Эй, кто-нибудь..! Скажите ему...

      До двери мужчина добрался уже со сбившимся дыханием. Прежде чем нажать на звонок, постарался отдышаться и унять сердцебиение.       «Что я скажу ему, когда он откроет? — на минуту задумался он. — Что папа соскучился, или хотел пожелать ему спокойной ночи, но телефон не отвечает? А если он действительно не один? Решит, что я контролирую его…».       Вдруг он тряхнул головой, выпрямился и решительно нажал на звонок. «Он мой сын, я не должен ничего ему объяснять! Просто взгляну на него и уеду. Когда его собственный ребенок вырастет, он поймет меня!». Мужчина вновь позвонил. Ему ответила тишина, за дверью с хорошей звукоизоляцией не слышно было даже дверного звонка. Сердце вновь сильно забилось. Выходя из машины, он отыскал глазами нужное окно, в котором горел свет. Артем там, он может не открывать, потому что не один и очень занят своей гостьей. Или гостем… плевать! Поэтому и телефон отключил. Но откуда тогда эта тревога, почти страх? Эти чувства возникли сразу после ухода сына из ресторана. Не отпустили по дороге домой. Он ничего не стал объяснять жене, просто сказал, что у него есть дело, которое не займет много времени, сел обратно в машину и назвал водителю адрес.       «Открой! — мысленно взмолился он. — Просто открой, удивись и спроси, что я здесь делаю». Но никто не открывал. Сейчас Вадим Артурович уже не думал о деликатности и о праве сына на личную жизнь. Дверь он открыл своим ключом.       Артем слегка занервничал, когда кровь и не подумала остановиться, несмотря на прижатую к руке салфетку, которая вмиг пропиталась красным. Пришлось отбросить ее и сильно сдавить руку выше порезов. Кровь остановилась. Едва он облегченно перевел дух, как по взбудораженным нервам ударил безумный крик отца:       — Артем, что ты сделал!       Артем вытаращил мутные глаза:       — Б-б-батя?       Вадим Артурович упал рядом с ним на колени и с размаху ударил его по щеке.       — Что ты творишь?! Как ты мог, Тёмка, как ты мог?!       Он разрыдался. Обхватил Артема рукой и крепко прижал к себе.       — Отец, это совсем не то, что ты подумал, — залепетал Артем, потирая горевшую огнем щеку. — Я не собирался умирать.       — Сначала убей меня, прежде чем делать это с собой! — рыдал мужчина. — Я не буду хоронить сына! Слышишь, Артем — я ни на день не задержусь на этом свете, если тебя не станет.       Парень всхлипнул от жалости к ним обоим.       — Батя, ну почему ты мне не веришь? Да посмотри ты на мои руки…       — Ты представляешь, как мне больно на это смотреть? Есть здесь бинты? Да нет же, в больницу надо!       — Черт, да посмотри же, — рассердился сын. — Разве так кончают с собой? Порезы совсем не глубокие, кровь я уже остановил. Да и вены режут вдоль, когда хотят умереть.       — Тогда зачем ты это сделал? Объясни!       — Батя, мне просто… это как эксперимент… — Артем застонал, он не мог объяснить всего отцу, и мучился от своей беспомощности. — Дьявол, я не знаю, не спрашивай. Мне было плохо, я хотел, чтобы физическая боль вытеснила душевную. Но умирать я не собирался, клянусь тебе. Жизнью своего ребенка клянусь.       Вадим Артурович оттолкнул сына.       — Ты лучше жизнью Славы поклянись, — с искаженным страданием лицом сказал он. — Это единственное, что имеет для тебя значение. Что тебе твой сын, я, мать, если все твои мысли только об этом проклятом мальчишке! Зачем только я пустил его в свой дом!       — Да он то в чём виноват! — закричал на него сын. — Этот мальчишка думал угодить тебе, выгнав меня, он наизнанку вывернется для вас с мамой...       — А ты думаешь, я буду любить его, даже если он станет причиной твоей гибели? — ответил мужчина, поднимаясь с пола и смотря на сына сверху вниз.       — Господи… — Артем в бессилии хлопнул себя по коленям. — Почему ты такой, батя?! Слава никогда не хотел мне зла, не бил меня, не насиловал, не… А я...       — Каким бы ты ни был, ты мой сын. Все ошибки в твоей жизни — это и мои ошибки - это я воспитал тебя таким! Я готов расплачиваться за твои грехи, но… Сынок, я уже старик, я чувствую, что скоро не потяну ту ношу, которую ты взвалил на меня! Сердце у меня не выдержит.       Артем поднялся, шагнул к отцу, но пошатнулся и был подхвачен сильной рукой.       — Поехали домой, прошу тебя, — с мольбой сказал Вадим Артурович. — Ты пойми, я тебя не оставлю одного, а если я не вернусь, мама будет волноваться и искать меня.       Артем только кивнул. Он был бледен и нетвердо стоял на ногах. Отец помог ему одеться и спуститься к машине.       Наталья Витальевна сама открыла им дверь. Вид у нее был встревоженный.       — Он немного перебрал со своими друзьями, — сказал муж, заводя качающегося Артема в квартиру. Он сам уложил его, украдкой притащил в комнату бинты и антисептик и перевязал его руку. Дрожащей рукой долго гладил короткие темные волосы успевшего заснуть парня. И ночью, дождавшись, пока все уснут, он пошел в комнату Артема и просидел у его кровати почти до утра.       POV Славы.       Я поначалу разнервничался от такой новости — оказывается, я обеспеченный человек, но тш-ш-ш, это тайна! Не говорите никому, особенно Славе! Хотел даже взбрыкнуть и поговорить начистоту с Бакаевым. Потом передумал, конечно. Артем ведь просил… Да и если разобраться — чем меня обидели? Если б хотели унизить подачкой, я бы первый знал об этом. Вадим Артурович щадил мое самолюбие. Я решил воспринимать ситуацию просто: обо мне позаботились, спасибо, хоть я и не заслужил этого.       Когда на следующий день Бакаев позвонил и сказал, что хочет поговорить, я решил, что Артем сам покаялся ему в своей болтливости. Ну что ж, если есть необходимость прояснить ситуацию до конца…       — Мне подъехать в главный офис, или после работы к вам домой?       — Славик, а давай я сам к тебе подъеду? Давненько я у тебя не был.       — А… здорово! Буду ждать.       Давненько не был? Да он всего пару раз заходил ко мне: первый — когда показывал мне квартиру, второй — когда я закончил ремонт. Да и то его Наталья Витальевна силком затащила.       Хотелось, конечно, подготовиться к приезду такого гостя, но босс не дал мне времени. Когда он приехал, я как раз замешивал тесто на его любимые печенья по рецепту Лидии Ивановны. Блин, так хотел угостить его чем-нибудь вкусным!       — Довольно уютная у тебя квартирка, — сказал Бакаев, проходя в гостиную. — Вы с Наташей хорошо потрудились.       «МОЯ квартирка», — мысленно акцентировал я.       — Вы ведь еще не ужинали, Вадим Артурович? Давайте я что-нибудь приготовлю на скорую руку.       — Не стоит. Я ненадолго.       Он устроился на диване и небрежным жестом указал мне на кресло рядом.       — Слава, я хотел спросить тебя… Почему вы расстались с Артемом?       Я удивленно поднял брови.       — Но ведь ответ очевиден. Я вот ломал голову над другим вопросом — как я допустил, чтобы Артем поселился у меня и целый месяц изводил мне нервы?       Хотя на лице Бакаева не отражалось ни одной эмоции, я ощутил его недовольство.       — Знаешь, это для тебя все очевидно. Для меня — нет. Я бы хотел уточнить: эти отношения ты разорвал, случайно, не для того, чтобы порадовать меня и Наталью Витальевну? Не надо делать такое лицо, я же знаю, что ты считаешь нас своей семьей… И мы тебя любим, разумеется… Возможно, ты решил, что должен сделать выбор между нами и Артемом?       — Что за… Это не так! — возмутился я. — Нет, конечно, я знал, как вы тяжело все переживали, меня это беспокоило. Но я положил конец этим отношениям, прежде всего ради себя.       — Все было так плохо?       — Почему вы спрашиваете об этом?       — Успокойся, я просто хочу понять. Еще скажи мне вот что — если бы я попросил тебя дать Артему еще один шанс, что бы ты ответил на это?       Я смотрел на него в полном отупении.       — Шанс на что? Я не понимаю вас.       Его щека нервно дернулась, а в глазах появилось какая-то потерянность.       — Я вижу, что Артему очень плохо. Поверь, он переживает, что позволил себе насилие над тобой. Слава, я очень прошу тебя простить его и… снова… попробовать… жить вместе.       Я не верю своим ушам! Кажется, я сказал это вслух. Бакаев сурово смотрел на меня.       — Разве я прошу невозможного, Слава? Тебе так неприятен Артем? Он ни сколько не хуже того стриптизера, с которым ты встречался почти год.       Ну, это уж ни в какие рамки…       — Вадим Артурович, вы сами понимаете, о чем говорите? Вы хотите, чтобы ради вас я продолжал ублажать вашего сына, которому, видите ли, плохо? Кстати, с чего вы это взяли, с чего вы решили, что чувства Артема серьезны? Если он и страдает, то только из-за ущемленного самолюбия…       — Слава! — вдруг закричал он и резко поднялся. — Не говори о том, чего не понимаешь! Я знаю Артема получше, чем ты. Хотя не могу сказать, что знаю так же хорошо и тебя. За все эти годы я так и не разобрался в тебе до конца. Ты обвиняешь Артема в бесчувственности. А сам… Я не припомню, чтобы ты когда-нибудь плакал. Даже когда я возил тебя на могилу матери. Ты всегда такой доброжелательный, располагающий к себе. А это все искреннее? Если пороки человека не бросаются в глаза, это не значит, что их нет.       Я не сразу смог ответить. Голос не подчинялся мне. О чем он говорит? Считает меня бесчувственным притворщиком? Почему? Потому что не плачу? Бред, от не пролитых слез на сердце лишь тяжелее. Не верю, что он так поступает со мной.       — У меня есть пороки, — сдавленно сказал я. — И чувства тоже есть. Я за многое вам благодарен. Но я не игрушка для вашего сына, и если вы считаете, что есть что-то, за что меня можно купить…       — Ты все не так понял! — прервал меня Бакаев. — Покупать я тебя не собирался. И я просил, а не настаивал. Если для тебя это неприемлемо, забудь этот разговор. Очень прошу не говорить ничего Артему, он не простит мне.       И вдруг я увидел слезы в его глазах. Хотел еще много чего сказать бывшему опекуну, но эти слезы заткнули мне рот.       — С Артемом будет все хорошо, поверьте, — сказал я.       Он слегка качнул головой и ушел, не сказав больше ни слова.       Мне было так тяжело, словно бетонной плитой накрыло. Плакать хотелось. Очень-очень хотелось. Но я уже восемь лет этого не делал.       Через десять минут запищал мой мобильник. Я на автомате ответил.       — Алло?       И услышал взволнованный голос Бакаева:       — Слава, я когда-то обещал, что не буду давить на тебя, а сейчас повел себя ужасно. Прошу, постарайся понять меня, я беспокоюсь за сына.       — Понимаю. Он самый дорогой человек для вас, — глухо ответил я. И мысленно добавил: «Все остальные — пустое место».       — Да. Но это не значит, что ты мне не дорог. Мы не поняли друг друга, наговорили обидных слов. Признаю, что сам в этом виноват. Славик, прости меня. Просто забудь, что я был у тебя сегодня. И, пожалуйста, приезжай к нам чаще. Пожалей хотя бы Наталью Витальевну, на нее ведь ты не таишь обиды?       Кошмары мне больше не снились. Вообще не снилось ничего в те короткие два-три часа, на которые мне удавалось отключиться. Я перестал различать дни и ночи, они слились в бесконечную серую полосу. Бессонница изводила меня. Сознание мое стало творить нехорошие шутки. Иногда я выпадал из реальности на некоторое время, словно спал с открытыми глазами. Приходя в себя, ничего не помнил. Я перестал садиться за руль своей «мазды», после того как однажды, выплыв из транса понял, что еду по тротуару. Теперь добирался на работу на маршрутке. Я понимал, что болен, но махнул на это рукой, погружаясь в апатию. Жизнь, как сон. Сон без сна. И никто мне не поможет. Та скала, на которую я привык опираться и свято верить в ее надежность, вдруг отступила от меня и сама готова пнуть в пропасть зависимости, прикрытой лживой любовью и заботой. Неважно, кем я был для Бакаева раньше, сейчас он видит во мне лишь лекарство от хандры для сына. О да, Артем нуждается во мне! Человек, которому я никогда не смогу доверять.       Однажды ночью я увидел падающий за окном снег. Вышел на балкон, подставил ладонь под крупные снежинки, такие совершенные по своей форме. Думал о том, что утром люди проснутся и подивятся выпавшему снегу. А я ничему не удивлюсь, я уже обо всем знаю.       Как бы ни тяжело мне давалась теперь работа, возвращаться домой я не спешил. Дома меня грызла тоска. Обычно, возвращаясь с завода, я шел в парк и бродил там до позднего вечера. Зайдя в квартиру, сразу доставал флешку с рабочими документами и старался с головой уйти в работу, не отвлекаясь на ненужные мысли. В пятом часу утра еще раз перепроверив бухучет, ложился спать. Иногда получалось заснуть сразу. Утром вошло в привычку принимать холодный душ (здоровее буду), пить очень крепкий кофе и подолгу рыться в шкафу, придирчиво подбирая одежду. Потом долго пялиться в зеркало, оценивая свой внешний вид. А что, все на уровне, очень даже симпатичный парень. Ну-ка, улыбнись. Добавь непринужденности… Бля, а пожизнерадостней можно? Вот так… Красавчик!       — Слава, ты здоров? — спросил меня Нечаев, зашедший под конец рабочего дня проверить кабель в нашем кабинете.       — Вполне, — ответил я, не отрывая взгляда от монитора.       — Чем ты по ночам занимаешься? Только не говори, что спишь.       — Борис Васильевич, какое вам дело до моих ночей? — холодно спросил я.       — Слав, сколько можно на меня дуться? Давай поговорим нормально.       — А чем это Боря тебя обидел? — встряла в разговор Маша.       — Он отвлекает меня от работы, — прорычал я, c грохотом отставил стул и вышел из кабинета.       Как же они все бесят меня! Все. И начальник, который спросил, не хочу ли я в отпуск. И предательница Алька, вспомнившая вдруг о своей «подружке» после недельного молчания. Послал ее ко всем чертям, и нисколько об этом не жалею. Наталья Витальевна, настойчиво зазывающая в гости… Не хочу, чтобы она видела меня таким. Она сразу поймет, что со мной что-то не так. А теперь донимает Нечаев.       Мне хотелось спрятаться от всех. Сейчас это было просто необходимо. Зануда Боря разогнал мою апатию, всколыхнул со дна души самые мои мутные чувства и мысли. Наверное, об этой скрытой глубоко во мне грязи и говорил Вадим Артурович. Я мог кинуться на людей за одно слово или косой взгляд. А за вопрос «все ли со мной в порядке», вообще зубами в горло вопьюсь! Вот я и спрятался от греха в туалете на четвертом, самом верхнем этаже заводоуправления. Здесь обитали закупщики и лаборанты ОТК. Этот народ не любил задерживаться сверхурочно, так что этаж был почти пуст.       