Хороший выбор слов

Лоренза не сопротивлялась; не плакала, не молила о прощении, хотя от страха, жары и тугого корсета кружилась голова, а во рту было горько от подкатившей к языку желчи и глухого отчаяния. Матроса, который бросился на смуглого чернобородого пирата, схватившего Лорензу за руку, убили прежде, чем он успел сделать несколько шагов. Кровь растекалась по палубе, словно пролитое вино, багровые брызги были незаметны на тёмном бархатном подоле. Лоренза покачнулась, но чьи-то жёсткие пальцы удержали её, не позволяя упасть вслед за погибшим матросом, поволокли прочь не как благородную даму, а будто провинившуюся служанку или слишком упрямую лошадь. Ноги заплетались, путались в тяжёлых многослойных юбках, в голове было пусто, как в прохудившемся котелке; итальянка пустым, потухшим взглядом окинула стоящую на коленях команду корабля и прикусила нижнюю губу до крови, не увидев среди них капитана. В воздухе пахло порохом, дымом и солью, чужая речь звучала не громче плещущихся за бортом волн, а собственные шаги казались оглушительными; Лоренза беспомощно оглянулась на людей, которым доверили её жизнь. Девушку обязались защищать и доставить в целости и сохранности жениху, а вместо этого они, окровавленные, раненые, раболепно склонившие головы перед пиратами, не смели даже смотреть ей вслед. От предчувствия неминуемой беды у итальянки подкосились колени, но её подхватили на руки, подняли в воздух, и девушка уронила голову на плечо мужчины, едва не теряя сознание. Карты предрекли ей перемены, но Лоренза и подумать не могла, что всё в её жизни обернётся именно так. Девушка думала, что речь шла о её замужестве, о том, что её девичеству ппридёт конец и в колониях она будет вести жизнь респектабельной замужней дамы, супруги губернатора; каждый вечер Лоренза раскидывала карты, надеясь узнать что-нибудь о своём женихе, понять, будет ли их жизнь счастливой и благополучной, однако карты не давали прямого ответа. Гадания всегда говорили весьма противоречиво и размыто, и их обещания перемен поначалу не насторожили девушку, однако, когда несколько раз подряд ей выпали Смерть, Повешенный и Башня, Лоренза встревожилась. Карты предупреждали её, сулили конец старого и начало нового, прозрение и расставание, полный крах и очищение души, и итальянка убеждала себя, что всё это ждало её в колонии, которой предстояло стать Лорензе домом. Однако они настигли её в море, за много миль от берега и ждущего её жениха. Пираты атаковали со стремительностью коршунов, быстро взяли корабль на абордаж и подавили сопротивление команды; запершись в каюте вместе со служанками и дуэньей, Лоренза слышала крики, лязг клинков и грохот выстрелов. Пока её молоденькая, насмерть перепуганная горничная и донна Инесс молились, стоя на коленях и вцепившись в одно распятие, Лоренза сжимала в холодеющих руках колоду таро и винила себя, что неправильно истолковала их значения. Если бы она всё поняла верно, то смогла бы как-нибудь всё исправить, предотвратить, но в итоге оказалась совершенно бесполезной. Девушка презирала себя за слабость; казалось, что если бы её не было на борту, то пираты и не обратили бы внимания на неприметный корабль, плывущий с дипломатической миссией. Что теперь с ней будет? За Лорензу потребуют выкуп? Едва ли жених захочет получить женщину, побывавшую в плену у пиратов. Родители?.. Отцу опозоренная Лоренза тоже не нужна; даже если она вернётся домой, у неё будет одна дорога – в монастырь. Такой жизни итальянка не хотела; впрочем, её сердце бунтовало и против замужества, однако девушка не нашла в себе сил противиться воле отца, и сейчас у Лорензы не было иного выхода, кроме как подчиниться. Но она могла бы попытаться вырваться, прыгнуть за борт, чтобы найти в морских водах спасение от унизительного плена; многие на её месте поступили бы именно так – участь девушек, угодивших в плен пиратов, была незавидной, но Лоренза не отважилась на самоубийство. Жизнь – это борьба, не так ли? Лоренза была готова бороться; не ради своей семьи или жениха, которого она ни разу не видела, а ради себя самой. Священники могли сколь угодно проповедовать о сохранности чистоты души