Хороший выбор слов

Азуми шла, прижимая к груди книгу; в деревне не нашлось ни трактатов о чайной церемонии, ни об искусстве танца и игры на сямисэне, только старый, потрепанный том сказаний и легенд, лишённый половины страниц, но и ему девушка порадовалась. Гейши же болтают обо всем на свете, в том числе и о сказках; Азуми никогда особо не интересовалась такой вещью как светская беседа, слабо представляла, о чем таком могут болтать гейши, чтобы сделать приятное гостю, и чем разговор с искусницей отличается от обычного разговора, однако решила попробовать. Не понравилось Азуми как Кадзу крутился вокруг Мэй; будто не пугало его, не отталкивало, что перед ним кицунэ, уговорил Такао оставить её в деревне, хотя проще и безопаснее было выставить лисицу вон. Но нет, Мэй принимали как дорогую гостью, дзенин занимался с кицунэ лично, а старый Чонган относился к чужачке тепло, как к родной внучке. Это злило Азуми, выводило из себя: мало того, что лисица-оборотень, так ещё и слабая, совсем беспомощная, только и умеющая, что махать веером да разливать чай. Девушка, не сдержавшись, презрительно фыркнула, сморщилась, словно ей в рисе попалась цикада; видно, много таланта требуется, чтобы перелить чай из чайника в пиалу, раз этому в специальной школе обучают. Азуми хмуро поправила кимоно, туже запахивая ворот; несмотря на всю свою неприязнь к Мэй, она не могла отрицать, что девушка была хороша собой, а её изысканные манеры были в новинку синоби. Вот Кадзу и попался на крючок, точно рыба, заглотил наживку кицунэ и теперь бегал за ней будто служанка; но ничего, это скоро пройдёт. Рано или поздно лисица уберётся из деревни, её морок начнёт ослабевать, и тогда Кадзу придёт в себя. Азуми в мрачном ликовании улыбнулась своим мыслям, обнимая завернутую в ткань книгу обеими руками; плясать как гейши в чайных домах она не умела, да и не собиралась тратить время на такие глупости – что ей потом, врагов танцами изводить? Забивать до смерти шелковыми веерами? Выучиться игре на флейте или сямисэне в деревне тоже было проблематично, и эту науку девушка тоже считала пустой и ненужной; лучше посвятить себя тренировкам, нежели разучиванию мелодий. И вряд ли Мэй поразила Кадзу своей музыкой или танцами; было что-то другое, такое, что увлекло Кадзу настолько, что он считал себя обязанным оберегать кицунэ. Азуми рассудила, что лисица подкупила его разговорами; затуманила сознание, заворожила, одурманила сладкими речами, и Кадзу поддался, обманутый её безобидный внешностью. Но Азуми видела, что Мэй опасна; от ёкай добра не ждут, а лисица и есть лисица, даже если хорошо прячет свои хвосты. Сколько их у Мэй, интересно? Один? Два? А может, она совсем бесхвостая? Девушка смешливо фыркнула, прикрыв кривящиеся в ухмылке губы рукавом кимоно, и прибавила шаг; кицунэ всю жизнь обучали как завлекать мужчин, но Азуми не какая-нибудь крестьянка, не способная тягаться с девицей в пестром кимоно. Кадзу уже когда-то принадлежал ей, как и она – ему, и юная синоби отказывалась признавать, что между ними все кончено, тем более из-за какой-то гейши. Азуми верила, что сможет вернуть симпатию и привязанность Кадзу, пусть для того и придётся прибегнуть к несколько необычном способу. А почему нет? Если у Мэй вышло, то чем Азуми хуже? Девушка только надеялась, что Кадзу нравятся сказки; он как-то похвалялся Сатоши, что кицунэ развлекала его легендой о мидиях и богине-солнце, и Азуми понадеялась, что если сама поразит его своим знанием сказаний, то сумеет отвлечь синоби от Мэй. Это казалось лёгким делом, их общее прошлое позволяло Азуми думать, что между ними все уже решено, однако, прижимая к животу книгу, стремительно проходя по центральной улице деревни, девушка начала чувствовать себя глупо. Зачем ей это? Пытаться подстроиться под какую-то лисицу, искать способы вновь привлечь внимание Кадзу, бороться за его взгляд с кицунэ… неужели у неё совсем нет гордости, и она так и будет бегать за мужчиной, оказавшимся настолько глупым, чтобы поддаться на уловки ёкай? Азуми споткнулась, сбиваясь с шага, нахмурилась, прикусывая губу; они с Кадзу уже давно не вместе, однако отсутствие рядом с ним другой женщины вселяло в молодую синоби надежду, что чувства ещё можно вернуть, но стоило появиться Мэй, нежной, словно камелия, как девушка