Хороший выбор слов

Рука Манты лежала у неё на затылке, пальцами вплетаясь в волосы; во сне они были мягкими, душистыми, как после ванной, пахли жасмином и сиренью, ладони были белыми и гладкими, а пальцы – без мозолей. Не болели обгоревшие шея и плечи, не ныли натруженные за день мышцы, не саднили сбитые колени, на которых сейчас стояла Аделаида, упираясь ладонями в бедра Манты. Ежесекундно её тело пронзало сладкой судорогой, исторгая из горла хриплые стоны; одновременно хотелось сжать ноги, и развести их шире, но длинные щупальца из тени держали её крепче любых кандалов. Одни обвивали её туго, будто побеги вьюнка, пока другие гладили, скользили по коже, щекотали, забираясь ей между ног. Словно пальцы и язык умелого любовника, они ласкали влажные, набрякшие складки, играли тугим бугорком плоти, от прикосновений к которому Аделаида выгибалась, впиваясь пальцами в тело Манты; она сжимала крепко, до ломоты в руках, запуская ногти в белую, цвета китовой кости, кожу, однако на теле духа не оставалось ни синяков, ни царапин, а сам он хранил молчание; только в глазах Манты отражалась темнота глубинных вод и грозовое небо. Лицо его напоминало маску с застывшей на нем улыбкой; не трепетали крылья носа на выдохе, не рвались из груди стоны. Вильям, когда Аделаида проделывала с ним подобное, обычно метался и бился под ней, словно она вытягивала из него душу, сыпал признаниями в любви и проклятиями, а губы Манты даже не дрогнули, и это подстегивало девушку быть с ним грубее, напористее. Упираясь коленями в песчаное дно, Аделаида обхватывала его член губами, вбирала в рот, позволяя ему скользить по своему языку, пускала за щеку, губами пересчитывая набухшие вены, оплетающие стоящий торчком член, будто плющ – колонну. Она смотрела на Манту снизу вверх, стараясь не мигать, но глаза щипало, под веками рождались звезды, когда черные отростки, сплетенные из ночной темноты и тени гладили ее промежность, нежно, словно касаясь лепестками роз. Аделаида дернулась, сжимаясь, чувствуя, как узкое щупальце пробралось ей между ягодиц и легло ровно посреди половинок как шелковая лента. Два других теневых побега оплели ее груди, дерзко торчащие крупными красноватыми сосками; когда щупальца сжались, хлестнув острыми кончиками по затвердевшим соскам, Аделаида подавилась криком. В то же мгновение ладонь Манты надавила ей на затылок, дух подался нагими бедрами вперед, проникая почти до упора, и девушка расслабила горло, стараясь принять его полностью. С Вильямом было легче, его никогда не хватало надолго, и Аделаиде легко удавалось «прикончить» его одним ртом, но Вильям и не был повелителем теней, проводником темной магии, духом-наставником, практически богом. С Вильямом было легко; он беспрекословно признавал главенство Аделаиды, зачастую смотрел на нее тем глупым, щенячьим взглядом, как тот чумазый парнишка, с которым Аделаида распрощалась на пирсе. А Манта смотрел на девушку так, что у нее слабели колени и замирало сердце; быть с Мантой – все равно что пытаться удержать расплавленную сталь в голых ладонях, но ведьмы издревле подчиняли себе духов, а Аделаида мнила себя если не опытной ведуньей, то весьма знающей женщиной, и полагала, что все мужчины одинаковы, будь они хоть тысячу раз духами. То, чего не добиться чарами, можно получить другими умениями; если Манта её захотел, то, значит, и другие человеческие черты ему не чужды. Улыбка Манты стала чуть шире; цепко удерживая Аделаиду за волосы, зажатые в кулаке, он принялся толкаться в горячий девичий рот. Девушка постаралась расслабить горло, вытянула губы, туго смыкая их кольцом; уши закладывало тишиной, она давила на виски. Сквозь толщу безмолвия едва пробивалось ее собственное сердцебиение и далекое эхо пения китов. Аделаида принимала Манту в себя полностью, едва не вжимаясь лицом в его гладкий, безволосый пах; от духа пахло солью и подгнившими водорослями, на вкус его кожа горчила, отдавала морской водой. Манта проникал в неё