от поисков варваров и еретиков, но итальянка полагала, что её собственная душа – это только её забота, и больше ничья. Тело, может, и беззащитно перед пиратами, но сознание её, её душу и разум они не получат. Карты, спрятанные в рукаве, успокаивали; без них Лоренза почувствовала бы себя совсем одинокой, но девушку никто не стал обыскивать. Её перенесли на другой корабль под тёмными парусами и отнесли на нижнюю палубу, в каюту, бывшую не больше кроличьего садка. Грубо сколоченный ящик заменял стол, вместо кровати был подвешенный к потолку гамак, а через крохотное круглое оконце в каюту заглядывало небо. Лоренза пыталась придвинуть ящик к стене: она хотела убедиться, что с членами экипажа всё хорошо, что их оставили в живых и взяли в плен для выкупа, тешила себя надеждой, что капитан жив и что набожная донна Инесса не пострадала и скоро будет рядом с ней, но ящик был слишком тяжёлым, девушка только занозила ладони и, обессиленная, упала на пол в ворохе вздувшихся пузырем юбок. Слёз не было, однако рыдания рвали грудь, Лоренза задыхалась, раздирая ногтями жёсткий корсаж; неизвестность пугала куда сильнее жёстких пальцев и полных жгучей ярости глаз пирата. Хотелось спросить совета у карт, но итальянка не осмелилась достать колоду. Она знала, что турки, как и католики, считали всякое гадание грехом, и девушка, несмотря на разъедающую сердце тревогу, обратилась за помощью к молитве. В спасение не верилось, но знакомые с детства слова успокаивали, унимали бушующий в груди шторм. Лоренза молилась горячо о спасении людей, несправедливо пострадавших из-за алчности пиратов, о донне Инессе, о служанке, за которую никто не заплатит выкуп. Страшно было даже подумать, что пираты сделают с бедной девушкой. Что, если после неё настанет черёд и Лорензы? Итальянка воинственно сжала зубы, до боли зажмурившись. Она не допустит надругательства над собой, не позволит уничтожить себя окончательно. Лорензе приходилось быть покорной и слабой, но теперь она ясно видела, что ей нужно быть стойкой и сильной, чтобы выдержать всё, что готовила для неё судьба. Итальянка поняла, что они отплывают, только когда в окошке промелькнули горящие мачты; девушка отвернулась, стараясь не думать о том, что на корабле могли остаться люди, и вздрогнула, заслышав лязг отодвигаемого засова. Дверь приоткрылась, впуская человека; Лоренза не разглядела его лица, не поймала его взгляда: он прошмыгнул быстрее крысы, поставив на ящик плошку с водой, кусок сухого хлеба и миску с солёной рыбой и парой долек апельсина. Не позволив девушке сказать и слова, человек вышел; скрипнула дверь, засов встал на место, отсекая Лорензу от остального мира. Она вновь оказалась заперта; уже не невеста губернатора, а рабыня, захваченный трофей. Неужели её продадут на невольничьем рынке, словно кобылу?! От дурноты, навалившейся шквальной волной, в глазах потемнело и заложило уши; Лоренза уронила ослабевшие руки на колени. Напрасно она роптала на судьбу, зря не принимала жениха; не верилось, что корабль пиратов мог привести её к счастью. Тянулись дни, похожие один на другой, будто горошины из одного стручка. Лорензу не выпускали из каюты, несколько раз в день приносили еду, меняли масло в светильнике, не пытались заговорить или прикоснуться, но девушку это ничуть не радовало – такое затишье обещало неминуемый ураган, и бесконечно тянущиеся часы и минуты итальянка проводила в метаниях и горьких мыслях о своей судьбе. Она ужасно устала от неизвестности, устала от моря и раскачивающегося под ногами пола, от платья, которое будто приросло к телу; хотелось принять ванну, переодеться, ступить, наконец, на твёрдую землю, но они все плыли и плыли. Лоренза бы с радостью хотя бы поднялась на верхнюю палубу, но гордость не позволяла просить своих тюремщиков даже о такой малости. И показываться им лишний раз на глаза было опасным; кто знает, что придёт в голову мужчинам, месяцами пропадающим в плаваниях. О судьбе донны Инесс и горничной Марии Лоренза ничего не знала, и карты молчали, словно утаивая что-то от девушки. Неизвестность, тёмная каюта, одиночество и безысходность, затягивающие, словно болото, сводили с ума; неужто