Янгол

«Тепер, коли знаю твій номер, Ніхто ще нікому нічого не винен, Невже, зупинитись повинен?»

***

В январе у Дана стоит марафон репетиций со своей командой, прежде чем он снова уезжает по делам. Дела задерживают его чуть дольше, чем он предполагал, поэтому пару репетиций он все же вынужден провести в режиме «онлайн», выходя на связь прямо из зала ожидания аэропорта Нью-Джерси. Из Нью-Йорка он возвращается вечером накануне последней репетиции перед съемкой боев и у него есть всего пара часов, чтобы забросить вещи домой, принять душ, приехать на площадку, выслушать, какой он безответственный мудак в самых различных интерпретациях: начиная угрозами Завадюка и заканчивая коллективной истерикой половины его подопечных. Но это ничего страшного, с этим он справится, у него в телефоне открыт диалог с Кароль — он учится ходить по минному полю и думать на украинском. Куда там Завадюку с его угрозами? После съемок слепых у них есть целых три недели «каникул» — на деле — мизер времени, чтобы разгрести накопившуюся кучу дел и отпраздновать Новый Год дома в кругу семьи. Впрочем, и на том спасибо. Дан улетает в Нью-Йорк в тот же четверг, запрещая себе думать о Кароль. О Тане… Не думать. О том, что та ночь поставила жирную точку в их игре, унося не только ее страхи, но и его интерес. Переломала их к чертям за пару часов, оставив после себя горькое послевкусие и ноющее нечто вместо сердца. О том, что никто из них понятия не имел, что делать с этим дальше. Не думать. Он встречается с друзьями, записывает пару студиек, дает закрытый концерт в престижном клубе «для своих», посещает еще с десяток мероприятий, купается во внимании и обожании публики, наконец напоминая себе того Дана Балана, каким он привык себя видеть. Не вспоминать. Мир любит его таким: знает его творчество, встречает восхищенными взглядами, распускает вирусные сплетни о его возлюбленных каждый божий день, — рутинно, буднично, до снисходительной усмешки банально. Ничего нового. Не надеяться. Он лениво листает ленту в соц-сетях, лайкает какие-то записи, наполненные фальшивым смыслом посты, карусели из «живых» фотографий, ищет что-то. Сам не знает, что именно. Кого. Когда он научился так виртуозно врать самому себе? С кем поведешься, Дан… Он все еще смеется, когда взгляд цепляется за одно единственное фото. Она. Она в соблазнительной позе, в черном платье, она… Презентация парфюма или что-то вроде, Дан не думает. Тяжело сглатывает, открывая переписку. Что…? Он резко отбрасывает телефон, направляясь к собственному бару. Она сделает его либо алкоголиком, либо сумасшедшим. Будущее время? У Дана Балана стакан всегда наполовину полон. На два пальца и со льдом. Он возвращается к мобильному, только, вместо Кароль, набирает своего агента, перенося все дела следующей недели на одно единственное «завтра» и «когда-то потом». Аргументирует спешку «срочными делами» и бронирует себе билет, игнорируя не сползающую с лица ухмылку. В кого ты его превратила, девочка? Ему нужно было быть в Киеве только через пару недель, прилететь к началу репетиций, отснять бои и… Ему нужно к ней сейчас. Просто, без причин, как воздух. У него есть всего два дня до того, как мать начнет разрывать телефон звонками и смс, напоминая о том, что он обещал провести Рождество вместе с семьей. У него есть целых два дня, чтобы придумать адекватную причину, почему у него рейс из Киева. У него есть всего пару секунд, чтобы ответить на этот вопрос себе, прежде чем Кароль ответит на звонок. Дан думает, что логичнее было бы сначала позвонить Орлову, когда в трубке раздается удивленное «Алло». Поздно. Демоны в груди довольно скалят острые зубы, разбредаясь по углам. — Привет, Кенгуруш, — просто говорит Балан, слыша удивленные нотки в тишине на том конце. — Дан? Слышит, как она говорит кому-то подождать, видимо, выходя из помещения. Прогресс — месяцем ранее она бы сбросила вызов не задумываясь. — Что-то случилось? — взволнованно спрашивает его королева, когда он не спешит отвечать. Безбожно теряется в вариантах