поняла, что Кадзу отныне далёк и холоден, как заснеженная вершина горы. Внезапное осознание ранило, сердце отказывалось принимать; она знала Кадзу столько лет, и после всего, что между ними было, придётся уступить его какой-то кицунэ? Ни за что! В ярости прибавив шагу, девушка рванулась вперёд, словно стрела; ничего, сейчас она прочитает эту книжку со сказками, сочинит пару каких-нибудь хокку, наденет красивое кимоно и будет ничуть не хуже Мэй, которые носила шелка с таким видом, будто родилась в семье сёгуна. К кицунэ, не умевшей обращаться с собственной магией, Азуми относилась с жалостью и презрением, за которыми крылись ревность, зависть и страх. Она боялась лисицу, но не как ёкай, а как женщину, будто бы обычную, но в то же время такую, какой Азуми никогда не стать. Синоби всегда ценили силу, умение выживать и обращаться с оружием, Азуми тренировались большую часть своей жизни, чтобы стать достойной своего клана, а Мэй оказалось достаточно взглянуть на Кадзу, чтобы он привёл её в деревню и представил Такао. О том, что гейша спасла его, помогла укрыться от погони и не побоялась запачкать ради него свои мягкие руки, Азуми как-то забывала, считала чем-то мелким и неважным; куда значительнее для девушки было то, что Кадзу после возвращения в деревню стал ещё более равнодушен, и все из-за происков кицунэ. Девушка зло скрипнула зубами; сделать бы лисицу короче на хвост, чтобы неповадно было на чужих мужчин заглядываться, да только за Мэй присматривали, если не настороженно, то с любопытством; все-таки гейши в их краях оказывались нечасто. Азуми слышала, как кто-то из синоби пытался сговориться, чтобы уговорить кицунэ станцевать, однако Такао быстро пресёк подобные разговоры; девушка свела брови над переносицей, разделенной продольной морщинкой: неужто и дзенин оказался беспомощен перед чарами кицунэ? Азуми тряхнула угольно-черными волосами, так, что выскользнувшие из причёски пряди мазнули её по пылающим щекам; нет, Такао не мог оказаться столь беспечен, чтобы подпустить лисицу так близко. Может, и хорошо, что дзенин старался держать Мэй рядом? Так у неё будет меньше времени виться возле Кадзу; хорошо бы ещё он сам не искал общества гейши. Азуми вздохнула, удрученная; она так ждала возвращения синоби, так скучала, а мужчина мало того, что едва удостаивал её взглядом, так ещё и подарил веер другой. Веер, настоящий расписной веер! И где он только отыскал его в деревне синоби? И почему никогда не делал таких подарков Азуми? Девушка неожиданно поймала себя на мысли, что тоже хочет веер. И заколки кандзаси, и косметику, которой пользовались гейши; неважно, что она не умела накладывать макияж, а причесывать её как искусницу в деревне было попросту некому, просто Азуми считала, что имеет больше прав на подарки от Кадзу, а Мэй стояла между ними, как река, как овраг меж разлученных берегов. Но Мэй уйдёт, рано или поздно, никто не будет терпеть кицунэ в деревне синоби, как бы она не пыталась подластиться Такао; так убежала себя Азуми. Девушке казалось, что если гейша уберется прочь, то все будет по-прежнему, хотя по закоулком сознания сквозняком сновала мысль, что как раньше уже не будет. Не верилось, что все могло измениться из-за какой-то лисицы; не верилось, что исправить ничего нельзя. Хотелось побыстрее прийти домой и приняться за чтение, понять, что же в этих сказках такого, что понравилось Кадзу, но при этом девушка нарочно тянула время, шла не напрямик, а через всю деревню, минуя дом Кадзу в туманной надежде увидеть его будто бы случайно. Но мужчина ей не повстречается, зато Азуми столкнулась с несколькими знакомыми, которые зазывали её поесть вместе с ними о-данго; девушка отказалась – она изголодалась, но отнюдь не по сладостям. Проходя мимо дома Такао, Азуми чуть сбавила шаг; Кадзу мог гостить у дзенина, зайти к нему, чтобы сыграть в маджонг. Врываться к Такао было бы непомерной наглостью и дерзостью, но, завидев приоткрытые фусума, девушка плутовски усмехнулась. Пробраться во двор она не собиралась, тогда синоби точно бы её заметили, однако если быть осторожной, то можно подслушать что-нибудь интересное. Вдруг они говорят о ней, Азуми? Или обсуждают Мэй? Юная синоби в предвкушении облизнула губы; вот бы Такао сказал, что кицунэ ему отвратительна и он больше не