так глубоко, что становилось трудно дышать, от щупалец, ласкающих её между ног, по телу растекался жар, словно по венам вместо крови перекатывалось кипящее масло. Аделаида зажмурилась, обхватывая бока морского черта и, чуть отставив зад, захлебнулась, захрипела, когда он глубже вогнал член ей в рот, а после, отстранившись, провел головкой ей по губам, и Аделаида облизнула её, словно сахарный леденец. Теневое щупальце ущипнуло девушку за сосок, с силой оттягивая, пока другие отростки мяли ее бедра и ягодицы; тонкий отросток двигался между ягодиц, а не меньше десятка темных побегов двигались между её раздвинутых ног, не проникая внутрь, хотя Аделаида алчно двигала бедрами, стараясь насадиться, но бесполезно: тьма заставляла её гореть, хотеть большего, однако того самого желаемого давать не спешила. Девушка возмущенно застонала, но стон её затерялся в морской глубине, а Манта медленно раздвинул губы в понимающей улыбке, и меж его бледных губ показались острые, как у акулы, зубы. – Я даю тебе так много, а тебе всегда хочется большего, – заметил дух, качая головой; черные волосы морского черта двигались под водой, точно щупальца актинии. – Жадность – один из опаснейших пороков, Аделаида. Девушка в ответ мятежно сверкнула глазами; она бы нашлась, что ему сказать, не будь у неё во рту его члена. Ладонь Манты переместилась с затылка Аделаиды на ее макушку, гладя нежнее, чем набегающая волна, и она прикрыла глаза, трепеща ресницами. – Обычно я далеко не так щедр со смертными, – продолжал дух, – но тебе я готов предложить особый мой дар. Только хватит ли тебе сил справиться с ним? Резко распахнув веки, Аделаида устремила решительный взгляд в лицо Манты, хранящее всё то же насмешливо-безмятежное выражение. Он думал, что она не захочет? Испугается? Вместо ответа девушка качнула головой, вбирая в себя член на половину и щекоча его кончиком языка; в тот же миг глаза морского черта вспыхнули красным, как пара раскаленных углей. – Ты сама напросилась, – усмехнулся дух недобро, и хватка на волосах Аделаиды стала в разы крепче; грубо дернув её за намотанные на кулак локоны, Манта принялся вбиваться в мягкий, податливый рот, брал девушку безжалостно и жестко, не давая даже застонать. Щупальца, еще недавно нежившие тело Аделаиды, стянули её тело сотней пут, больно врезаясь в кожу; захлестнув запястья, тьма с силой отвела руки девушки в стороны, отрывая её ладони от тела Манты, свели их за спиной, выворачивая плечи, другой отросток, крепкий, словно кожаный ремень, обхватил шею, а груди стянуло так, что от боли перед глазами Аделаиды заплясали красные точки. Щупальца двигались у неё между ног парой толстых ленивых змей, размазывая по набрякшим створкам липкую влагу; когда одно из них попыталось ввинтиться ей в зад, Аделаида булькающе захрипела, сжимаясь. – Ну-ну, не трусь, – тонкие, прохладные пальцы Харона похлопали её по щеке, под которой лежал его член, – это совсем не так страшно, как кажется, а немного боли еще никому не повредило. Глаза девушки зло сузились; она охотно сказала бы духу какую-нибудь дерзость, однако он не дал ей и секунды, чтобы собраться с мыслями, не позволил освободиться из плена или отстраниться. Щупальце, сотканное из мрака, толкалось в неё, стремилось заполнить её полностью; два других оттягивали складки между её раздвинутых бедер, размазывая влагу, что-то большое и твердое упиралось в нее, и у Аделаиды заболел живот при мысли, что ей придется принять это в себя целиком. Оно казалось больше, много больше того, что девушка была способна выдержать, но Манта со смешком погладил её по щеке, оттягивая. – Я не дам тебе того, что ты не сможешь вынести, – пообещал дух прежде, чем в его глазах вновь зажглось пламя, а тьма вторглась в тело Аделаиды с двух сторон, от чего она выгнулась, давясь родившимся в груди криком, который едва не разорвал ей горло. Внутри было тесно и горячо до боли, но именно от этой боли у Аделаиды кружилась голова и темнело в