Янгол

«Обійми мене, обійми мене, обійми… Так лагідно і не пускай»

***

Дан чувствует себя вором, стараясь ступать по дорогому ковровому прикрытию как можно тише. Он не задумывается над этим, серьезно, его разрывает так много противоречивых чувств в этот момент, что собственные манеры — точнее их практически полное отсутствие — едва ли не последнее, что его волнует. Его волнует то, что она оставила дверь открытой специально для него. Радость от символического жеста мешается с раздражением от мысли о ее беспечности. Его волнует то, что в доме стоит неестественно жуткая тишина и тот факт, что он все еще с трудом осознает происходящее. Страх затуманивает разум, заставляя хаотично осмотреть помещение, прежде чем бросаться на поиски. В конце концов, его даже не приглашали. Лихорадочно бегающий по гостиной взгляд останавливается на осколках чего-то отдаленно напоминающего бокал. По крайней мере, Дан надеется, что бордовые пятна на светлом пушистом ковре — всего лишь ее любимое красное полусладкое. Он хочет послать собственную осторожность к черту и заорать, как герои тех глупых американских фильмов, но мозг старательно подкидывает мысли о том, что Кароль может просто спать. Дан как раз думает над этим, когда в полной тишине пустого дома раздается громкий звук клавишного инструмента. Фортепиано. Аккорд. Дан медленно выдыхает, следуя за музыкой. Чувствуя, как сердце заходится в такт нотам, а тело прошивает волной мурашек, когда она начинает петь. Он замирает на пороге небольшой домашней студии, наблюдая, как она легонько бегает пальцами по клавишам, освещенная одним лишь светом луны. Так дьявольски красива, что реальность этого момента начинает казаться вымыслом. Сказкой. Он наблюдает это восхитительное зрелище со стороны, словно завороженный, словно случайно попал в какой-то фильм и теперь боялся выдать свое присутствие. Самый прекрасный фильм в своей жизни. Дану кажется, что он готов смотреть его чуть больше чем вечность. Слышать. Он растворяется в словах, которые она произносит на выдохе, поет почти что неслышно, умоляя… «Обійми мене» Надрыв. На задворках сознания мелькает мысль про что-то знакомое. Вакарчук? Дан наблюдает, как тонкие пальцы последний раз пробегаются по клавишам и замирают. Пару шагов к ней, боясь спугнуть, утрачивая последнюю возможность сопротивляться этой магии. Кому бы она не принадлежала. Кароль переводит на него невидящий взгляд как раз в тот момент, когда он замечает, как она дрожит. Маленькая… Он одним движением сокращает расстояние, прижимая ее к себе ближе, так просто, так сильно. Шепчет: — Я рядом. Чувствует, как она беззвучно содрогается в рыданиях в его объятьях и ничего не может с собой поделать. Демоны внутри заходятся воем от вида ее истерики. Рай горит, ад рушится. Она молча прижимается к его груди в поиске защиты от самой себя. — Тише, тише, девочка… — он гладит ее по волосам, только сейчас понимая, что окна в комнате были распахнуты настежь, а она сидела здесь черт знает сколько времени в одном шелковом халате, — Ну-ну, малыш, я уже здесь. Уже все закончилось. Господи, дай ему сил. Дан повторяет эти слова раз за разом, теряя счет времени, игнорируя навязчивый голосок в голове, язвительно сообщающий, что женщина его мечты прижимается к нему в одном тонком халатике, а в голове в этот момент ни единой развратной мысли. Словно ветер, гуляющий по студии, вынес из головы абсолютно все фантазии, оставив его наедине с дрожащей девушкой. Ему кажется, что проходит много часов, прежде чем она нарушает тишину. Хрипло, сломано произносит куда-то в грудь: — Не йди. Украинский из ее уст — контрольный выстрел прямо в сердце. Он смотрит в ее блестящие от слез глаза и думает, что в его взгляде сейчас та самая нежность, которой там отродясь не было. Хрупкая, без тени пошлости, сотканная из тончайших нитей, нервов, струн. Переплетение. — Не уходи, Дан, пожалуйста, — шепчет одними губами, не решаясь разорвать зрительный контакт. Словно боится, что он может исчезнуть, раствориться как мираж в пустыне, оставив ее одну в собственном аду. Глупая. Какая же