Сердце все еще зло и болезненно бухало в груди. Отсижусь здесь, пока здание совсем не опустеет, приду в себя. Но лучше мне не становилось. Злость сменилась беспокойством и непонятной тоской. В туалете было душно, я открыл узкое окно, но и холодный воздух не принес мне облегчения.       — А, вот ты где прячешься! — услышал я ненавистный мне сейчас голос. — Может, перестанешь уже бегать от меня, и мы поговорим?       Я повернулся к Борьке, жалея, что взгляды не убивают. Сил на то, чтобы разделаться с ним руками у меня и в лучшие времена не доставало.       — А ты тут, случаем, не курить надумал? — словно не замечая моего испепеляющего взгляда, спросил он. — Самое то для твоих легких. Закрой окно, простудишься ведь.       Теперь ярость буквально клокотала во мне.       — Боря, я никогда тебе раньше не говорил такого, но теперь время пришло: пошел ты на хуй!       Нечаев поморщился.       — Бесят меня твои матерки, Инченко. По губам бы тебе надавать.       Он подошел, легко, как пушинку снял меня с подоконника и закрыл окно.       — Ну, поговорим?       — Пошел на хуй! — четко, по слогам повторил я и направился к двери.       И вдруг толчок в спину заставил меня пошатнуться и едва не упасть. В спину, или в затылок, я даже не понял. Подавился воздухом и перед глазами все поплыло.       — Ка-аз-зёл… — каким-то не своим голосом сказал я, разворачиваясь словно в замедленной съемке.       — Что-о? Эй, что с тобой? — с беспокойством спросил Боря, подскакивая с подоконника. Он был в пяти метрах от меня. Бля, а кто толкнул-то?       — Славка, что с тобой? Тебе плохо?       Борин голос гулко отдавался в ушах, слышал я его словно издалека, хотя теперь он стоял рядом, обхватив меня за плечи.       — Нормально все, — успел сказать я, прежде чем глаза мои перестали видеть, и я всем телом влепился в мягкого и большого Нечаева.       — Ну-ка, живо глаза открыл! Слышишь, открывай глаза!       Голос звучит так въедливо и непреклонно, что лучше подчиниться. Итак, лежу я на полу, кажется в туалете. Под головой у меня какая-то скомканная тряпка. Надо мной сердитая физиономия Нечаева. Я чувствую, что весь взмок, и теперь трясусь от холода на плиточном полу. Сил только и хватает, чтобы держать глаза открытыми.       — Пей давай, — велит программист и подносит к моим губам стакан с характерным запахом сердечных капель. Я пью, хотя глотается с трудом.       — Глаза не закрывать! — говорит он тем строгим голосом, каким рентгенологи выдают свое коронное «не дышать».       — Х-х-холодно, Борь, — еле двигаю я трясущимися губами. Нечаев сам усаживается на пол и затаскивает меня к себе на колени. Оказывается, под головой у меня лежал его скомканный пиджак, им Боря и укрыл меня. Не знаю, сколько времени мы так сидим. Довольно долго. Дрожь моя проходит, в голове полностью проясняется. Нечаев прижимает меня к себе, но на меня даже не смотрит. Губы его плотно сжаты, и он громко и недовольно сопит.       — Боря, со мной уже все в порядке, — несмело говорю я.       — Угум.       — Ну, так давай я встану.       — Угум.       Он совсем меня не слушает. Он прислушивается к торопливым шагам за стеной. Дверь распахивается, и в нее влетает Артем с круглыми безумными глазами. Он быстро оглядывает живописную композицию мадонны с младенцем на руках.       — Что случилось, Борь?!       — Он сознание потерял.       — Ты вызвал «скорую»?       — Нет. На заводе есть дежурный фельдшер. Правда, ему я тоже не звонил. Видишь, обошлось же. Он живой, адекватный, встать хочет…       — А если он опять отключится?!       Боря взглянул на меня.       — Ну что, Славик, тут Артем голосует за «скорую». О, чего глазками захлопал? Зассал?       — Н-не-е н-надо «скорую», — жалобно попросил я.       — Славка, мы же не знаем, что с тобой, — встревожено сказал Артем, подсаживаясь к нам. — Вдруг тебе хуже станет?       Но я только затравленно тряс головой.       — Что с ним, я приблизительно представляю, — сказал Нечаев. — Постоянный стресс, бессонница, плюс недоедание. Я сначала думал — наркотики… (Артем нервно дернулся), но нет, не похоже. Он сам себя потихоньку жрёт, нервишки шалят и сердце на этом фоне барахлит. Так что не говори при нем о врачах, не повышай голос, не делай резких движений — а то пугается. Ах да, еще не оставляй его в темноте.       — Боря, я тебе щас врежу! — возмутился я. — «Скорая» не нужна, потому что со мной уже все в порядке.       — Ты сам больной, Нечаев, — сказал Артем, с участливой лаской гладя меня по голове. — Строишь тут из себя доктора. Посмотрел бы я на тебя, если б на месте Славы оказалась твоя женщина.       — Да, кстати, забери свое сокровище, — Боря спихнул меня на руки Артема. — У меня уже плечи затекли. Заодно попробуй определить, сколько он весит. Он же не ест ни черта, только кофе хлебает без меры. Это с его-то сердцем.       — Нормальное у меня сердце!       — Помолчи. Тём, сочувствую я тебе. С ним хлопотно, он совершенно не умеет о себе заботиться, хилый, болезненный. Капризный. Упёртый.       — Эй, я, между прочим, здесь! — подал я голос.       — Тебе бы радоваться, что развязался с ним.       — Борь, я, конечно, тебе благодарен, но не зарывался бы ты, — угрюмо сказал Артем.       — А вот я тебе совсем не благодарен, — снова влез я. — На хера ты за мной бегал? Артем, это он меня вырубил! Не знаю как, но точно он!       — Борь, а он головой не ударялся? — снова встревожился Артем, плотнее прижимая меня к себе.       — Не успел, я его подхватил вовремя. Тём, его нельзя оставлять без присмотра. Если уж ты не прибрал его к рукам, может, отдать его обратно твоим родителям?       Артем часто закивал.       — Да, я уж думал об этом. С мамой он послушный. Это же она водила его по врачам, и он не сопротивлялся. Думаю, она приведет его в порядок.       — Хочу напомнить, что я все еще здесь.       Артем пытливо заглянул мне в глаза.       — Славка, ну, что скажешь? Давай ты какое-то время поживешь у нас?       — А ты? — шепнул я.       — А я перееду в свою квартиру. Меня их забота уже допекла.       — Хорошо.       Артем улыбнулся. И Нечаев облегченно вздохнул.       Через час я уже спал мертвым сном в своей комнате в доме Бакаевых. И никакого снотворного не потребовалось — отрубился, едва голова коснулась подушки. Артем сам обсудил все с родителями. Благосклонная ко мне Лидия Ивановна потом рассказывала, что Вадим Артурович даже на крик перешел, когда Артем сказал, что переселится в свою квартиру. Долго шумел, но Артем как-то с ним договорился. Наталья Витальевна, напротив, была спокойна и Артема поддерживала. Неловко я себя чувствовал… Но все же я свинья эгоистичная — быстро перестал переживать, что выжил человека из родного дома. Больше думал о том, что еще бы несколько дней одиночества, и я б окончательно свихнулся. А сейчас наслаждался сном, вкусной едой и заботой Натальи Витальевны и экономки (вот как это может допечь, скажите на милость?).       Х.Э!