хочет видеть её на этих землях. Может, лисе и удалось приворожить Кадзу, но дзенин далеко не так прост, с ним её магии не справиться. Притаившись за кривым стволом старой, давно уже не плодоносящей сливы, Азуми по-кошачьи припала к земле, напряжённо вслушиваясь в шелест листвы, шёпот травы и дыхание ветра; размеренно дыша, она унимала бешено колотящееся сердце, так, что оно замедлилось, забилось ровно, а потом и вовсе застучало через раз. Кровь по венам побежала медленнее, Азуми слилась с землёй и тенью, всем своим существом обращаясь в слух. Она услышала, как капли зелёного чая разбивались о дно глиняной пиалы, как карпы, играя в пруду, волновали ил на дне, как игральные кости стучали по деревянной доске; тихий смешок Кадзу прошёлся ознобом по спине Азуми, будто бы мужчина сидел рядом, а не в доме почти за двадцать шагов от неё. – Ты поторопился с ходом, – заметил Такао; Кадзу в ответ вздохнул со скрытым недовольством. – Тебе кажется. – Посмотрим, что ты скажешь, когда я закончу игру быстрее, чем за десять минут. – Хвастливый, меньше слов, больше дела, – Азуми улыбнулась, слушая голос Кадзу; в последнее время они почти не разговаривали, сам он её общества не искал, а девушка не хотела навязываться; унизительно было видеть равнодушие в глазах мужчины после того, как они были вместе, но ничего, Кадзу ещё будет смотреть на неё с прежней нежностью, и даже сотня кицунэ не встанет между ними. Азуми неслышно подобрала ь ближе к ограде и вздрогнула, заслышав шорох; сначала она подумала на мышь или птицу, но спустя секунду поняла, что шуршит на крыше дома Такао. Ёкай тянуло к дому дзенина, их будто бы приманивала его магия, и Такао шутил, что в его доме больше соседей, чем жителей во всей деревне. Звучало это странно, ёкай не любили показываться на глаза, но постоянно возились, стучали, вздыхали; дзасики-вараси, облюбовавшие чердак дома Такао, были самыми шумными и назойливыми, и сейчас они ворочались, мешая и отвлекая девушку-синоби, которая почти вплотную прижалась к каменной ограде, через которую мужские голоса сочились словно вода сквозь щели. – Что-то больно шумно у тебя сегодня, – Кадзу говорил несколько отстраненно, погруженный в игру. Зашелестела ткань – это Такао пожал плечами, поправляя рукава кимоно. – Да, они немного взбудоражены. – Интересно, от чего, – Азуми замерла, прикусывая ноготь большого пальца, уловив в словах Кадзу скрытую издевку; дзенин же произнес невозмутимо: – Кто знает. Мысли ёкай мне недоступны. Гладкая лакированная игральная кость с резким стуком легла на доску. – Чего скрытничаешь? – колюче бросил Кадзу. – Думаешь, если она к тебе в сумерках через всю деревню шла, то никто ничего не видел? Такао тихо хмыкнул. – Надеюсь, своим глазам ты больше веришь, чем чужим, и знаешь меня достаточно, чтобы понимать, что все твои упрёки беспочвенны. Я и не собирался скрывать, что Мэй заходила ко мне. Просто не думал, что тебя это так волнует. Азуми тоже не думала, что Кадзу заденет визит кицунэ к дзенину; сначала она обрадовалась, решив, что лисица избрала объектом своих чар Такао, потом возмутилась – вон что удумала Мэй, на дзенина позарилась! – но на смену негодование пришло злорадство, ведь о Такао лиса точно обломает свои зубы, однако вспышка Кадзу насторожили её, как и сталь, зазвеневшая в голосе дзенина. Неужели они поссорятся из-за Мэй? Азуми зло передернула плечами; только этого не хватало. – Я её пригласил, – спокойно продолжал Такао, – она сама решила прийти. Хотела отблагодарить меня за помощь. – И ты решил воспользоваться случаем, – тон Кадзу звучал насмешливо, даже весело, но в его словах таилось что-то сердитое, неприятно царапающее слух; у Азуми от подступающей обиды перехватило горло: неужели ревность? Кадзу настолько привязался к Мэй, что ревновал её к Такао? А сам дзенин? Зачем он позволил кицунэ войти в свой дом? – Конечно, – согласился Такао с неожиданной лёгкостью, – разве мог я устоять перед кицунэ? – Неустойчивый, как бы тебе все это боком не вышло, – шутка вышка какой-то совсем едкрй, полной затаенного недовольства, и Азуми была уверена, что от этих слов дзенин нахмурился. – О чем ты? – Как будто ты не слышал, что говорят о лисах-оборотнях, – продолжил Кадзу с наигранной небрежность, – Азуми говорит каждому, кто готов слушать, как опасны