глупая, Господи. Все еще не поняла? Ему больше некуда бежать. Он нежно улыбается, пытаясь снять с себя пальто так, чтобы не разорвать контакт их тел. Он здесь, всегда здесь. Не спрашивая, накидывает одежду на хрупкие плечи, обнимая, чтобы вывести из промерзлой комнаты. Пространство дома замыкается над ними куполом, в этом мире не остается ни души, кроме них двоих. Математика не складывается, когда он понимает, что их двое, а душа — на части разорванная — одна. Доигрались. — Для тебя это все игра? — он залетает в ее гримерку ураганом, быстро оглядывая помещение на предмет посторонних и не найдя никого, в два шага сокращает расстояние, прижимая не сопротивляющуюся девушку к стене. Кароль настолько ошарашена его напором, что Дан буквально видит, как с ее лица одна за другой слетают все ненавистные ему маски. Она смотрит на него снизу-вверх, прожигая взглядом, в котором недоумение мешается с вызовом и страхом. — Что? Какая игра? Дан, ты о чем вообще? Он склоняет голову, прищуриваясь, пытаясь почувствовать в ней хоть каплю неискренности. Знает, что для Кароль это слишком низко, но ничего не может с собой поделать. — О том, что кое-кто влюбленный в тебя по уши из твоей команды ходит по всему павильону, рассказывая, что сама Тина Кароль позвала его на ужин. Да, возможно, он преувеличивает. Возможно, он просто случайно услышал отрывок чьего-то разговора и прибежал к ней разбираться, как только объявили перерыв между репетициями. Возможно. Кароль складывает руки на груди, рассматривая его с хитрым прищуром. Словно решает, как ей поступить, какой вид наказания ему понести за свою оплошность. Видимо, пожалев его, решает сначала озвучить приговор. Дан чувствует себя на скамье подсудимых, с каждой секундой осознавая, какой он идиот. Она устало вздыхает, опуская взгляд: — Никакого ужина, Дан, я просто дала ему адрес своей студии для записи. Дан Балан не просто идиот, он — влюбленный идиот. И если вы не чувствуете разницы, то, вполне вероятно, что вы никогда не влюблялись так сильно. Как он. Балан не перестает сверлить ее взглядом, не желая признавать свою ошибку. Между их лицами чертовы двадцать сантиметров, и он готов сказать ей любой бред, лишь бы она не убегала от него снова. Даже самую абсурдную правду. — Тина, я… — начинает мужчина, но Кароль не дает ему закончить, прикладывая тонкий пальчик к губам. Невесомо очерчивая их контур, сметая все мысли Катриной. «Тысяча и один способ, как избежать признаний в любови, и другие советы от Тины Кароль». — Не надо, — шепчет певица, целуя его в уголок губ, прежде чем выскользнуть из уже ставшего привычным кольца рук. В этой же серии смотрите: «Как влюбить в себя самого завидного холостяка Молдовы и заставить его думать, что он сам в этом виноват». Она оставляет его в собственной гримерке, улетая к своим ненаглядным участникам. Иногда Дану кажется, что вместо тренерского кресла ему нужно было идти в команду Тины Кароль: чтобы иметь возможность так же беззаботно говорить с ней, не прячась по углам, не оглядываясь на вездесущего режиссера и коллег, которые, очевидно, возомнили себя участниками стенд-ап-шоу. Впрочем, думает Дан, открывая новое сообщение от своей Тани: «Не ревнуй больше, Дракула, ты страшен в гневе» так тоже неплохо. Первое, что он спрашивает у нее с того самого ночного звонка, который по ощущениям случился много веков назад, это: — В доме есть алкоголь? Не столько потому что ему нужно выпить, сколько потому, что Кароль начинает бить крупная дрожь даже когда она продевает руки в рукава его шерстяного пальто, пытаясь получить как можно больше тепла. Он убьет ее. Сначала спасет, а потом убьет, чтобы знала, как доводить себя до такого состояния. Потом, конечно, снова спасет, если она ему позволит. Кароль не слышит: оглядывается по сторонам, словно только сейчас начиная осознавать реальность происходящего. Смотрит на него пронзительным взглядом, едва заметно кивая, и ведет в сторону кухни, по памяти ориентируясь во мраке коридора. Дан настолько привыкает к темноте, что залитая лунным светом гостиная неожиданно ярко бьет по глазам. Он