Эй, кто-нибудь..! Скажите ему...

      POV Артема.       Я сочувствовал Илье. Еще бы, ведь у него, бедняги, никогда не будет таких чудесных отношений, как у нас со Славиком. Конечно, не все еще идеально, но мы на верном пути.       Я месяц не общался с отцом. Мама звонила иногда, пару раз я заехал к ней, пока бати не было. Он запретил ей обсуждать со мной «мое безумство». Хотя мама и сама не находила слов. Я только спросил ее, как отец отзывается о Славке. Но в его глазах он по-прежнему был жертвой моей похоти. Что ж, когда-нибудь они убедятся, насколько все серьезно между нами.       Как показала жизнь, я сам здорово ошибался — за все то время, что мы прожили вместе, я ни на шаг не приблизился к Славе. Отойдя от шока, вызванного моим переездом, он вернулся к своей работе, друзьям, увлечениям, стал задерживаться по вечерам. «Не бойся, я тебе не изменяю, — небрежно говорил он. — Но я не откажусь от права на личную жизнь».       — Славка, для меня личная жизнь — это ты. Почему у тебя все иначе?       — Потому что так правильно. А тебе бы не помешало хотя бы изредка звонить своему ребенку.       — Он не говорит.       — Зато слышит, — резко отвечал он.       Слава даже не пытался скрыть от меня едва ли не ежедневные разговоры с Витьком. Болтали они подолгу и о совершенной чепухе. То Славка с умилением слушал о выходках Витенькиного отпрыска в детском саду, то обсуждал с ним покупку синтезатора для зачуханого провинциального ВИА, в котором играл этот плебей. Каждый раз, проходя мимо гитары на металлической подставке, я едва сдерживал желание расколотить ее об пол. Но все, что напоминало о далеком друге, трепетно хранилось и охранялось.       — Почему ты не носишь тот белый свитер, что я привез тебе? — спросил я однажды.       Не глядя на меня, Славка ответил:       — Я его выбросил. Он напоминал мне о том дне, когда я застал вас с Алькой в моей постели.       Я удивился, но промолчал. И правда, не стоило ему говорить, что я в его отсутствие рылся в его вещах, как фетишист теребя и нюхая белье и рубашки, и наткнулся на этот свитер в фирменной упаковке в самом темном уголке комода. Просто теперь я не решался делать Славе подарки. А ведь до одури хотелось надеть на его запястье элегантные часы, или… м-м, даже думать было невмоготу о тех синих стрингах, что я приглядел в бутике.       Его рыжая подружка тоже не оставляла нас в покое. Без стеснения использовала Славку как советчика, спонсора и жилетку, чтобы поплакаться о своих глупых бабских бедах. Я просто диву давался, слушая, как они обсуждают ее очередного бойфренда. После разрыва с ним она первым делом позвонила Славе, ее рыдания в трубке доносились и до меня. А Славка… нет, не могу, какой же дурак! — Славка побежал ее утешать. Несколько дней выгуливал ее в парке, водил в кино и на какой-то попсовый концерт. Пока она не подцепила нового ухажера. Я пытался говорить с ним, объяснить, насколько бесцеремонна его бывшая. Он отмалчивался. Взгляд и молчание были очень выразительными. Всем своим видом он показывал, что вынужден мириться со вселенским злом в моем лице. С тем же ледяным молчанием он убирал за мной разбросанные вещи и мыл посуду. Я иногда забывал это делать, а чаще всего просто не успевал в заботах о своем клубе.       — Давай наймем домработницу, — предложил я. — Что тебя смущает, платить-то ей буду я?       — Меня смущает твоя неспособность поддерживать порядок на шестидесяти квадратах, — презрительно ответил он. — Что же ждет огромный спортивный клуб под твоим управлением?       Я пробовал приручить его к себе в постели. Все время пробовал! Ни с кем еще я не был так нежен и терпелив. Но даже самые жаркие мои ласки разбивались о его равнодушие. Иногда я срывался и просто грубо брал свое. Он и тогда молчал, а потом отползал на самый краешек кровати. Правда, ночью неизбежно оказывался под моим боком. Я не хотел засыпать, продлевал удовольствие от его близости. Красивый, холодный, с белой кожей и медового цвета волосами… Я ждал момента, когда между нами что-то изменится.       — Артем, ты опять не убрал свою обувь на полку! Сколько можно?       Та интонация, с которой он это сказал, напомнила мне мою детсадовскую воспитательницу. Все, достал.       — Блядь, я только что зашел, дай мне хотя бы переодеться! Кстати, твои пинетки там тоже валялись.       — Пинетки? Откуда ты знаешь такое слово? У твоих знакомых есть ребенок?       — Ха-ха, это просто вершина твоего остроумия.       — Вообще-то, я достал туфли, чтобы их почистить. Как ты мог заметить, у меня нет прислуги. Если захочешь привести в порядок свою обувь, крем я оставлю на полке.       — Не хочу. Беги, засовывай свой крем обратно в ящик.       Он демонстративно пожал плечами и направился в прихожую. Через минуту оттуда донесся его голос.       — Твои грязные ботинки в мусорном ведре. А утром они будут в мусоропроводе.       — Блядь!       Я подскочил с дивана, полный решимости вытрясти из Славки хоть немного перфекционизма. И налетел на него в дверях.       — Что-то не так, Артем? — с невозмутимым видом спросил он.       Я постарался взять себя в руки.       — Славочка, ты чего добиваешься? — как можно мягче спросил я.       — Порядка в своем доме.       — А я думаю, ты просто хочешь выставить меня за дверь.       — Хм, да это одно и тоже, Артемка. Бардак с твоим уходом самоликвидируется.       Меня обескураживало его поведение. Неужели он ждет, что я вытряхну из ведра свои туфли и навсегда уберусь из его жизни? Или ему хочется сломать меня, посмотреть, как я буду подбирать за собой каждую соринку, и в рот ему заглядывать, предугадывая его желания?       — Слав, я в растерянности, — честно признался я. — Не пойму, ты хочешь, чтобы я опустился ниже плинтуса, или ждешь, что я тебя самого, как котенка, в эти туфли носом ткну?       Я обхватил его шею рукой и несильно сдавил. Злость медленно закипала во мне.       — Хочешь жестко поиграться, а, зайка?       Он побледнел, сощурил глаза и произнес сквозь зубы:       — Убирайся из моей квартиры.       Мальчик выглядел таким решительным. Вытянулся в струнку, губы плотно сжаты, в глазах ни капли страха или неуверенности, только колючий синий лед. Батя прав: из него выйдет отличный управленец. Только я не твой подчиненный, милый мой!       — Ты не ответил на мой вопрос, — я еще чуть сжал его шею. — Если не сменишь тон, я сочту это за согласие.       Его глаза вспыхнули, он еще больше напрягся под моей рукой.       — Хорошо, бля, я отвечу! Я не хочу играть в твои игры. Унижать тебя мне тоже нафиг не надо. Я просто хочу, чтобы ты ушел. Твои гребаные башмаки я, так и быть, сам тебе вытащу. Но только если это будет последним, что я для тебя сделаю.       — Слава!       — Что?       — Тон-то ты так и не сменил.       Я дернул его на себя, подхватил под живот и потащил в спальню. Он обрушил на меня поток мата и ощутимо двинул ногой в голень. Стиснув зубы, я только придавил его сильнее, дотащил до кровати и бросил на нее, навалившись сверху.       — Пусти, скотина! — придушенно зашипело под моей грудью.       Я немного отодвинулся от него.       — Что предпочитаешь, малыш? Порку, бандаж, расплавленный воск на соски?       — Ненавижу тебя, Артем! — Славкины глаза метали молнии. — Всегда ненавидел! Сам, сука, выбирай, что тебя развлечет, я под тебя больше прогибаться не буду!       — Ух ты, какие мы смелые. И великодушные, да? Ну, так для начала я тебя выебу.       — Начинай! — зло бросил он.       Я спрыгнул с него. Он даже не пошевелился, смотрел на меня все с той же холодной злобой. Дьявол, я должен его сломать!       — Только я тебе ручонки свяжу. У меня ремень жесткий, у тебя есть что-нибудь помягче?       — В шкафу на перекладине — шелковый шарф. Не вздумай мне перерыть там все, свинья, он висит с краю.       — Опять неверный тон, малыш. Придется использовать ремень.       