остаток своих дней ей предстоит провести в море? Неужели её похитили только для того, чтобы запереть здесь? Лоренза корила себя за трусость и слабохарактерность; она могла бы закончить всё ещё в тот день, когда пираты захватили корабль, нашла бы упокоение в морской пучине, но даже и не думала противиться захватчикам, пошла за ними покорно, словно жертвенный барашек. Теперь расплачивалась за это. От тоски пропал аппетит; Лоренза не притрагивалась к еде, пила только воду, коротала дни, лёжа в гамаке, витая в тумане полусна. Её прежняя решимость таяла льдинкой на солнце; зачем бороться? Она всё равно ничего не сможет сделать; её столько лет растили под стеклянным колпаком, подобно тепличному растению, готовили из неё безропотную смиренную жену для полезного её семье человека. Глупо было надеяться, что Лоренза, слабый изнеженный цветок, сможет вынести тяготы плена. Несколько суток подряд девушка провела в забытье; не хотелось уже даже воды, не осталось сил открыть глаза и подняться с гамака. Засыпала и просыпалась Лоренза одинаково уставшей. Глухо, будто доносясь из-под воды, звучали шаги и чья-то резкая речь, что-то прохладное, похожее на капли дождя, окропило бледные щеки Лорензы; девушка поморщилась, скривилась, когда на лоб ей плеснуло обильнее и струйки, огибая, сбежали вниз по её лицу, затекая за воротник платья. Ресницы дрогнули, приподнимаясь, итальянка, ослабевшая, чуть приподняла голову и увидела склонившуюся над ней Марию. Горничная осторожно тряхнула девушку за плечо. – Просыпайтесь, госпожа, – Мария помогла Лорензе сесть, заботливо придержала за плечи, когда она не устояла на нетвердых ногах. Лоренза навалилась на служанку, счастливая просто видеть её лицо. – Вставайте, госпожа, вставайте, ну же. Совсем зачахли здесь без меня. Животные, – прошептала горничная, наклонившись к самому уху итальянки, – разве можно так обращаться с благородной дамой? – Что ты там бормочешь? – рявкнули за спиной Марии, которая настороженно сжалась как кошка и дико, словно лань, округлила глаза. – Хватит шептаться! Умой её да переодень, а потом проследи, чтобы она поела. Не везти же её во дворец полудохлую. – Слышали, моя госпожа? Мы с вами попадём во дворец, – храбрясь, пропела Мария; она распустила шнуровку на спине Лорензы и помогла снять опостылевшее платье, тяжелое, словно рыцарский доспех; оставшись в одной сорочке, девушка с наслаждением потянулась, повела плечами, чувствуя себя так, словно удерживающие её оковы лопнули и за спиной выросли крылья. Она не сразу поняла, что в каюте они не одни: стоящий на пороге мужчина с чёрной окладистой бородой и в причудливо накрученном на голову красном платке придирчиво рассматривал раздетую итальянку, прищелкивая языком. Тихо вскрикнув, Лоренза стыдливо прикрылась, прячась за спину Марии; мужчина пренебрежительно хмыкнул, оглаживая свою бороду. – Живее, девушка, живее. Не трать время попусту, – он шагнул к Лорензе, оттесняя от неё служанку, и бесцеремонно развернул к себе спиной, оглядывая итальянку со всех сторон. Девушка была слишком слаба, чтобы сопротивляться, но румянец ошпарил щеки, руки потянулись прикрыть грудь, но мужчина хлопнул её ладонью по пальцам. На его лице не отражалось ни восхищения, ни похоти; причмокнув губами, он подтолкнул Лорензу к Марии. – Худосочная какая. И бледная. Она часом ничем не хворает? Я не могу привезти в подарок султану больную девицу. – Моя госпожа здорова, – подбоченилась Мария, – это вы её едва не уморили своим обращением! – Поговори мне ещё, – огрызнулся пират, прищурив правый глаз, – это она благородная, а с тобой носиться я не обязан. Всыплю плетей и продам на рынке. Даром, что за тебя никто больше, чем за паршивую ослицу не даст. Подготовь её. К вечеру мы должны быть в городе. Мужчина вышел, прикрыв за собой дверь, и Мария засуетилась вокруг Лорензы. – Ну, вот и конец нашему путешествию. Вы рады, госпожа? Наконец-то мы сойдем с этого корабля! Видит Бог, я так соскучилась по земле, готова каждый свой шаг по ней сопровождать поцелуем. А вы что же, госпожа? Ну же, улыбнитесь, этот кошмар закончился! Всё будет хорошо, вот увидите! – Этот человек… – голос Лорензы