усаживает ее на диван, помня об осколках посуды на ковре и ее босых ногах. Сам открывает первый попавшийся шкафчик, подсвечивая себе фонариком на телефоне, и — о чудо — сразу же врезается взглядом в початую бутылку Хеннесси. Недурно, девочка, недурно. Он хочет спросить, какого черта происходит, узнать, что ее так напугало, накричать на нее за ее абсолютно не поддающееся логике поведение, вытрясти всю дурость из ее красивой головушки, все слезинки до единой. Чтобы больше никогда не смела плакать. Он берет один стакан на полке и, немного подумав, захватывает второй. Думает, что все ответы ему почему-то известны. Что ни за что не причинит ей еще большей боли. Потому что не посмеет. Потому что больше — некуда. От такой боли только реанимация и морфий в капельнице, а она сидит в своей темной гостиной, кутаясь в его пальто, прячет лицо в ладонях и чеканит «прости». Дан не уверен, что этот шепот предназначается ему, но — если и так — то ее извинения последнее, что ему сейчас нужно. Ему нужна осмысленность в ее голубых глазах и она. Ему нужно хоть немного унять этот шторм, иначе ему не выплыть. Он слишком внутри, слишком на дне Северо-ледовитого ее радужек. Как последний выживший, вот только выжил ли он? Садится рядом, разливая алкоголь по бокалам. — Тань… — спокойно произносит, соблюдая дистанцию, опасаясь раскрошить то, что осталось от ее границ. Не сейчас. О себе подумаешь позже, Балан. Она поднимает на него красные глаза с бурлящим коктейлем благодарности и отчаяния, принимая бокал и осушая его одним глотком. Немного морщится от резкого вкуса, кашляет, когда жидкость обжигает горло и со стуком отставляет стакан на журнальный столик, продолжая смотреть. Слегка удивленно, испуганно — словно не ожидала того, что он, Дан, окажется тем самым якорем, не пустившим ее в открытое море. Привязавшим к себе, вопреки ее запретам. Спасением, которого она так боялась. — Почему? — надрывным шепотом — не ему даже — их общим демонам прямиком в ад. Ненавистный вопрос, не оставляющий ни единого шанса. С единственно верным ответом. Он запивает его коньяком с двадцатилетней выдержкой, одним глотком — лишь бы не пожать плечами и не сорваться прямо здесь и сейчас. Дан чувствует себя потенциальным самоубийцей, гуляющим по карнизу и принципиально глядящим только наверх. С надеждой. Его Беатриче сидит на расстоянии в полметра: кутается в его пальто, слизывает соль с пересохших губ и тянется к бутылке. Будь он живописцем Возрождения — продал бы душу за возможность запечатлеть этот момент. Сотни раз сдался бы Святой инквизиции за одну единственную индульгенцию — только бы она простила саму себя за невесть какие грехи. Янгол. Он мягко перехватывает ее за тонкое запястье аккурат у горлышка бутылки как раз в тот момент, когда она одергивает руку, быстро скидывая пальто с плеч и вновь поднимая на него глаза. Дан видит, как демоны в голубых омутах с ревом вырывают победу, ликуя. Она улыбается, шепчет виновато: — Прости. Мужчина хмурится, не совсем понимая причину такой резкой перемены настроения, но уже следующий момент заставляет его забыть обо всех вопросах, разрушая любые надежды на понимание чего бы то ни было. Она вынимает заколку из небрежно собранных волос, позволяя золотистым локонам рассыпаться по плечам. Сжимает его пальцы, поднимаясь и молча уводя за собой вглубь дома. Дан чувствует себя на экскурсии в храме ее одиночества. И, откровенно говоря, он никудышный турист, он и приехал сюда ради одного единственного экспоната, пусть этот экспонат и был самым дорогим произведением искусства во Вселенной. Она. В другой раз он бы обязательно обратил внимание на мелочи, вроде отсутствия семейных фотографий, минимум мебели и картины импрессионистов на стенах. Он бы спросил у нее, что они значат, промолчал бы о том, что практически на всех фото изображен ее сын — без родителей, он бы заметил, что интерьер ее дома оформлен в гамме его любимых оттенков и, вкрадчиво улыбаясь, спросил бы у нее, что бы это могло значить. В другой ситуации, с другой Кароль, Балан именно так бы и поступил, честное