ответа, отговорках и неподдельном беспокойстве ее голоса. — Я тут в Киеве проездом. Как насчет встретиться? — говорит он своим самым равнодушным тоном — бархатно, вкрадчиво, в той самой «балановской» манере, соблазняющей девушек с первой секунды. Ему кажется, что от внезапности этой просьбы замирает не только Кароль, но и люди в аэропорту вокруг него в радиусе пяти метров. За умение скрывать напряжение Дану Балану нужно дать Оскар. Оскар и одну украинскую певицу, которая даже не спрашивает у него, зачем. — Ты сейчас серьезно? — спрашивает Кароль, наконец приходя в себя, нервно смеясь и пытаясь решить, как ей вообще нужно на это реагировать. Где этот чертов сценарий, когда он так нужен? Он надеется, что она не спросит, каким образом в маршрут «США — Молдова» попала Украина, потому что — видит Бог — Балан не знает. — А почему нет? — они синхронно смеются, слишком правдоподобно, чтобы кто-то в округе заподозрил неладное. Слишком легко и беззаботно, чтобы поверить друг другу. Дан останавливается у стеклянных стен аэропорта, с расслабленной улыбкой наблюдая, как люди спускаются по трапу, жмурясь от декабрьского солнца и сильнее кутаясь в одежду. Яркое и холодное. Его солнце тоже здесь, тоже в столице, — приглушенно посмеивается, отвечая на чьи-то вопросы. Говорит ему, что вообще-то очень сильно куда-то там опаздывает, но обещает обязательно подумать над его предложением, прежде чем прервать звонок. Мужчина неспешно прячет телефон в карман пальто, улыбаясь. Слишком много. Слишком ярко. Дан знает, что график Кароль — как три его — расписан, кажется, по секундам. Дан знает, что она действительно занята и если у нее не получится встретиться с ним между съемками на разных концах Киева, репетициями, записью, интервью и чем-то еще очень важным, то это, в общем-то, не ее вина. Дан знает, что у нее не получится, и пытается ответить себе на вопрос, что он вообще забыл в Киеве накануне Рождества, если его здесь никто не ждет. Дан Балан ненавидит ошибаться, но, когда через 20 минут Кароль присылает ему адрес своей студии с короткой припиской «вечером», он понимает, что готов ходить по этим граблям всю оставшуюся жизнь. Он покупает розы, запоздало думая о том, как это будет выглядеть перед ее командой. С другой стороны, когда его это останавливало? Она встречает его искренней улыбкой и объятьями, в тонком пальто и огромном шарфе. Он готов поставить на то, что пожар внутри этой девушки сгубил не один Рим. Солнце. Кароль обнимает его, задерживая ледяные пальцы на оголенной шее, и Дана накрывает волной из мурашек. От холода, конечно же, всему виной чертов холод. Они не спешат уходить с улицы, черт знает сколько времени стоя на тротуаре у стеклянного здания бизнес-центра, освещенные фарами проезжающих мимо машин, необратимо потерянные друг в друге. Он дарит ей букет, сдержанно целуя в щеку и предлагая зайти внутрь. Она кивает, закусывая губу. Говорит: — Я соскучилась. Пожимает плечами на невысказанный вопрос, благодарит, вдыхая аромат нежно-розовых бутонов, смотрит. Дан пытается ответить себе, когда в их отношениях шутливое состязание, приправленное умелым флиртом, превратилось в океан недосказанности с таким количеством трепета. Когда? Неужели Тина Кароль и Таня Либерман были настолько разными людьми? Дан Балан за все столетия своего существования таких не встречал и — понятное дело — его это интриговало, он, в общем-то, никогда не скрывал своего интереса к Тине. Он знал, что дело не в этом. Он боялся того, что чувствовал к Тане. Дана Балана не на шутку пугало то, как его демоны, голодно облизываясь при виде Кароль, покорно склоняли головы, стоило ей снять маску. — У меня дел на полчаса буквально, — тихо произносит девушка, пока они поднимаются в лифте. На ее лице написано так много вопросов, что он теряется в собственных реакциях. Обнять, поцеловать, успокоить, пошутить, пригласить на ужин или позвать к себе? Он бы предложил ей все и сразу, он бы бросил мир к ее ногам, если бы она попросила. Но Тина — гордая, Тина — сильная, Тина