глазах, из-за неё удовольствие накатывало сильнее. Она уже не сжималась, чувствуя движение отростков в себе, а тянулась к щупальцу, двигавшемуся у неё в заду, подавалась бедрами к отростку, мерно толкавшемуся в её лоно, не забывая насаживаться ртом на член Манты. Тьма окружила её со всех сторон, как будто в воде разлились чернила, отростки мяли груди и тянули соски, беззастенчиво тискали зад. Лицо Манты исказилось любовной мукой, как и у всякого мужчины, находящегося на пике плотского наслаждения, и Аделаида мысленно возликовала, возомнив, что в этой схватке победа осталась за ней, но задрожала, стискивая тьму в себе, когда дух наклонился к её лицу. В глазах морского черта плескалась чернота, и Аделаида, которую разряд удовольствия пронзил подобно молнии, заколотилась в своих оковах; одновременно с этим Манта излился в неё, и в рот ей хлынуло не мужское семя, а морская вода и желчь. Девушка подавилась, закашлялась, влага, пахнущая кровью и гнилым деревом, пошла у нее носом; Аделаида, отплевываясь, повалилась на песок, уперлась в дно ладонями; на локтях и запястьях темнели следы от пут, с каждым мгновением наливавшиеся лиловато-багровым. По внутренней стороне бедер текло, капало на песок; сквозь упавшие на лицо волосы и мутную пелену, застлавшую глаза, Аделаида посмотрела на Манту; тени полоскались за его спиной, волосы шевелились, словно змеи, оплетающие его голову. Резкие слова рвались с языка, но вместо брани и проклятий изо рта Аделаиды хлынула черная, вязкая слизь, пахнущая как полежавшая на солнце рыба. Девушка принялась яростно отплевываться, тереть губы кулаком, но слизь продолжала идти, поднимаясь гейзером откуда-то изнутри; тело свело судорогой, и девушка, захлебываясь, повалилась на песок. В глотке булькало и хлюпало, Аделаида испугалась, что сейчас захлебнется этой черной, гнилостной жижей, когда вдруг почувствовала, как что-то распирает ей живот. Это нечто перекатывалось под кожей, растягивало и вспучивало, росло и ширилось, и Аделаида с ужасом смотрела, как ее кожу пришивало черными венами. Она хотела закричать, но даже такая малость ей была недоступна: горло вновь перехватило, и что-то тугое поползло вверх, проталкиваясь к её рту. Вместо крика из её распахнутого, перекошенного от страха рта вырвались клубы темноты; чернота ворошилась у неё между ног, выбиралась из её лона, пока её чрево набухало всё больше и больше. Аделаида загребала руками песок, колотила кулаками по дну, пыталась сдвинуть ноги в слабой надежде помешать теням появляться на свет, но Манта, внезапно оказавшийся перед ней, мягко удержал её за колени. Аделаида смотрела на него сквозь слезы с болью, ненавистью и обидой. Зачем он сделал с ней такое? За что? Почему?! Она продолжала исторгать из себя мрак, который растягивал живот, угрожая разорвать девушку, как тряпичную куклу; Манта наблюдал за ней с веселым любопытством. Аделаида корчилась на песке, рожденные ею тени закружились хороводом вокруг неё, а морской черт сидел у раскинутых ног девушки, наблюдая за появлением тьмы из её тела. – Ах, Аделаида, – улыбнулся Манта в ответ на её взгляд, – неужели ты думала, что силу получить так просто? А сколько тщеславных мыслей рождалось в твоей голове… – он вздохнул. – Иногда я забываю, что ты всего-навсего человек. Аделаида зашлась беззвучным криком; тень, вырвавшаяся из её рта, взвилась вверх, вслед за ней сразу же потянулась и вторая; вспухший живот никак не хотел опадать. Девушка корчилась на песке, бережно удерживаемая руками Манты; когда она принялась исступленно раздирать ногтями собственный живот, тени перехватили её за руки, а морской черт укоризненно погрозил пальцем: – Не нужно этого. Ты же не хочешь, чтобы у твоих друзей возникли вопросы? Им не нужно знать о нашем маленьком ритуале. Теперь ты не просто последовательница темной магии, но и мать теней, и порожденная тобой тьма не оставит тебя. А теперь просыпайся, Аделаида. Просыпайся. Тебе и твоим детям пора отдохнуть.