слово. Только сейчас Кароль здесь не было, как не было и его, Дана Балана. Здесь и сейчас были только он и его Ангел — только его родная Таня и принадлежащее ей сердце самого Графа Дракулы. Бездумно подаренное им самим. — А вы хорошо смотритесь вместе, — заявляет Кароль между прочим, когда они вместе покидают репетиционный зал во время очередного перерыва. Он только что закончил репетицию с последними участницами, задерживаясь, чтобы поговорить с одной из них. Милая, эпатажная девочка, возомнившая себя невестой Дракулы, — ну не чудо ли? Жаль только, что это чудо совершенно невосприимчиво к критике, а ведь могла бы пойти намного дальше. — Кароль, ей шестнадцать, ты в своем уме? — возмущенно смеется он, открывая перед ней дверь своей гримерки. Как и почему они оказались у него Дан не знает, — возможно, все дело в том, что у него есть молдавское вино с пятилетней выдержкой, а ее личный — теперь их общий — палач где-то запропастился. — Дурак, — хохочет девушка, падая на кожаный диванчик, — Я же не об этом. — В таком случае, с тобой мы все равно смотримся эффектнее, — замечает Дан, решая отложить распитие вина на потом. У нее вроде как репетиция через двадцать минут, а он не то чтобы хочет слушать ее обвинения завтра. Нет, на самом деле, ее обвинения — с ее горящими глазами, маленькими кулачками и полушутливым возмущением — он готов выслушивать чуть ли не каждый день, но Орлов с Завадюком — это гремучая и не самая приятная смесь, особенно если они решат объединиться, чтобы высказать все, что они думают о всяких там молдавских секс-символах, спаивающих великих украинских поп-див. — Особенно сейчас, — со смешком бросает певица, становясь рядом с ним напротив зеркала, оценивая то, как они смотрятся вместе. Он — в темных джинсах с дырками на коленях и черном свитере с высоким воротом, она — в тонких однотонных лосинах, мартинсах на высокой подошве и длинной толстовке. Без шпилек, без укладки, без красной помады — все, как он любит. Они сейчас словно парочка подростков-бунтарей, а не взрослые состоявшиеся артисты, чьи имена и песни знают миллионы. Ее Дракула ищет что-то в их отражении, думая, что не вписывается ни в одну из выдуманных сказок о вампирах: отражается в зеркале, врывается в ее мысли без разрешения, чувствует, как заходится пульсом сердце рядом с ней. Мысли в голове звучат абсурдно, расшибаются птицами о границы дозволенного, врезаются в старательно выстраиваемые ею стеклянные стены. Разбивая их вдребезги. Тина Кароль — картина — ожившая Джоконда из Лувра. Надтреснутый шедевр за натертой витриной и табличкой «Руками не трогать». Дан Балан — поехавший ценитель искусства, коллекционер, готовый отдать свою миллиардную коллекцию за один только этот шедевр в мартинсах и бордовом худи. Она встряхивает локонами, оборачиваясь к нему с какой-то мольбой в глазах. Просит прекратить, остановить это, сделать хоть что-то. Пока все не зашло слишком далеко. Пока они не сгорели дотла. Поздно. Он не глядя находит ее руку, переплетая пальцы и медленно поднося их к своим губам. Целует ее костяшки поочередно, не отрывая взгляда от их отражения. В ее глазах — испуг и возбуждение, взрывной коктейль эмоций, который выносит его из границ самоконтроля. Прости, милая, он тоже не предполагал, что так получится. Никто из вас не знал, чем закончится эта игра. Никто. Теперь, впустив дьявола на свой порог, не делай вид, что ты не благодарна ему за настойчивость. Себе хоть не ври, Кароль. Тебе слишком хорошо известна глубина этой бездны, чтобы разыгрывать бесстрашие перед ней. И он знает, что она благодарна — видит немое «спасибо» в ее глазах каждый раз, когда из последних сил сохраняет дистанцию, но упрямо остается рядом. Под кожей. Он знает, что Кароль все еще не может признаться в этом ни себе, ни ему, — знает, потому что этот Дан Балан не вписывается не только в собственные мифы, но и в выведенные ею идеальные алгоритмы. Он — ее задача со звездочкой, ответа на которую нет ни в одном учебнике. Ответ на которую светится в ее глазах, когда он с ласковой улыбкой затягивает ее в свои бездонные карие