звучал сипло, как после простуды. – Он сказал, что мы идём… во дворец. Зачем? – Нас привезли сюда как… – служанка замялась, отводя глаза. Стащив с итальянки несвежую сорочку, она подтащила ближе ведро с водой. Ополоснув спину Лорензы, Мария принялась деловито растирать, и девушка зажмурилась от удовольствия. – Отныне мы их собственность, госпожа, – слова Марии сочились ядом, – нас, добрых католичек, собираются преподнести в подарок султану. Поэтому мы идём во дворец. Как лошадей, как племенных кобыл поведут, прости меня, Господи! – Где донна Инесс? – спросила Лоренза, но горничная сделала вид, что не расслышала её. – Меня загнали в грязный трюм, где и без меня женщин и девушек набилось будто сардин в бочке. Я им говорила, я пыталась их убедить, что моё место рядом с вами, но они меня не послушали. И видите, что случилось?! Ничего, госпожа, ничего… Когда султан узнает, кто вы и откуда, он вернёт вас домой, я уверена. Господь не оставит нас в трудную минуту. Мария продолжала щебетать, убеждая скорее себя, чем Лорензу; с какой стати султан должен распрощаться со своим подарком? Разве не будет это неуважение к дарителю? Должно быть, очень почётно получить в дар девушку из благородной семьи. Будь у Лорензы немного больше сил, она бы рассмеялась. Или заплакала. Но пока итальянка могла только стоять, держась за плечо служанки, пока она мыла её волосы. Вместо старого платья Лоренце дали другой наряд, более удобный и легкий: шелковую тунику, кисейную юбку, а поверх – лиловый, вышитый серебром кафтан; волосы госпожи Мария заплела в несколько кос и уложила узлом на затылке. После обеда, состоящего из хлеба и куриного бульона, Лоренза почувствовала себя почти живой; ей не терпелось покинуть душную каюту и подставить лицо ветру, однако память о том, что она уже даже не пленница, а рабыня, чья-то собственность, будто корова или собака, вбивалась шипом в затылок. Это дома Лоренза была знатной дамой, а здесь она – никто, её жизнь измеряется горстью золота. Осознавать это было мерзко, и ещё противнее стало от того, что никак это было не исправить. – Вот вы и готовы, госпожа, – грустно улыбнулась Мария, но нахмурилась, когда Лоренза наклонилась к старому платью, лежащему на полу, и выудила из складок завернутую в платок заветную колоду. Воровато оглянувшись на дверь, служанка схватила итальянку за запястье. – Не нужно, госпожа, оставьте это. Ещё дома это ваше увлечение не одобряла, а вы хотите во дворец султана их пронести. – Они мне нужны, – возразила Лоренза, прижимая карты к груди. Это единственное, что осталось у неё от прошлой жизни, и девушка была не готова с ними расстаться. Мария тяжело вздохнула, поджав губы, однако спорить не стала. Вместо этого она помогла Лорензе облачиться в накидку, поверх которой накинула плотный плащ с капюшоном, полностью скрывший её лицо. Придерживая Лорензу за руку, горничная повела её к двери. Сердце бешено заколотилось; там, за стенами каюты, на чужом берегу итальянку ждала совсем другая жизнь. – Идемте, госпожа, смелее, – подбодрила её Мария, дрожа, словно воробушек; девушка сжала руку верной служанки, чувствуя себя так, словно готовилась шагнуть с обрыва. Они помедлили на пороге, собираясь с силами, но, когда на лестнице показался чернобородый мужчина, недавно рассматривавший Лорензу, будто вещь, девушки, низко опустив головы, направились наверх. Лоренза вдохнула свежий морской воздух полной грудью, запахи порта и набережной показались ей слаще аромата роз. Девушка невольно улыбнулась, подставляя лицо ветру, прикрыла глаза, чувствуя, как он ласкает сомкнутые веки. После стольких дней взаперти итальянка казалась себе птицей, расправившей крылья, ещё немного – и она взлетит высоко, к самым облакам, свободная и лёгкая, однако безжалостная рука, сжавшая её плечо, придавила девушку к земле. Их с Марией провели по палубе, свели по трапу вниз, к поджидающей их карете, заряженной парой гнедых лошадей. Из-за глубокого капюшона Лоренза почти ничего не видела, но слышала ржание лошадей, плеск воды, грохот и стук, сотни голосов, сливающиеся в один гул. Безрассудная мысль ударила в голову с силой и яростью пушечного ядра: что, если