Затворник

      Оглядываясь на пару дней назад, Нолан едва ли верит, что там стоит он. Именно что стоит. Сжавшись, обнявшись и зажмурившись стоит, не пуская в свой маленький круг никакой нечисти и иногда приоткрывая веки навстречу заботливо стирающему мел вокруг Бретту.       Впереди он себя пока что не видит вовсе, но оно и не нужно — страшно. Гораздо важнее и приятнее быть в настоящем, собранном заботливыми руками Демиурга для… кого? Едва ли Холлоуэй поцелован богом — Всеотец не солнце, прикосновениями которого Бретт вежливо называл веснушки. Он даже почти не целован матерью, ежемесячно отстёгивавшей карманных на психотерапевта, но не присутствовавшей ни на одном из сеансов. За два года.       То ли врач был откровенно поганым, то ли в Талботе умирал талант больший, чем в сверхновой энергии — у Нолана были основания так полагать как раз потому, что друг настойчиво и вежливо тянул к нему руки, холил его мысли и каждый прожитый день провожал с ним. Пусть не рядом, пусть молча, но согревая сердце одной лишь сначала осторожной, а потом более твёрдой мыслью «мне есть кому помочь». Причём думал ли Нолан эту мысль сам, или она подсмотрелась у Бретта, было не до конца ясно.       Результат всего за пару дней внушительный.       Но справедливости ради, Нолан видит теперь руки не только от Бретта — тот же Гейб стоит напротив, обнимая его ладони и говоря, что зелёные волосы — его любимые после блонда. Такие странные комплименты ласкают слух и вместе с тем переворачивают всё в животе. Неприятно, мерзко, щекотно — неужто он запомнил, каким был Нолан в тот день? Неужто он с первой встречи запомнил Нолана и всё равно подошёл к нему назавтра? Вместе с Гейбом, нехотя и лениво, приходит протягивать руки и Тео, его близкий друг из выпускного класса, которого за определённо красивое лицо в классе Нолана зовут «Кеном». Лиам бесится и от этого прозвища, и от самого Тео, постоянно отмечая, что брови-то у Рейкена странные, наглые. И что рот кривой, усмехающийся. Нолан не так давно его знает, чтобы понимать завидует ли так Лиам, или впрямь отчего-то ненавидит, но сам Лиам не спешит вскрывать свои гнойники, просто протягивает Нолану раскрытые ладони, и для начала этого уже много. Последними руки простирают, сцепив их в крепкий замок, Мейсон и Кори — Мейсон немного ревнует, Кори боится получить от Гейба и Тео.       И они все прямо сейчас, прямо в утро и жаркое небо тянут Нолану и друг другу руки. Стучатся кулачками. Мейсон отходит к центру поля и кладёт мячик.       — Играете до пяти, — напоминает он и сочувственно смотрит на своего парня. Реального, симпатичного и вполне милого парня. Почему, встречаясь с таким, Мейсон всё равно посматривает на Бретта, одному ему и известно.       Как раз с этим парнем, как и с Бреттом, Нолан теперь в команде. И не то чтобы Холлоуэй жаловался на компанию — впервые с прихода в школу он имеет что-то большее, чем гулкую тишину коридоров. Просто их команда значительно уступает соперникам по всем мыслимым и немыслимым фронтам, включая харизму и умение держаться на поле, потому что одному Бретту объективно не вывезти на плечах то, что благодаря Нолану вошло в глубокий минус… Да и Кори не то чтобы блистал уверенностью в себе и скрытой внутренней силой, а был скорее таким же невидимкой, как он.       — Это точно честно? — спрашивал пару минут назад он у Бретта, глядя на то, как задорно и громко смеётся на другой стороне поля Гейб, а потом «плывёт» по газону, наверняка показывая нелепые телепания Нолана утром в кровати.       — О чём ты? У нас прекрасная команда.       — Да, но у них прекраснее, — Кори, подтверждая опасения Нолана, с ним соглашался. Однако стоило взглянуть на него, чтобы понять, что опасения эти несколько иного толка — Кори, как и его парень, вполне откровенно рассматривал другого и рассуждал не столько о «внутренней силе», сколько об эстетической комплектации команды соперников — один только Тео (на него Кори и пялился) готов был давать фору кому угодно, а в группе помимо него были и вполне себе смазливый Лиам, и по-бразильски горячий Гейб. И всё это, честное слово, не слова Нолана! Просто он слышал их где-то в школе… Когда-то давно. До знакомства. Ну, или чуть-чуть после.       — Ерунда. Лори просто дала им фору.       — Лори дала им двух игроков в лакросс и одного футболиста в команду, а тебе — двух неудачников в чужой защите. Ты уверен, что она вообще твоя сестра? — ну ладно, может, не такой Кори и тихоня, как он.       — Да, зато в нашей команде целых два человека в защите, а там — только футболист. Кроме того, у нас есть капитан, а Лиаму до дисциплинированного парня как мне до золотой медали в Гарварде. — Его как всегда тёплые руки всех мягко потрепали за шею — плечи были заняты щитками. — Да, Кори, ты будешь на воротах, а Нолан встаёт в защиту. Я буду нападающим и сделаю всё, чтобы до вас не добрались.       Наконец Мейсон даёт свисток, и все срываются с поля: он сам бежит к Лори; Бретт, Лиам и Гейб бегут к воротам с запрыгавшим в них Рейкеном, а Кори просто радостно подпрыгивает на месте. А Нолан стоит.       Лиам толкается, у Бретта из сачка вылетает мяч, Рейкен выбегает на край, Гейб бежит за мячом… А Нолан стоит.       Все меняют направление, толпой несутся на Кори, Бретт что-то кричит и машет сестре руками, Гейб ревёт и ускоряется вместе с Лиамом, перекрещивая клюшки. А Нолан стоит.       Мяч пролетает почти в зоне досягаемости, Кори спотыкается, Лиам, вторя Гейбу, воет, а Бретт на животе прокатывается у зоны ворот. Нолан стоит. У его ног дерзко улыбается Бретт и подмигиванием даёт знать, что всё под контролем. Нолан стоит, но видит, как осторожно ему в клюшку Бретт перебрасывает пойманный мяч.       «Это было круче, чем у Гарри со снитчем», — хочется, глядя на это, сказать Нолану, но вместо этого он наконец делает что-то: разворачивается и что есть сил швыряет мяч в сторону ворот Рейкена. Бретт подмигивает во второй раз, уже успев подняться с земли.       — Да, больно! — ревёт Рейкен, держась за разбитый нос, и Нолана это в кои-то веки смешит. Не то чтобы он был садистом и искренне наслаждался откровенно дерьмовым видом кого-то популярнее блохи и уж тем более кого-то в десятки раз популярнее его самых откровенных грёз… Просто они трое, включая Тео, единственные, кто вышли на поле в защите, отобрав форму играющих, а нос всё равно разбил Тео. Стоило, конечно, признать, что от кучи мала в их воротах вряд ли мог спасти хоть какой-то шлем, но смешным это быть не переставало.       — Переживёшь.       — Переживёшь? Малыш Данбар не знает, как просить прощения?!       Смешок рядом даёт понять, что смешно не только Нолану — единственный друг Тео, Гейб, держит у рта кулак и всё равно откровенно потешается. Его рука, если прищуриться, тоже куцая, больная, но на ней, по крайней мере, нет крови, лишь мелкие грязно-серые порезы травой и протяжные грязевые разводы. Длинный впившийся в ладонь указательный палец немного неровно рвёт кожу.       — Проверяешь моё состояние? — кулак отнимается от лица, обнажая его таким же измазанным и немного потным. Смотреть на него впервые не боязно, потому что оно выглядит так же обычно, как любое другое лицо в общей песочнице — весело, глуповато и грязно.       — Ты выглядишь как в походе, — вроде бы одними губами шепчет Нолан, потому что знает, что другие люди здесь и сейчас решают другие проблемы, но всё равно спотыкается в конце фразы о тишину.       — А что, это идея, — точно они всю жизнь только и говорили, что о походах, кивает Мейсон.       — Да-а, пойдём в поход всей «дружной» большой компанией… Чур я с тобой! — и Кори резко хватает своего парня под руку.       Лишившийся внимания Тео фырчит кровью на всех близстоящих и скалится в сторону Лиама:       — Да, отличная идея, чтобы кого-то убить и бросить в лесу.       — Рейкен!       — Ага, или задушить ночью тросом. Придурок.       — Данбар!       — А можно в поход без меня?.. Тесная и дружная мужская компания, все дела…       — От придурка слышу!       — Тео, Лиам, заткнулись! — Месяц назад Нолан не мог представить себя с кем-то, но Бретт к нему ворвался, точно стихийное бедствие, и наделал бедлама в голове и жизни. Подсадил на свою музыку, показал, как строить палатку из ничего, познакомил с новыми людьми и научил готовить рагу с овощами. Бретт мессией провёл по всем важным пойнтам старшей школы и стал учить улыбаться. Улыбаться — его главная эмоция. Улыбаться — его второе имя. Бретт иногда вдавался в тяжёлые мысли, болезненные рассказы или сложные истины, но сразу после улыбался, то ли сводя на нет моменты, то ли создавая их. Нолан, право, даже не задумывался при этом, способен ли Бретт злиться. Может ли он метать искры взглядом, мрачнеть и лицом, и голосом, твердеть, словно обожжённый кусок стекла. А он, очевидно, умел. Умел впиваться в чужие запястья до побеления кистей, сжимать челюсти, точно чтобы во внутренней борьбе не порвать причину своего гнева, и хмуро опускать брови.       Из пренебрежительно-дерзкой беседа выгорела, превратившись в ничто. Говорил только Бретт, равнодушно сжимая руку Данбара и сталью в голове пытаясь его воззвать к уму:       — Не знаю, заметил ли ты, но тебя выгнали из школы как раз за твоё дерьмовое поведение, так что будь добр либо научиться засовывать его подальше, когда мы встречаемся, либо научить параллельно слушать людей вокруг! Мы все, — его взгляд на мгновение оттаял и почти буднично обвёл каждого, — в курсе твоего поведения, но работать над ним без твоего участия невозможно!       Нолан проглатывает реплику о том, что он вообще-то не в курсе. Остальные может быть, это их дело и их заботы, но он-то знаком с Лиамом вторые сутки, о каких секретах может идти речь! Не о тех ли, которые принято если не замалчивать, то хотя бы не произносить гордо и при чужих людях? О тех, о наличии которых он поведал Бретту на третий день их знакомства, но названий не дал?       А все остальные согласно закивали — даже Гейб! — и вновь потянули в центр дружеские кулачки.       — Ребят? — когда все стукнулись, наконец подал голос Мейсон. — Так что насчёт похода? Согласны?       В глазах Бретта опять затанцевало солнце — он улыбнулся и закивал:       — У нас есть большая палатка.       — Значит, будешь предводителем, — засмеялся Тео, растрескивая засохшую кровь из носа и сковыривая её пальцем. — У меня только простая.

***

      Быть одновременно героем и грязным, занявшим не своё место нищим — значит быть Ноланом Холлоуэем.       На зелёные волосы многие в школе обращают внимание. На него самого теперь тоже — это ведь тот самый парень, за которого заступался Бретт Талбот! Это тот самый парень, к которому в столовой подсаживались Данбар и Хьюитт. Толпа не запоминает ни его имени, ни того, есть ли у него веснушки, но памятует о том, с кем он водится, создавая большие трудности на уроках и переменах. Их внимание тяготит, давит на грудь и голову немыслимым грузом и сильно отвлекает. В плохом смысле.       С единицы до пяти выросло количество окликов «эй ты», на который он не обращал внимания, прячась за наушниками, но которые всё равно слышал, как слышал и все сказанные после пары неудачных попыток дозваться его обзывательства в духе «придурок» и «тупоголовый», имевшие мало оснований, но всё равно обидные. Но отвечать им Нолан всё равно не собирался — так его просил делать Бретт. В первые минуты это казалось странным: то защищайся, то игнорируй. Не перейдут ли они так к советам в стиле «подставь вторую щёку»? Но всю разницу объяснили сразу и доходчиво — что удивительно, пропагандой умный идей занялся в тот раз Кори, незадолго до этого отвратительно нагло ворвавшийся в разговор (и спаливший Бретту тех самых обидчиков Нолана).       — Смотри, — не показывая ничего, сказал он. — Если кто-то намеренно оскорбляет тебя, угрожает или принижает твои достоинства — защитись. Если кто-то случайно тебя обзывает, толкает, ругает — укажи на ошибку. Не молчи до тех пор, пока это тебя задевает. Но если их толпа, если они неадекватны или опасны и если они не нацелены на тебя, а сотрясают воздух — промолчи, стерпи, пропусти мимо ушей… Пусть лучше они выговорятся и перестанут, чем заведутся и усугубят.       Бретт сказал тогда, что он объясняет слишком расплывчато, но Нолан убедил, что понял. Хоть, признаться честно, и не до конца.       