омуты. Уголки его губ чуть заметно дергаются, пока черти внутри захлебываются криком. Кажется, они вопят что-то о любви и о том, что она тоже человек. Пытаются докричаться, глупые. — Всегда, — шепотом произносит он, когда она оставляет нежный поцелуй на его скуле, прежде чем уйти. Она знает. Самообман не спасение. А друг другу они не врут. Кароль усаживает его на кровать в собственной спальне, все еще не говоря ни слова. Дан заранее прощает себя за все, что произойдет дальше, и — на всякий — просит прощения еще и у всех своих тварей, потому что ситуация не желает укладываться в его голове от слова совсем, а черти под ребрами скулят, прячась по углам. Он наблюдает за ее действиями в полумраке слишком светлой ночи, краем сознания понимая, что это предел. Дальше по курсу — бездна, из которой не выбраться. Конец, где утонут все, не взирая на ранги. Его Ангел в шелковом халате ласково улыбается, садясь на его колени. Лицом к лицу, глаза в глаза. Ничего не объясняя. «Нечего» — говорит ее взгляд. Дан автоматически притягивает ее к себе за талию, не рискуя пускать руки в ход дальше положенного. Сегодня ведет Королева. Ставит на кон собственную корону, пока ее противник умоляет Бога дать ему сил пережить эту игру. Кароль пытливо заглядывает в его помутневшие от желания глаза, прежде чем опустить ресницы, выдыхая. Аве, Смерть, осмелившиеся на любовь приветствуют тебя. Она нежно проводит ладошкой по острой скуле, оттуда — к подбородку и напряженной шее. Касается так осторожно, словно он, Дан, — самый дорогой музыкальный инструмент в целой Вселенной. Играет симфонию на его нервах. Подцепляет пальчиками футболку, одним движением стаскивая ее, давая себе больше пространства. Больше кожи. Его развратный Ангел. Дан мысленно умоляет забрать его обратно в ад, потому что терпеть эту сладкую пытку, сцепив руки на ее тонкой талии, становится выше его сил. Он выдыхает через раз, все еще сдерживая себя на остатках самоконтроля, только она ерзает на его коленях в одном халатике, самозабвенно водя пальчиками по разгоряченной коже спины и плеч. За что ему все это? Он хочет озвучить свой вопрос, но она, словно слыша каждую мысль из его сознания, стирает их подчистую невесомыми поцелуями в шею. За что, Господи? Еще один и — дальше — лихорадочно по линии челюсти, прикусывая подбородок, замирая губами на скуле. Невозврат. Дан начинает обратный отсчет, когда понимает, что она не оставляет ему выбора больше. Вообще. Рассвет они пропускают, не выпуская друг друга из объятий. Выхода нет. У них не остается даже эфемерной иллюзии на спасение, ничего, кроме смирения и того самого «что-то» под ребрами, что незаметно пустило метастазы в самую душу. Слишком глубоко. Кароль сидит на его коленях, в своей спальне, трется носом о любимую трехдневную щетину, забавно фыркая. Толкает их обоих на дно пропасти, до дна которой остается десять. — Тань, я же не железный, — Дан не удерживается, хрипит предупреждающе и — тут же — словно в подтверждение собственных слов оставляет почти невинный поцелуй на ее молочной коже, вдыхает ее ванильный запах с нотками яблока и корицы. Она пахнет домом. Девять. Кароль утыкается лбом в его плечо, приглушенно смеясь, когда его руки усаживают ее поудобнее — на самом деле — притягивают вплотную, незаметно развязывая бантик на поясе халата. Восемь. Даже не реагирует на то, как он неторопливо избавляет ее от одежды. Себя от сомнений. Семь. Рисует спирали на его плече и горячо выдыхает куда-то в ключицу. На шестой секунде время замирает вместе с Даном, прислушиваясь к ее тихому шепоту. В никуда: — Ты первый мужчина здесь после него. Мир рушится, когда до Дана в полной мере доходит смысл ее слов. Она все еще расслабленно выводит что-то на плече, только черта с два, девочка. Его не обманешь — он знает количество твоих вдохов и выдохов в минуту минимум в трех состояниях. И сейчас ты забываешь, как дышать, ожидая его реакции. Дан тормозит своих срывающихся с цепей демонов только затем, чтобы ответить. Как там — правда за правду? — Потому что люблю, — говорит на ухо четко, без запинки, не