Кароль никогда не просит, а он, Дан, вместо целого мира, предлагает ей ужин. В контексте их отношений это уже непомерно много. Что-то большее им просто не по карману. Пока что — напоминает себе Дан. Пока что. Тина улыбается уголками губ, когда он открывает перед ней дверь ее же студии. Ее спокойное поведение в этой довольно неоднозначной ситуации становится на порядок яснее, когда в помещении он замечает только Орлова и ее гитариста — Антона, кажется. Все свои. Кароль смеется на их удивленные взгляды, убегая в поисках вазы, пока Дан здоровается с парнями, закатывая глаза в ответ на слишком понимающую улыбку Паши. Ну, подумаешь, Дан в Киеве, подумаешь, проездом ради Тины Кароль? Никакого криминала, главное, чтобы до прессы не дошло. Или до Осадчей, что — если подумать — было хуже в разы. — Я вижу вопрос в твоих глазах даже за стеклами твоих очков, Орлов, — с усмешкой бросает Дан, падая на небольшой кожаный диванчик, — Не надо стесняться. Антон сдавленно хихикает, настраивая звук в оборудовании. Паша поднимает брови и руки в жесте «сдаюсь» одновременно с тем, как Кароль возвращается в комнату, окидывая собравшуюся компанию теплым задумчивым взглядом. Дан решает им не мешать, делая наброски новой песни прямо в телефоне, пока Тина решает рабочие вопросы со своей командой. У них впереди целый вечер, об окончании которого Дан сейчас думать не желает. Парни прощаются уже через 15 минут, оставляя их наедине и даже не пытаясь спрятать ухмылки, пока Дан делает вид, что не замечает тяжелых предупреждающих взглядов Орлова и его перешептывания с Кароль. Не боится, — знает, что не должен. Призрачная колючая проволока ее ранее закрытого от него мира тает уже после, растворяется прямо на глазах одновременно с тем, как она закрывает дверь и опускается на диван рядом с ним, сжимая в пальцах сверток в подарочной бумаге. Дан удивленно поднимает бровь в ожидании ее реплики. — Небольшой подарок к Рождеству. Извини, что наперед, — она улыбается, протягивая ему предмет по форме напоминающий книгу. Смотрит в глаза не отрываясь. Не перестает удивлять. Что же ты делаешь, Кароль? — Надеюсь, там ключик от сердца, — с нежностью произносит Дан, принимая подарок, нарочно касаясь ее пальцев своими, чувствуя, как обоих прошивает током от этого простого жеста. Колючая проволока тает, напряжение остается. Единственный заключенный просит укрытия в тюрьме. — Украинско-румынский словарь, ты серьезно? — смеется он, рассматривая небольшую книжечку в своих руках. Ловит смешинки на дне ее глаз, различает в них искры костра родом из собственного ада. Она хохочет, а он не может отвести глаз и перестать думать о том, как она чертовски прекрасна в эту секунду: без красных губ, укладки и любимых волнующих платьев, без каблуков и масок. Она. — Не понимаю, почему не сделала этого раньше, — просто говорит Кароль, игнорируя двусмысленность фразы. Всего происходящего. — Лучше поздно, чем никогда, — в тон ей произносит Дан, принимая новую игру. Она лукаво улыбается, парируя: — Учиться никогда не поздно, Дан. — Был бы учитель, — шепчет мужчина, сокращая расстояние. Он не сдерживается — она проигрывает. Отводит взгляд. «Она больше не знает» Дан ненавидит Орлова за фразу, сказанную им два месяца назад. Самого себя за то, что поверил ему. В любой другой ситуации он бы давно наплевал на все словесные игры и поцеловал ту, что так нагло и без разрешения прописалась в его сердце. С любой другой женщиной он бы не задумываясь решил эту проблему в постели и ни за что не стал бы забивать голову ненужными мыслями о каких-то там несуществующих проблемах. Но проблема была и заключалась она в том, что все связанное с Кароль в его голове априори приобретало особый статус. Игры с огнем. Ва-банк. — Спасибо, — говорит он ей, невесомо целуя, задерживаясь губами у виска и вдыхая цветочной аромат ее волос. Она пальчиком чертит какие-то одной ей известные символы на тыльной стороне его ладони. — Урок перший, — выдыхает едва слышно, — Дякую. Грань. Они заказывают пиццу прямо в студию: она