на развод почтой.       — Хорошо, — он на всякий случай скорчил кислую физиономию. — Раз вы просите…       — Спасибо. Я вас оставлю. Спускайтесь вниз, как только… как только сочтете это возможным.       И она ушла.       Северус осмотрел себя снова. В ванной он уже попытался привести одежду в пристойный вид. И джинсы и футболка выглядели так, будто он пережил пару катастроф планетарного масштаба, и отказывались реагировать и на очищающее, и на Репаро. Хорошо, дырки на джинсах приходились на приличные места и можно было сделать вид, что так и задумано, но футболку хотелось сменить невероятно. Он осмотрелся, взял со стола салфетку, трансфигурировал ее в простую белую футболку. Получилось неплохо. Он переоделся, оставил старую футболку на диване и огляделся. Он не любил этот дом, хотя бывать здесь ему приходилось часто: кажется, сто лет прошло со времен Ордена Феникса… Эта комната когда-то давно вроде бы была комнатой брата чертова Сириуса Блэка или нет? Сейчас ничего в этом доме (насколько он успел заметить) не напоминало о Блэках, хотя — неизвестно, возможно, Поттер в какой-нибудь комнате и устроил мемориал — с него станется!       Северус еще немного постоял у окна. Как она сказала? Спускайтесь, когда сочтете возможным? Неужели она понимала или подозревала, что он чувствовал? Да ну! Вряд ли. Откуда ей, лучшей ученице, любимице всех учителей, подруге самого Поттера, счастливой матери и так далее, и тому подобное… неважно, откуда ей знать, что он чувствует? Не стоит придумывать качества, которых у нее нет, — это лишнее.       Он глубоко вздохнул. Легче было сигануть с моста в холодную Темзу, чем спуститься сейчас ко всем этим людям, которые ненавидели его при жизни и почитали как героя, полагая умершим. Он не был тем, кем они его считали, он не был ни героем, ни трусом, ни… Только вот захочет кто-нибудь из них узнать, какой он на самом деле? И надо ли это ему самому?       Раньше он бы сбежал, даже не подумав сожалеть об этом, но, видимо, что-то Иветта в нем изменила. От нее он заразился верой в то, что все как-то образуется и будет хорошо. Раньше или позже, так или иначе.       Он усмехнулся, открыл дверь, остановился на секунду, а потом спокойно зашагал по коридору. Предстоял второй тур «эпичного» возвращения.