оставляя им ни шанса. Говорит, слегка прикусывая мочку уха прежде, чем запустить руки под шелковую материю, притягивая к себе замершую в шоке девушку. Последние пять секунд растворяются в одночасье. Растворяются, когда она вскидывает голову, пытаясь отыскать на его лице тень сомнения, но не находит там ничего, кроме обожания и чертовски привлекательных губ. Дьявол. Он лукаво ухмыляется, давая ей право принять решение самостоятельно. Веди, Королева, сегодня твоя игра. Пусть он показал тебе свой ад, а ты подарила ему крылья, сегодня — ваша вечность. Сегодня вы летите вместе. И этот Дьявол — навеки твой. Она сомневается всего мгновение, за которое телефон в его кармане успевает зазвонить мелодией будильника, а петухи в каком-то Гоголевском «Вие» спасти одного парня от нечистой силы. Дан рад, что в их мире нет петухов, способных его спасти. Благодарен, потому что на его коленях сидит нечто настолько чистое и прекрасное, что под силу было сотворить только Господу Богу. Дан счастлив, потому что, когда январское утро тусклым светом проникает в комнату, а брошенный на пол телефон звонит повторно, она его целует. — Дан, это неправильно! — шипит словно кошка Кароль, когда он в очередной раз зажимает ее в темноте коридора. — Неправильно — это бегать от меня третий месяц, малыш, — выдыхает Дан в ее шею, чувствуя себя вышедшим из спячки вампиром, поймавшим свою первую жертву, — Тебе еще не надоело? — Дан, я… — он видит, как она теряется, как растерянно жмурится, пытаясь убежать от его тяжелого взгляда. Только ей, как и ему, бежать больше некуда. Этот взгляд на подкорке мозга — выжидающий, голодный, требовательный. Любящий. Он медленно качает головой, поднимая руку в останавливающем жесте. Не желая снова выслушивать очередь из сбивчивых объяснений на тему: «Я хочу, но не могу, потому что не верю, что ты хочешь, хоть и знаю, что можешь». — Я не требую от тебя признаний, Кароль, — начинает Дан вкрадчиво, слишком серьезно, — Я даже готов ждать столько, сколько тебе нужно, — он видит, как на дне ее глаз мелькает удивление, смешанное с чем-то еще. Заканчивает чеканкой: — Я просто хочу знать, что тебе это нужно, — делает ударение на второй части фразы, невесомо касаясь ее щеки сухими губами, впервые уходя первым. Не дожидаясь, пока она снова мастерски сбежит от ответа, не дожидаясь испуга пополам с виной на ее красивом лице, в подтверждение собственных слов — уходит. Он действительно готов. Кароль целует его первой. Сначала легонько прикусывает нижнюю губу, пока Балан слишком в шоке, чтобы перенимать законную инициативу и переходить в наступление. Проводит кончиком языка по кромке зубов, чувствуя, как горячие ладони стискивают девичью талию, оставляя халат болтаться у локтей. Господи, до чего ты докатилась, Кароль? В одном белье в развратной позе на коленях у самого горячего певца Молдовы, разрушающего все твои принципы одной фразой. Последние. Мысли испаряются за долю секунды, когда он врывается языком в ее рот, целуя сразу так глубоко, словно ждал этого веками. Справедливости ради, Дан ждал. Почти что веками. Ее пальцы зарываются в смоляные волосы, когда его горячие губы переходят на линию челюсти, прокладывают влажную дорожку поцелуев вдоль шеи, не удерживаясь от соблазна оставить там парочку ярких отметин. Ее Дракула — собственник. Кароль откидывает голову, давая ему больше пространства, то и дело срываясь на тихие стоны. Слишком. Ее Дракула — Дьявол в своем самом прекрасном обличье. Пальцы Дана оглаживают бархатную кожу у самой кромки кружевного белья, доводя до исступления, но все еще не пересекая опасную черту. Да, детка, он умеет это делать. Он игнорирует мысль о том, что последняя черта между ними осталась в прошлом году, там, где она была недоступной Мона Тиной за стеклянной стеной из алых улыбок, а он — Графом Дракулой на троне из женских сердец. Все сломалось, смешалось, стерлось, как засохший слой старой краски. Сейчас ее идеальное тело выгибалось в его руках, ее губы стонали в его собственные, ее глаза… Заставляли его не спешить, сдерживаться каким-то чудом, растягивать