забивает на диету, он — на романтику при свечах. Дан решает, что это более чем равноценный обмен, когда девушка устраивается на диванчике поудобнее, поджимая под себя ноги и незаметно снова оказываясь в его объятьях. Прячется, маленькая. Хмурится, рассматривая кусок «маргариты», словно тот виноват в том, что Кароль сидит на вечной диете, а Дан Балан — вампир-вегетерианец, скептически ухмыляющийся при слове «диета». Он закатывает глаза, включая на телефоне камеру с угрозой: — Если ты сейчас же не откусишь кусочек, я выложу это в сеть, — заявляет Дан, улыбаясь: — Прямо в группу почитателей Тины Кароль. — Ты следишь за фантиной? — смеется девушка, впрочем, тут же внимая его угрозам, все же начинает есть. — Я же обещал им «Закулисье Тины Кароль», — с ухмылкой вспоминает он ее шутку на слепых и все-таки делает пару фото, пока она смеется и не видит, — Дан Балан привык исполнять свои обещания. Она легонько бьет его по плечу, забавно фыркая, словно какой-то зверек. Смешная, такая до безумия искренняя и настоящая, что черти внутри умиляются вслед за своим хозяином. Откуда в тебе столько нежности, Дракула? Где ты потерял свои клыки? — Только попробуй, — Кароль сурово хмурит светлые бровки, опасливо наблюдая, как он подцепляет пальцем сыр на злосчастном куске. Слишком близко, интимно, искренне. Они даже пиццу умудряются есть так, что техника вокруг выходит из строя от напряжения между двумя друзьями. Всем бы так дружить. В тот вечер они так и не идут в ресторан: доедают пиццу, не прекращая шутливой перепалки, смеются, проглядывая присланные Завадюком черновые версии интро, разъезжаются по домам ближе к ночи, невозмутимо проходя мимо охранника, закрывшего офисы еще час назад. В ту ночь они, вопреки ожиданиям, ложатся спать по отдельности. В разных домах, в разную постель, с разными книгами — она с томиком какого-то современника, он — с украинско-румынским словарем. Снова на разных полюсах. Но. Впервые под одной звездой. Он прячет улыбку в воротнике пальто, набирая сообщение. В строке адресата светится простое женское имя, только на памяти Дана оно со всей своей мнимой простотой — самое сложное. Самое ценное — правом звать ее этим именем владели только избранные. Дан смеется, нажимая на галочку «отправить» и откидывая голову на спинку сидения. Был ли он избранным? Скорее, бесцеремонным, как сказала бы его влюбленная в церемонии белая королева. Таксист недоумевающе косится на не сдержавшего смешок артиста, но тактично молчит, барабаня пальцами по рулю. Последнее время ему удивительным образом везёт на киевские пробки. А ведь еще год назад он думал, что в Киеве, как и в Кишиневе, пробки бывают только по праздникам и в час-пик. Год назад… Год назад она была записана у него как «Тина». Забавно, как две буквы могли поменять смысл на корню. Дан думает, что эволюция одного контакта в его телефоне могла бы лечь в основу целой книги: Тина, Ти, Кенгуруш, Неизвестный номер, Кароль, Она, Королева, Таня… — Балан помнит их по датам, все еще игнорируя мысль о помешательстве. Ему только самую малость страшно. Его взгляд скользит по очереди витрин за тонированным окном, когда таксист вжимает педаль газа, надеясь проскочить на повороте. Чужой телефон, лежащий возле коробки передач, на пару секунд освещает салон иномарки, сообщая о входящем вызове. — Я прошу прощения, — бормочет мужчина, бросая быстрый взгляд сначала на мобильный, а после на Дана. Певец пожимает плечами, но глаза невольно цепляют имя контакта на экране чужого телефона. «Моє янголятко» Интересно… Что-то очень знакомое. Где он мог это слышать? Он улыбается уголками губ, пока водитель что-то тихо говорит человеку на другом конце провода, умудряясь внимательно следить за дорогой. Еще минута на размышления, чтобы, наплевав на отсутствие ответа, снова открыть диалоговое окно на своем смартфоне. «Янголятко» — отправить. Не думать. «Что это значит?» — добавляет через пару секунд на всякий случай и, довольный собой, прячет телефон во внутренний карман зимнего пальто. Не успел глянуть