Однако молчать с тех пор стало проще и спокойнее — не то чтобы до этого совсем тяготило желание поболтать в ответ, просто теперь для молчания имелась официальная уважительная причина. Кроме того, имелись и те, с кем можно было поговорить немногим позже. Например, в среду, чтобы обсудить детали похода и решить, кто с кем будет спать. Например, на любой перемене, на которой Мейсон будет достаточно не занят, чтобы заглянуть к нему и пару минут посмеяться над сохранившимися с ночёвки фотографиями сонного, встрёпанного и недовольного Холлоуэя.       — Почему я просто не могу спать с тобой? — в лоб спрашивает Лиам своего друга, потом Нолана и потом даже Гейба.       Почему? Потому что Мейсон хочет спать со своим парнем. Потому что Бретт и Гейб хотят спать в палатке с Ноланом… Потому что палатку Гейба занимает непосредственно Мейсон со своим парнем.       — Ты! Ты его друг, ты и спи с ним, — уже устав кидаться на подставившего его друга, сетует Лиам на Гейба.       — Нет, он не может! В смысле, может, конечно, если хочет… Но ему лучше спать в палатке с Талботом!       — Почему? Мейсон, какого хрена?!       Нолану вздохнуть и захлебнуться — один глоток, одно слово, но Лиаму, кажется, достаточно и половины от этого, чтобы завестись и начать сотрясать воздух сотнями сотен проклятий. Связано ли это с «его проблемой»? Связано ли с какими-то тёмными личными отношениями с Рейкеном?       — Во-первых, потому что спать с Бреттом в палатке ты тоже не хочешь, а во-вторых, потому что эти трое как бы явно больше привыкли друг к другу, — Мейсон делает паузу и подмигивает Нолану. «Не дрейфь, — говорит его взгляд. — Я сохраню ваш грязный секретик».       А сохранять нечего — Нолан не вор и не извращенец, он просто боится спать в незнакомом месте, а Бретт мало-мальски утешает это чувство тревоги, мягко гладя по спине полночи и рассказывая дурацкие сказки. Гейб же в этой ситуации — лишь удачное утреннее допущение. Сохранять нечего, но Нолан всё равно благодарен за умалчивание правды, с которой неловко и стыдно. От поведения Мейсона будто бы создаётся своя, добрая иллюзия секретной дружбы, со своими тайнами и глупыми секретиками.       — Мне кажется, твой друг находится в преступном сговоре. — Нос Тео уже зажил, причём буквально за выходные, и потому говорит он спокойно, немного вязко и улыбаясь. Если сильно присматриваться к его улыбке, можно и впрямь обнаружить, что она кривоватая, вбок, но в остальном вполне приличная и даже обезоруживающе-очаровательная — Нолан может понять, почему его одноклассницы так ярко реагируют на Тео.       — Я мог бы…       — Боже, ты серьёзно?! — Мейсон не кричит, но недовольно шипит и хмурит брови. Мог бы, хах — почему-то Мейсон явно не намерен выпускать кого-то из троицы Бретт-Нолан-Гейб из их потенциальной палатки, и ради этого даже едва не бьёт предложившего себя в жертву Талбота. — Ты-то точно не можешь свалить из своей палатки!       — … позвать Тео к нам.       — Что? Нет, я не Гейб! — возможно, Тео и сам не замечает, как подписывает себе смертный приговор, но то ли намеренно, то ли нет, его никто не одёргивает. — Я не собираюсь оставлять свою палатку на кого-то, кроме меня!       — А я не намерен спать с Лиамом, — поддакивает ему Гейб и крепко вцепляется в ладонь Нолана, проходясь неровными ногтями по коже и извиняясь грубым поглаживанием шершавых пальцев. И давится смешком.       — Я с тобой тоже не намерен спать!       — Вот и решили. — Какие бы цели ни преследовал Мейсон, он своего добился, прижав двух матёрых волков к стене их же собственными аргументами. — Я сплю в палатке с Кори, Бретт, Гейб и Нолан спят вместе, а вы спите вместе.       — Блядь.       — Мейсон, ты мне друг вообще?       То ли потому, что ладонь Гейба реально слишком щекочет, то ли потому, что отчаявшийся вмиг Данбар правда совсем немного сильно смешной, Нолан позволяет себе смешок, за который его вдруг никто не наказывает. То есть Лиам, конечно, смотрит оскорблённо и злобно, но его скорее жалко, чем страшно видеть. Нолан едва подавляет второй смешок.       — Пожалуй, мне стоит взять гитару, а кому-то аптечку, — заявляет Кори, а остальные соглашаются с ним. Петь под недовольные истерики Лиама, вероятно, то ещё удовольствие.