кицунэ. – Однако тебя это не остановило, – отчеканил Такао, – ты защищал её в пути, привёл в клан… подарил веер. Наверняка для того, чтобы задобрить лисицу, чтобы она не обрила тебя во сне. – Глупая шутка. У Азуми набрался? – А твоя рана, кажется, не до конца затянулась, и ты рычишь и скалишься, как раненый волк. – Я отвечаю за Мэй, – процедил Кадзу, и Азуми поежилась от того, сколько желчи было в его голосе. – А я отвечаю за всех жителей деревни, – сдержанно парировал Такао; его невозмутимость только больше распалила раздражение сидящего напротив него синоби. – Я мог бы понять твоё беспокойство, будь у него какие-то основания. Со мной Мэй в большей безопасности, чем где бы то ни было. – Поэтому ты позвал её к себе вечером, – язвительно напомнил Кадзу, на что дзенин тихо рассмеялся. – Ты печешься о кицунэ словно старший брат. Или ревнивый жених. Родственниками вы быть не можете, так что… – Глупости, – торопливо и сбивчиво заявил Кадзу, чем только сильнее растревожил подозрения Азуми. Мужчина не казался смущенным, скорее сердитым, но с чего бы ему злиться? Если только Такао не понял все верно… но этого просто не могло быть. Надо быть совершенным дурнем, чтобы влюбиться в лисицу-оборотня! – Вот и хорошо, - отозвался дзенин, но Азуми полагала, что он не поверил синоби, как, впрочем, и сама девушка; Кадзу вдруг усмехнулся. – Что же тут для тебя хорошего? Может, ты сам вынашиваешь некоторые намерения? Девицам в беде помогать бывает приятно, вот ты и вжился в роль покровителя. Только покровителями у женщин чаще всего мужьями оказываются. – Женить меня вздумал? – веселость в голосе Такао не обманула Азуми: дзенин был раздражен, как и Кадзу, она чувствовала кожей их напряжение, забиравшееся под одежду словно зимний холод. – Или же предостеречь? – Будто ты моих советов послушаешься, – кисло ответил синоби и тут же добавил, – как и я – твоих. – Вызов мне собираешься бросить? – осведомился Такао похолодевшим голосом. Игральные кости застучали по доске, Кадзу вздохнул тяжело и устало, но проворил по-мальчишки озорно: – Кто знает. Может, и брошу. – Думаешь, у тебя хватит сил тягаться со мной? – развеселился дзенин. – Можно сказать, я уже победил. Разве будет женщина рисковать жизнью ради того, кто ей безразличен? – У девушки мягкий нрав, будь на твоём месте кто угодно, уверен, Мэй поступила бы так же. А вот танцует гейша не для каждого. – Сам сказал – у неё доброе сердце, вот и пожалела тебя. Ты же на старика похож, волосы белее, чем у Чонгана. Мужчины рассмеялись, но их смех потонул в исступленном сердцебиении Азуми, в ушах грохотало как во время камнепада, и девушка сжала кулаки, безжалостно кромсая ногтями собственные ладони. Хотелось бы думать, что вся эта перепалка – не более, чем шутка, что всерьёз ни Кадзу, ни Такао не относились к Мэй, однако что-то подсказывало синоби, что их спор родился не из одного лишь дружеского соперничества. В гневе Азуми вскочила, несдержанно швырнула на землю ни в чем не повинную книгу и, не боясь, что её могут увидеть и услышать, кинулась прочь, подальше от дома дзенина, где он вместе с Кадзу безмятежно распивал чай, словно ничего не произошло, словно они оба не признались практически в своей симпатии к кицунэ. Девушка прикусила нижнюю губу, вбирая её в рот; с чего вдруг двум синоби, одним из первых воинов деревни, так заботиться о девчонке? Ну и что, что кицунэ, Мэй ведь ничего не умела, да и как гейша ничто из себя не представляла без своих дорогих кимоно, однако Такао просил станцевать для него, а Кадзу злился, что лисица в деревне знается с кем-то, кроме него и Чонгана. Разве это не повод для Азуми принять меры? Если девушка будет медлить, то кицунэ окончательно вскружит ему голову; за Такао Азуми не особо волновалась, верила, что дзенин найдёт способ справиться с ёкай, а вот за Кадзу она тревожилась. Поэтому, всплеснув руками, развернулась и кинулась назад, к дому Такао, где в траве возле изгороди и бросила книгу, но замерла, заметив, как сборник сказаний и легенд, туго завернутый, словно младенец, в ткань, уползает в сторону от дороги, будто кто-то тащил его за уголок. Уступать книгу какому-то проказливому духу не хотелось, как и бросать, но пока Азуми стояла в раздумьях и нерешительности, книга, шурша, скрылась в зарослях высокой травы.