погоду утром и решил перестраховаться — Киев любил быть непредсказуемым. Удивительно, как этот город был похож на женщину, которая вот уже пару месяцев отказывалась уходить из его головы. Возможно, именно поэтому его и тянуло сюда так сильно. Мобильный вибрирует парой новых уведомлений где-то у самых ребер. «Ты уже в Киеве?» — читает Дан последнее, пока таксист паркуется у здания одной из элитных высоток в спальном районе столицы. Дома, моя королева. Я уже дома. Они вроде как не договаривались. Ну, в плане, Кароль не говорила, что он может писать ей в любое время дня и ночи только затем, чтобы узнать перевод очередного выражения, а Дан не спрашивал у нее разрешения. Просто на репетициях звучало слишком много украинских песен, а Граф Дракула отрицал саму мысль о том, что может чего-то не понимать. И если год назад это было просто досадным упущением, то сейчас украинский язык стал для него делом принципа. В конце концов, он разговаривает на пяти языках, чего ему стоит выучить шестой? С этим были некоторые… сложности. Вроде тех, что его команда первое время крутила пальцем у виска, думая, что он слишком увлечен изучением того самого словарика, чтобы заметить их перешептывания, мать хитро улыбалась, когда он вскользь упоминал про свои планы и внезапно возникнувшую любовь к «Украине», а интернет оказался не очень-то щедр на нормальные учебные материалы, на которые у Балана все равно не хватало времени. Все это с лихвой окупилось только в январе, когда Кароль наткнулась на него на одной из репетиций с распечатками своих песен. Когда его королева минут пять пыталась подобрать слова, смущаясь как школьница под спокойным взглядом карих глаз. Когда она наконец взяла себя в руки, тепло улыбнулась ему и ушла, не сказав ни слова. Когда он не стал ее останавливать, продолжив читать тексты ее песен. Она была повсюду. В песнях его участников, в его телефоне, в его мыслях. В его песнях. Дан запутался. Он жил в сердце ее страны, но всеми способами глушил в себе желание жить в ее голове. В ее сердце. Он не знал, нужно ли ему это, видел немой вопрос в ее глазах и не знал, как на него ответить. Единственное, в чем он был уверен, это в том, что не хочет причинять ей боль. Мир называл его Дракулой и знатным сердцеедом, а он обнажал клыки в согласной улыбке и молчал о том, что ее сердце оказалось ему не по зубам. О том, что ее боли он боялся, как своей собственной, а причина этому все еще оставалась для него загадкой. Загадкой, ответ на которую Дан уже давно нашел в глубине собственной души. В украинско-молдавском словаре, на дне голубых глаз, — нашел. Оставалось только вручить его ей. Она спрашивает, в Киеве ли он, а Балан — да, тот самый, который звезда с мировым именем и коллекционер женских сердец — улыбается, как мальчишка, и ничего не может с собой поделать. Думает, что она наверняка сейчас вспоминает, как в декабре он приехал на концерт ночи суперхитов — прямо в Дворец Украина за полчаса до выступления, и решает перестраховаться. Тина Кароль — отличница, он — дергающий ее за косички хулиган, Дан уверен, что ничего более правильного между ними происходить не может. «Янгол — это ангел, Дан» — пишет ему его «Таня», коротко отвечая на поставленный вопрос, а он думает, что у них попросту нет выхода. Шутки, незамысловатый флирт, заоблачные рейтинги и целая куча выходов — все это было у Кароль с Баланом, у Дана и Тани — абсолютное ничего, кроме одной сюрреалистичной ночи, «маргариты» в канун Рождества, украинско-молдавского словаря и небольшого диалога в смс. Он думает, что это «ничего» каким-то образом значит для него в разы больше. Думает, что Таня — его «Янгол». Он заходит в квартиру, смакуя новое слово на языке и чувствуя, как в голове рождается новая мелодия от его вкуса. В этом нет ничего особенного, думает Дан. С кем не бывает? — отмахивается он от собственных чертей, разбирая письма в мессенджере. Он обращает внимание на мигающий счетчик уведомлений и видит новое сообщение от Кароль. Смеется, набирая ответ. «Случайно услышала, как