обратиться к кому-нибудь за помощью, сказать, что её удерживают силой? В Стамбуле наверняка есть итальянские купцы, вдруг кто-то из них знаком с родней Лорензы? Девушка стиснула немеющими пальцами ладонь Марии, несмело шагнула в сторону, хотела закричать, но язык будто отнялся, а горло перехватило болезненным спазмом, и с пересохших губ сорвался только тихий стон. Итальянку буквально впихнули в карету, вслед за ней втолкнули и Марию; девушки упали на сидения, и уже через мгновение дверца за ними захлопнулась. Карета качнулась и покатилась по мощеной дороге, трясясь и подпрыгивая. Лорензе показалось, что её сердце раздавило под колёсами кареты; всё кончено. Не выпрыгивать же ей из кареты на ходу; а если и выпрыгнет, то куда ей бежать? Далеко уйти не позволят и наверняка накажут строптивую рабыню; девушка прижала сплетенные пальцы к губам. Заплакать бы, но слез почему-то не было, только боль, раскалывающая голову изнутри, и давящее чувство в груди. Рядом тихо захныкала Мария; горничная всё это время держалась, даже поддерживала Лорензу, защищала её от пирата, распорядившегося девушками точно своими вещами, а итальянка даже не догадалась подумать о том, что горничной тоже может быть нелегко. Они обе так далеко от дома, оторваны от всего, что им дорого, абсолютно одни в чужой стране, едут навстречу неизвестности. Лоренза, скинув с головы капюшон, обняла Марию за плечи; служанка, замерев, обратила к ней ошеломленное, мокрое от слез лицо. – Что вы, госпожа?.. – Не плачь, Мария, – итальянка постаралась улыбнуться, – всё будет хорошо, ты сама говорила. Кто знает, может, султан влюбится в меня с первого взгляда и оставит ради меня свой гарем. – Султан – это вам не какой-то губернатор из колонии, – фыркнула Мария, несколько повеселев, но всё так же дрожала, цепляясь за Лорензу. Они тихо ехали по городу, словно с визитом или на прогулку, итальянка жалела, что поездка не может длиться столько же, сколько и плавание до Стамбула; унизительный момент вручения Лорензы как подарка османскому султану никак не оттянуть. Девушка прижала ладонь к груди; там, за корсажем, были спрятаны карты. Она боялась, что во дворце их отнимут, и собиралась прятать их столько, сколько получится. Это не просто колода гадальных карт, это – часть Лорензы, отражение её дара; без них она станет совсем беспомощной и слепой, как новорождённый котенок. У итальянки затекли пальцы, которые судорожно стискивала Мария; ни одна из них не решилась отодвинуть занавеску, взглянуть на улицу сквозь ажурные решётки. Под цокот копыт и стук колёс девушки тряслись в карете, и когда она начала замедлять свой ход, дружно затаили дыхание и испуганно переглянулись. Мария сглотнула, бледнея, паника гейзером поднималась в груди Лоренцы; она вжалась спиной в спинку сиденья, позабыв слова всех молитв, которые когда-либо знала; все равно они бесполезны и сейчас не помогут. Дверь кареты открылась, Мария шарахнулась в сторону, налетев спиной на Лорензу; итальянка, укрытая своей горничной словно щитом, не видела, кто открыл карету, но слышала пронзительный, гнусавый голос: – Живее, живее, выходите, девушки. Нечего рассиживаться! – Потише, – прогрохотал знакомый бас, – эта девица благородных кровей, подарок самому султану Мурад хану! – Не до подарков сейчас падишаху, не до подарков. Горе во дворце, во всей Османской империи горе – шехзаде Хасан погиб. Какие тут могут быть девушки, если повелитель в скорби и глубокой печали? В гарем им дорога, в гарем, и точка! – Я не хочу в гарем, – прошептала лихорадочно Мария, – лучше на кухнях прислуживать или в прачки податься, чем в этот гарем! – Смелее, – улыбнулась Лоренза; дворец в трауре, значит, султану сейчас явно не до новых рабынь. Может, это и не значило, что девушки в безопасности, однако это позволяло им небольшую передышку, возможность немного привыкнуть к новой жизни. Как только представится случай, Лоренза раскинет карты; гадание позволит приподнять завесу грядущего, хотя, сколько ни пытайся заглянуть духам через плечо, будущее изменчиво, и как бы Лоренца к нему ни готовилась, оно или захлестнет шелковым шнуром её шею, или осыплет её лепестками роз.