Слава молча протянул мне руки. Ч-черт… Если бы все это действительно было игрой… Но в его взгляде, в каждом слове, были лишь ненависть и упорство. А мне нет чтобы перевести все в шутку, или гордо удалиться… Вечное поганое желание доказать, что я сильнее, я тут главный. Вот я и связал протянутые мне руки. Стянул так, что побледнела кожа под ремнем, да и губы Славки несколько обесцветились. Да пофиг! Я накрепко примотал ремень к литым завитушкам кровати.       — Как удобно, Славочка. Признайся, нимфетка, ты специально купил такую кровать, чтобы секс разнообразить?       — Ее твоя мама выбрала.       — Надо же, угодила сыну, ничего не скажешь.       На его мордашке промелькнуло такое презрение; конечно, дорогую, обожаемую Наталью Витальевну нельзя поминать в таких ситуациях.       Все, теперь мне поздно отступать. По логике — ни хрена не поздно: развязать эти бедные ручки, зацеловать едва заметный (пока) след от ремня. Ну, а дальше… по обстоятельствам, ориентируясь на его реакцию на целование рук. Может быть так: «Слав, ну давай поговорим, как нормальные люди!». Или даже, возможно… Да, черт! Почистить эти проклятые туфли, убрать их на полку и реагировать на последующие команды со скоростью йоркширского терьера. И ждать, когда его сердце дрогнет. Ну не мог ласковый мальчик вырасти в законченного садиста!       Знаете, что помешало мне поступить разумно? Теплота тела подо мной. Дыхание обозленного парня было частым и шумным, синие глаза потемнели, а щеки полыхали ярким румянцем. Все так походило на сексуальное возбуждение. Я залез рукой под рубашку, коснулся напряженного живота. Ах, этот животик, жесткий пресс под шелковой кожей. Руки обвели талию, сомкнулись на спине. Рубашка задралась, открывая пупок самой обольстительной формы. Потянувшись поцеловать его, я вдохнул запах Славки, усиленный его эмоциями: сладкий, терпкий, сводящий с ума. Как самый обычный гель для душа с запахом тропических фруктов, попадая на эту кожу, становится для меня таким мощным афродизиаком? Ладони мои уже покинули Славкину спину, залезли под пояс домашних штанов и мяли ягодицы, слишком упругие, кстати, не желающие поддаваться моим пальцам, пробивающим себе дорогу в узкую ложбинку.       — Не стоит так зажиматься, не поможет, — глядя ему в глаза, сказал я.       — Да знаю я, — с досадой ответил он. — Просто хочу доставить тебе максимум удовольствия напоследок. Тебе же в кайф делать мне больно.       Это было несправедливое обвинение. Самый кайф я ловил, если удавалось расшевелить его, почувствовать под пальцами истекающий смазкой стояк, слышать, как он стонет подо мной, всхлипывает и в последний момент выдыхает вместе с горячим воздухом: «Артем, Артем!»… Но сколько раз такое бывало? На пальцах одной руки можно пересчитать. Да и то, спасибо вовремя подсунутому алкоголю или косячку. На ясную голову у него один подход к сексу со мной: будешь трахать — не буди.       Я стянул штаны со Славкиной попы, зацеловал и зализал его бедра, мошонку, член, и в результате добился только слабого шевеления плоти.       — Славочка, мальчик мой золотой, ну почему ты ничего не чувствуешь? — страдальчески прошептал я.       — Вообще-то очень даже чувствую. Как у меня затекают руки, — ответил он. — Может, хватит играться, трахни меня и отвали.       — Это не игры, Слава! — взмолился я. — Сколько раз тебе, паршивцу, говорить, что я люблю тебя?!       Слава рванулся на скрученных руках так, что кровать громко лязгнула. Я испугался за целостность его суставов и придавил его за плечи.       — Как же меня, блядь, любовь твоя греет! — зарычал он, продолжая дергаться. — Допекла уже! Знал же, что даже натрахавшись ты от меня не отстанешь!       После еще одного безумного рывка он со стоном откинул голову и расслабил руки. Кожу он все-таки стер, из-под ремня засочилась кровь.       — Ты же болен, Артем, — проникновенно сказал он. — А я потакаю твоей болезни. А что мне остается: ты сильнее меня, столько лет забавляешься со мной, как с вещью, и ничего я с этим не могу поделать. Но пойми ты наконец — я уступаю тебе во всем, подставляю зад по первому твоему требованию, но я тебя НЕ ЛЮБЛЮ! Ненависти, правда, я тоже не испытываю, ты мне не противен, мне в постели с тобой даже хорошо бывает… Но это все, Артем! Вот что я действительно чувствую — так это усталость. Утомил ты меня. Эй, я ведь жить хочу, а не дергаться, как червяк на крючке! Ну как мне до мозгов твоих упертых достучаться? НЕ ЛЮБЛЮ, УСТАЛ, понимаешь? Жить хочу, а не уживаться!       Наваждение какое-то… Я потряс головой и снова посмотрел на него. Не в первый раз я это все слышу. Но что-то было в голосе его, в глазах: злых, серьезных, уставших. И я словно впервые услышал — не ушами, а сердцем. «Не люблю, устал, понимаешь?». У него кровь на запястье. Это же Я сделал! Или он сам? Какая разница, мне лучше собрать свои вещи. Нет, не сейчас. Руки дрожат, дышать не могу. Мне надо на воздух, срочно! Хватая воздух как рыба, я искал в прихожей свои туфли, пока не вспомнил, где они. И едва не взвыл от ярости. Это меня выбросили в мусорное ведро, чтобы глаза не мозолил этому чистоплюю! Руки тряслись и не попадали в рукава куртки.       — Артем, — послышался жалобный голос, — развяжи меня!       Я с силой захлопнул дверь и закрыл ее на ключ. Потерпишь, безродный щенок! Почему больно должно быть только мне?       Забравшись в джип, я понял, что не смогу вести его в таком состоянии. Ничего не вижу перед собой, в ушах только его голос: «не люблю, устал…». Черт, хочу убраться отсюда подальше! Я выскочил из машины и побежал, не разбирая дороги. Сначала дворами, потом выскочил на проспект. Бежал, пока не закололо в боку. Люди шарахались от меня и смотрели вслед. Я остановился, тяжело дыша, и посмотрел на свои руки: бля, дрожат. Где-то рядом есть подходящий кабак, чтобы залить горе и унять эту мерзкую дрожь.       Через час:       — Повторить? — спросил бармен.       Я кивнул.       — Девушка бросила?       Я нехотя оторвался от стакана.       — Ты бармен или психолог? Заткнись и плесни еще.       Не знаю, через сколько часов:       — Она сказала, что просто терпела меня! Не знала, как по-хорошему от меня отделаться.       — Боялась?       — Да. А может жалела. А потом устала. Налей.       — Может, хватит тебе? Не мое дело, конечно, но не стоит так из-за бабы — в сопли.       — Это да, из-за бабы не стоит.       — На ее место найдутся сотни других.       Я заржал, по-идиотски, взахлеб, до слез.       — Ну, ты… бля, не могу! Ух, ну даешь! — я вытер слезы и икнув пару раз, объяснил. — Это же любовь, шейкер ты дырявый, это шанс, один на миллион! А ты мне про сотни…       — А-а, тогда понятно. За такую любовь надо бороться. Что-то надо делать, брат.       — А я уже... ик... сделал. Привязал моего зайчика к кровати и свалил бухать.       — Жестко…       — А? А, да, ремень жесткий. Ничего, утром развяжу. Пусть полежит, подумает. ИК! Блядь, вспоминает меня, наверное.       — Я говорю — нельзя так с девушками. Ей же больно. А если в туалет захочет? Давай-ка вызову тебе такси, поезжай и развяжи ее.       — Утром, сказал!       — Нельзя так, потом сам жалеть будешь. Все, вызываю такси.       — Сам доберусь, здесь недалеко.       Я был рад тому, что бармен выпроваживал меня. Получается — я не по своей воле вернусь к Славке, меня вынудили, черт возьми!       Бармен вылез из-за стойки и пошел провожать меня. Надо же, какой беспокойный.       — Солидного клиента выпроваживаешь, а, Серега? — сказал охранник на входе.       — Еще стаканчик вискаря, и он начнет мне бар громить. Скажи, справишься с таким?       Я шагнул в залитый искусственным светом простор улицы. Воздух был стылым, улица холодна и пуста. Я поежился и спросил через плечо:       — А который час, парни?       — Утро скоро, иди уже, срок наказания истекает.