Рома со вторым мальчиком на репетиции пели мою песню. Дан?» И следом: «Ты ничего не хочешь мне сказать?» Маленькая любопытная девочка. Он сбился со счета слов, которые хотел бы ей сказать. Он пишет: «А ты уверена, что хочешь слушать, Таня?» В Киеве начинается метель и на ум сами собой приходят строчки из ее песни. «Відкрий мені назустріч двері» — отправляет без раздумий, не глядя. Варит кофе в турке, пока в голове легенды про вампиров мешаются с мыслями о том, что на часах три ночи, ему нужно быть в павильоне голоса к восьми, он — по сути — только с самолета и все еще даже не думает о том, чтобы ложиться спать. Записка, оставленная ею на его кухне чуть больше месяца назад, одиноко висит на холодильнике. Дан не знает, почему — почему именно там, почему так, словно они живут вместе, почему он вообще над этим думает. Ему кажется, что он ненавидит все вопросы, начинающиеся с этого слова. Он закатывает глаза, насмехаясь над самим собой. Телефон мигает входящим. К слову, а она-то почему не спит в такое время? — Да, мне просто понравилась песня, и да, я уже в Киеве, — говорит он скороговоркой, пока она тяжело дышит в трубку. Ему это не нравится. Он находит взглядом ключи от машины, готовый сорваться к ней, где бы она сейчас не была. На том конце все еще молчат, Дан на всякий случай перепроверяет имя звонившего. Она. — Таня? — он слышит приглушенный всхлип и проклинает себя за то, что так и не взял у Орлова ее адрес. На всякий случай. На всякий — такой вот — случай. — Дан, — он слышит ее шепот и чувствует, как его бедное сердце, кряхтя, поднимается из пяток обратно в грудь. Надолго ли? Он буквально видит, как она со злостью вытирает выступающие то и дело слезы, раздраженно шмыгает носом и говорит себе «соберись». — Я же тебя не разбудила, правда? Или зло не дремлет? — она включается за считанные секунды, за мгновение — от всхлипывающей Тани Либерман до смеющейся Тины Кароль. Как она это делает? Почему в ее звонком смехе он слышит так много горечи? Что, черт возьми, с ними не так? Он уже хочет наплевать на все и спросить, точно ли она в порядке, но Кароль не дает ему этого сделать, начиная первой: — Хотела попросить тебя об одной услуге, — она медлит пару секунд, думая, как правильнее сформулировать свою просьбу, но судя по тону — просто говорит правду, предполагая любую возможную реакцию Балана. Умно, Девочка. Знаешь ведь, что этому Дракуле ты не по зубам. Она говорит: — У нас тут, видимо, авария какая-то на станции. Или как это называется… — он представляет, как она сейчас наверняка заламывает пальцы и кусает губы, недовольно хмурясь. Говорит: — Короче, у меня отключилось электричество, телефон почти сел, а Паша только утром прилетает, представляешь? — он слышит, как она весело смеется, умело скрывая в смехе нотки истерики. Резко замолкает, чтобы закончить едва слышно: — Дан, я просто хотела попросить. Ты не мог бы заказать мне такси утром? У меня всего, — она на секунду затихает, проверяя уровень заряда на телефоне, — Три процента. Не хочу опаздывать на репетицию, да и Пашка говорил, что сразу туда поедет… Певец внимательно слушает, собирая необходимые вещи и накидывая пальто на плечи. — Кароль, ты закончила? — спрашивает Дан, опираясь на тумбочку в прихожей, чтобы завязать шнурки на зимних ботинках, — А теперь говори адрес. Неужели она правда надеялась, что он просто вызовет ей такси? Да черта с два. — Я просто не уверена, что к утру будет электричество, а телефон выключается, — шепчет она в трубку, и Балан чувствует панику в ее голосе. Дурочка, какая же дурочка. Одна, в темноте, в метель, у черта на куличиках. — Таня, адрес, — он изо всех сил старается сохранять спокойствие в голосе, надеясь, что она не расслышала, как за ним захлопнулась входная дверь. — Дан… Балан слышит звон разбитого стекла и ее тихий вскрик. Сердце летит со ступенек, пока он меряет шагами просторный зеркальный лифт родной высотки. — Просто скажи чертов адрес! — он срывается, вылетая на парковку, когда она наконец отвечает на вопрос, очевидно, решив, что