удовольствие, снова и снова приникать к ее губам, как к роднику в пустыне. Наслаждаться потрясающим женским телом, что воском плавилось в его ладонях. Принадлежало только ему. Руками, что хватались за его плечи, словно она все еще боялась упасть. Рай или ад? Русская рулетка для обоих. Вместе — к черту. Слишком долго терпели, столько времени держались, что Дан втайне восхищался собственной выдержкой каждый раз, стоило Кароль появиться на горизонте. В его системе мира год ожидания был чем-то из разряда фантастики, он имена своих девушек забывал уже через пару месяцев, а одноразовый секс был настолько далек от понятия «отношения», что его Дан и вовсе никогда не считал. Тина Кароль — история из другой книги, рассказ без грамма пошлости, сотканный из одних только красоты и нежности. Загадок. Ее он хотел разгадать полностью, отпечатать на себе каждую буковку, каждый взгляд, смех и слезы. Всю. Больше года он ждал. Больше года она играла с ним в свои собственные игры, а он упустил момент, когда стал настолько от нее зависим, что был согласен на любую даже заведомо проигранную партию с ее подачи. Он подсел, он заболел ею, влюбился, как мальчишка. Отмахивался от чувств месяцами, глушил их мимолетным удовольствием, удовлетворенным в вечной спешке желанием, без особого труда соблазнял самых красивых девушек мира, игнорируя набатом стучащее в голове «не то». Он хотел только ее. Не секса с ней, — ее. Полностью, без остатка, целовать каждый миллиметр белоснежной кожи, оставлять на ней свои укусы и отметины, забить ее запахом легкие, любить. Просто, без изысков — любить. Потому что любил. Плевал на все ее запреты, рамки и стены, что она так упорно вокруг себя возводила. Любил настолько сильно, что внимал её немым просьбам и молчал о чувствах, которых она так боялась. Его девочка боялась сделать ему больно. Грань. Этой ночью сдались оба. Он устал молчать, она — отшучиваться и убегать. Его демоны коченели от холода, ее ангелы изнывали от жары, они все слишком устали играть в догонялки. Сдались. Он рычит в ее чуть припухшие от поцелуев, истерзанные им самим губы, больше не в состоянии терпеть эту сладостную муку. Хватит, девочка, наигрались. Теперь его очередь. Не разрывая поцелуя, он одним ловким движением меняет позу так, что она оказывается под ним. Дан нависает сверху, наблюдая, как в ее глазах тают осколки ее же стеклянных витрин, там же — на самом дне — догорают руины его собственного Рима. Синим пламенем. Он нежно, вопреки бушующей внутри страсти и вопящим от восторга чертям, целует ее, снова — как в первый раз — дорожкой поцелуев вдоль тела, вызывая рой мурашек у нее и у себя одновременно. Думает, что так не должно быть. Что они не могли настолько быстро стать одним целым. Что это все так чертовски правильно. Как и должно быть. Из сладкой неги их вырывает не перестающий трезвонить телефон. Дан вообще не планирует отвечать, но Тина выскальзывает из его объятий, отказываясь возвращаться, пока он что-то с этим не сделает. Балан ищет свой мобильный, разрываясь между тем, чтобы бросить его в стену и послать звонящего, кем бы он ни был, к чертям. Он как раз думает, какими словами это лучше сделать, когда Кароль приглушенно хихикает, покрывая поцелуями его плечо. «Бавила» или «вабила» она его сейчас? Дан готов поставить на то, что его Королева самым что ни на есть наглым образом над ним издевается. Трубка отыскивается на полу возле ножки кровати и радостно мигающим экраном сообщает Дану о трех пропущенных от Завадюка и одном — от Орлова. Ну, естественно. Входящий, к слову, тоже от последнего. Дан демонстрирует мобильный Кароль, вопросительно поднимая брови, но та лишь игриво улыбается, пожимает плечами и падает обратно на подушки. Чертовка. Неужели не наигралась? — Дан, скажи мне на милость, где вас черти носят? — начинает Орлов почти ласково, когда певец наконец принимает вызов, параллельно нависая над беззвучно хохочущей девушкой. — Нас? Балан старается звучать как можно равнодушнее, говорит с нотками удивления, только Кароль нахально рушит его планы, пуская в ход свои невозможные