другого выхода у нее нет и не будет. Звонок обрывается практически сразу, — как заводится машина Кароль уже не слышит. Вова останавливает его в коридоре павильона в перерыве между репетициями. Дан даже не надеется на случайность — слишком хорошо знает Завадюка, чтобы предполагать возможность дружеского разговора между ними. — Дан, ты Тину случайно не видел? Певец подозрительно прищуривается, качая головой. Вова хмурится, продолжая: — Хотел поговорить с вами… — Дай угадаю, о так называемой дантине? — перебивает его Дан, растягивая последнее слово с кривой усмешкой на губах. Режиссёр коротко кивает, улыбаясь в ответ. Слишком предсказуемо. — Дан, ты же знаешь, рейтинги… У нас за десять лет такого ажиотажа не было, просмотры слепых в ютубе побили все рекорды… — Балан закатывает глаза, даже не пытаясь скрыть свое отношение к теме разговора. Вова чувствует его пренебрежение и уже было открывает рот, чтобы возмутиться и в который раз объяснить ему, Дану, масштабы происходящего, когда Балан перебивает его: — Ближе к делу, Вов. Что-то не так? — серьезно спрашивает он, желая как можно скорее закончить успевший надоесть диалог. Дан терпеть не может воспитательные беседы и Завадюку это прекрасно известно. — Все так, просто хотел попросить… Ты знаешь, о чем, — Вова улыбается, уверенный, что Балан поймет его правильно. Певец складывает руки на груди, понимающе ухмыляясь. Впереди их ждут съемки боев и гений Завадюка не переживет, если рейтинг его обожаемого шоу упадет хоть на один процент. Знает, что их химия с Кароль едва ли не залог успеха с неплохим бонусом в тысячу комментариев на тему сценария. Хитрости ему не занимать — Вова умело играет на чувствах зрителей, заставляя операторов то и дело брать крупные планы Тины и его, Дана, лишь затем, что бы показать, что их игра — совсем не игра. Дан хочет сказать, что игры закончились еще месяц назад, но, предполагая восторг режиссера от этой новости, озвучивает другую навязчивую мысль, что крутится на языке еще с самого начала их милой ненавязчивой беседы. — Будут тебе рейтинги, Вов, не переживай, — произносит Дан медленно, наблюдая, как на дне чужих глаз загорается огонек предвкушения, — При одном условии. Завадюк вопросительно хмурит брови и складывает руки на груди, практически копируя позу собеседника. Всем своим видом показывает, как внимательно он слушает. Дан с улыбкой качает головой, понижая голос на пару тонов: — Ты не будешь говорить об этом с Кароль, — видит недоумение на лице Завадюка и устало вздыхает, объясняя: — Я сделаю тебе просмотры, но ей ты не скажешь больше ни слова о рейтингах. Завадюк понимающе улыбается, расслабляясь. Неужели правда думал, что Дан станет просить о повышении гонорара? Впрочем, Балан благодарен ему за отсутствие лишних вопросов. Все он понимает, чертов сукин сын, понимает и протягивает руку, чтобы закрепить их «договор». — Договорились, — довольный исходом заключает тот, когда Дан отвечает на рукопожатие. Еще секунду — глаза в глаза, где написано все то, о чем оба молчат. Секунду, чтобы улыбнуться друг другу, прежде чем разойтись по своим делам с пониманием, что никакой игры больше нет. Если она вообще была когда-либо, - все-таки признается себе Балан. И одному Богу известно, чем все это закончится. До элитного поселка он доезжает за рекордные двадцать пять минут, умудряясь не схватить ни одного штрафа за превышение скорости. Плевать, что на часах половина пятого утра, а на улице ни души — Дану кажется, что его не остановил бы сейчас даже чертов апокалипсис. Балан заезжает на территорию участка, невольно улыбаясь при мысли, что она его ждет. Надо же. Он быстро паркует автомобиль, направляясь к дому, который встречает его темнотой, тишиной и открытой дверью. Навстречу открытой дверью.

***

«Тепер, коли знаю твій погляд, Я поглядів інших не бачу, Нехай твої очі ніколи не плачуть! Я просто побуду поряд! Тепер, коли знаю твій голос, Я перш, ніж кричати, подумаю сто раз! Назавжди єдиний мій клопіт — Аби з голови її не впав жоден волос!»