пальцы. Запрещенный прием. — Судя по тому, что в павильоне не хватает только вас двоих, а Тина не отвечает на звонки, хотя у нее сегодня, так между прочим, день рождения, то да — вас, — спокойно говорит Орлов, делая вид, что не замечает сдавленного хихиканья на другом конце провода. Дан буквально видит, как тот закатывает глаза. Старается выровнять дыхание перед ответом и думает, что это вообще ни разу не честно. Почему он разбирается с ее менеджером, пока она вовсю веселится, наблюдая за переливами эмоций на его красивом лице? — Друг мой, Тина Кароль — кошка, которая гуляет сама по себе, — невозмутимо заявляет Дан, когда ему наконец удается зафиксировать ее руки над головой, чтобы она не отвлекала его так сильно. Он произносит первую часть фразы, глядя в ее смеющиеся глаза, когда до его перевозбужденного мозга наконец доходит весь смысл Пашиных слов: — Погоди, что у нее сегодня? — переспрашивает Дан, пытаясь уложить эту информацию в своей голове, и опасно суживает глаза, пожирая ее, распластанную под ним в одном белье, голодным взглядом. — День рождения, Балан, — устало повторяет Орлов, — Только я тебе об этом не говорил. Дан матерится про себя, понимая, что это, в общем-то, ничего не меняет. Только жажда сладкой мести одной маленькой обманщице растет в геометрической прогрессии. — Вот как, — произносит Дан, садясь на край кровати, — Очень ценная информация, спасибо. Краем глаза он замечает, как девушка аккуратно выпутывается из постели, пытаясь незаметно проскользнуть мимо него в ванную комнату, но Балан так натренирован ее постоянными побегами, что без труда хватает ее за запястье, усаживая к себе на колени. Паша устало смеется на том конце, словно наблюдая всю ту вакханалию, что здесь происходит. Впрочем, Дан не удивится, если мамочка-Орлов здесь по всем углам камеры распихал — чисто на всякий случай, дружеское беспокойство, Большой Брат, все дела. — Дан, Завадюк здесь рвет и мечет. Вас ждать вообще или как? — Не понимаю, о чем ты, — невозмутимо отвечает певец, зарываясь носом в золотистые локоны. Видит, как она покрывается мурашками от ощущения его бархатного голоса на своей коже, и ухмыляется: — Я лично уже выхожу. — Сделаем вид, что я поверил. Через сколько вы… — Паша наигранно осекается, исправляясь и нарочно ставя ударение в нужном месте: — Через сколько ты будешь? — Дай нам сорок минут, — говорит Дан без задней мысли и только после того, как Тина начинает истерически хохотать в свои ладони, понимает, что только что спалил их окончательно. Паша ожидаемо делает вид, что ничего не слышит. Понимающий сукин сын. — Легенду мне самому придумать, я правильно понимаю? — риторически спрашивает лучший в мире пиар-менеджер, пока Кароль специально ерзает на его, Дана, коленях в безуспешных попытках вырваться. Настолько безуспешных, что Дан не слышит ни единого слова из тех, что ему продолжает вещать Орлов. — …Передавай ей мои поздравления. И сам прими, чего уж там, — смеясь заканчивает Паша, очевидно, решив, что разговор с парочкой влюбленных друг в друга звезд с мировым именем, которые еще и ведут себя хуже школьников, — это не совсем то, чем он хочет заниматься все субботнее утро. У него, в отличие от некоторых, дел по горло и даже совесть вроде как еще на месте. Парень обрывает звонок одновременно с тем, как Тина все-таки выскальзывает из объятий Дана, отбегая к стене и начиная пятиться, когда он наступает на нее с опасной улыбкой. — Ты сам сказал, что мы будем через сорок минут, — говорит она быстро, прежде чем скрыться за дверью ванной. Дан прислоняется лбом к прохладному матовому стеклу, даже не пытаясь стереть с лица счастливое выражение. Произносит на выдохе, уверенный в том, что она все равно не расслышит его из своего импровизированного укрытия: — С днем рождения, любовь моя. Если у Дана Балана все еще не начались галлюцинации, в чем он, по правде, был уже не уверен, то он с улыбкой осознает, что снова ошибся. Потому что она, вопреки ожиданиям, отвечает: — Спасибо, — едва различимо. Но он слышит.

***

«Обійми мене, обійми мене, обійми… Твоя весна прийде нехай»