Ошибаться — человечно, прощать — божественно.

«Потом я встретил тебя. В сердце стало много пустоты. Ее можно было заполнить болью или тобой. Так случилось, что вышло второе. Тогда еще я не знал, что ты тоже превратишься в боль. Я и понятия не имел, что любить – означает терять…»

Ночь. Бриллиантовые мелкие снежинки медленно опускались на сонную землю, обнимая ветки деревьев и превращая все вокруг в огромное белое пятно. Лунная дорожка, утопающая в пушистых возвышающихся до середины окон сугробах. Золотистые отблески от разожженного камина ласково освещали давно погрузившуюся во тьму уютную комнату. Cтекла окон, которые запотели от наполнившего комнату тепла, отражали спящую на белоснежном угловом диване темноволосую девушку. Уткнувшись носом в мягкую подушку и укрывшись плюшевым пледом сапфирового цвета, она безмятежно посапывала, касаясь тонкими пальцами стоящей на круглом столике стеклянной вазы. Светло-лиловые розы, пудровые с белой сердцевиной альстромерии - подарок на День Рождения, букет от любимого брата Дживана, сопровождаемый искренними пожеланиями встретить свою любовь, все чаще повторяющимися из года в год. Аромат цветов доводил до головокружения и распространялся по всей пастельной гостиной. Казалось, что даже время застыло, боязливо прислушиваясь к каждому шороху. На полу небрежно лежал раскрытый блокнот в твердом переплете болотного цвета, где аккуратным и изящным почерком были выведены дата и следующие слова: «Ну здравствуй, милый незнакомец - Стамбул! Сегодня первая глава моей новой жизни. Мы переехали. Так неотвратимо чувствую приближение перемен». Под круглым журнальным столиком уединенно прилегла неровно оторванная страница со слегка помятыми углами, разлученная с блокнотом полчаса назад: «…Моя сестра вечно упоминает имя Дженка Карачая, кажется, сын господина Агяха. Главный красавец и один из представителей «золотой молодежи» Стамбула. И дня не прошло, чтобы она не рассказывала мне, что вновь видела его фото на обложках журналов «желтой» прессы. Очевидно, любимец многих девушек (по словам Джерен – « о Боже, даже замужних женщин») Стамбула. Как с восхищением отметила моя красивая сестренка– «светский лев», недавно закончивший университет и вернувшийся из Штатов. Пишу, и смешок срывается с губ. Почему я об этом пишу? Все это мне до жути неинтересно - мысли о поиске работы и продолжении учебы заполонили сознание. На моих плечах лежит огромная ответственность - должна помогать маме, которая теперь работает прислугой у семьи Карачай. Зарабатывает неплохо, но и оплата моей учебы обходится совсем недешево. Кстати, Джерен предупредила, чтобы я и не пыталась знакомиться с этим Дженком раньше нее. Насколько забавно это звучит! Почему она решила, что знакомство обязательно произойдет? В мои планы данное событие, бесспорно, не входит. Может быть, я оставлю этот негостеприимный особняк, устроюсь на работу и арендую свое жилье? Прекрасная идея. Общение с молодыми людьми всегда давалось эффектной и миловидной Джерен легче, чем мне. Наши мечты всегда отличались, если не были диаметрально противоположными. Знакомство с Дженком Карачаем –одна из ее новых идей фикс. Если спросить меня, достаточно сомнительная и нелепая. Я же надеюсь, что мне посчастливится избежать этой «судьбоносной» встречи с этим Дженком…Стоп…я….написала «судьбоносной»?» На этих словах поток мыслей девушки заканчивался, прерванный вовремя подкравшимся крепким, но непродолжительным сном. -Папа? – невнятно и тихо пробормотала она во сне, глубже зарываясь головой в подушку. Джемре Йылмаз почти не заметила, как провалилась в сон. Молодая девушка ворочалась на диване, сбросив с себя плед и сдвигаясь ближе к краю, с силой сминая плоскую подушку. Ей что-то снилось, отчего по лицу катилась блестящая слеза, а на лбу проявилась складка от угрюмо сдвинутых бровей. Все в доме уже давно видели цветные сны, разойдясь по своим комнатам. -Папа…папочка….я умоляю тебя, не бросай меня! – крик боли и отчаяния разбивает тишину вдребезги. Девушка из последних сил пытается сказать что-то еще, но слова застревают комом в горле и она не издает и звука. - Я говорю, что смутно помню твое лицо и почти перестала тосковать, всем тяжело и без моих переживаний, - смотрит на бирюзовое безоблачное небо, прислушиваясь к шуму прибоя, - но ты мысленно рядом со мной каждую минуту, каждую секунду…рядом и одновременно так далеко, - лучи полуденного солнца слепят, обжигая ее нежную кожу. - Почему ты каждый раз покидаешь меня даже во сне? Почему лишаешь последнего шанса находиться рядом с тобой? - закрывает лицо руками, прячась от безжалостного солнца, но тяжесть в области грудной клетки, облегчаемая долгожданными слезами, усиливается. – Мне так не хватает тебя. Легче не становится, папочка, - голос становится громче, но ее речь снова обрывается. - Прошло столько времени, но боль от потери накрывает меня все сильнее. Никогда не плачу при маме, не выходит, будто все чувства атрофировались…знаю, что и ее рана не зажила. Стараюсь быть сильной, но мне даже не с кем поделиться этой болью…Мне так одиноко. -Останься со мной, умоляю! - громкие и душераздирающие всхлипывания, наконец, раздаются на несколько метров вперед, заглушая схваткообразную боль в ее душе. На песчаном пляже ни единой души. Оборачивается несколько раз, прерывисто дышит, бежит вдоль побережья, устраивая подошвой потертых кед бурю из песка. Чувство, будто лезвием проводят по только что нанесенному порезу. Безжизненная и вселенская пустота. Непривычное и мучительное чувство безысходности. Невысказанная и беспомощная, неутолимая тоска. Тщетные попытки догнать его исчезающий на линии горизонта призрачный образ. – Дай мне еще раз взглянуть на тебя! Папа….я так невыносимо скучаю! Никто никогда не сможет занять твое место в моем сердце! Я так скучаю…так скучаю… Почти каждую ночь она видела один и тот же сон с одним и тем же действующим лицом - ее отцом. Он погиб, когда Джемре исполнилось пять лет, спустя год после появления на свет малышки Джерен. Девушка бережно хранила его образ в сердце, отчетливо помнила те серо - голубые глаза, такие же, как у сестры, и обворожительную лучезарную улыбку. Не покидало чувство, будто они виделись вчера. Разумеется, виделись, в ее коротких снах никто не мог их разлучить. В каждом из них Джемре и господин Булут Йылмаз разговаривали, обсуждали все на свете, прогуливались по берегу моря, вдыхая соленый влажный воздух. Среди множества воспоминаний об отце, подсознание всегда выбирало лишь одно – ставшие традицией прогулки по набережной, когда он возвращался с работы, каждый раз принося с собой сладкий подарок. Это было исключительно их время. Но конец сна всегда становился пыткой для бедной девушки – любимый папа уходил, неожиданно растворялся в мутном тумане. Но сегодняшний сон отличался от предыдущих. Все тот же сценарий – темноволосая девушка снова бежит за отцом, задыхаясь и выкрикивая его имя. Боль душит ее, вызывая лавину спасительных слез. Слышит за своей спиной неторопливые шаги. Ласковое прикосновение. Слышит знакомый и мелодичный голос. -Дочка? - Джемре поворачивается и встречается взглядом с отцом. - Папочка, ты вернулся? - слабая улыбка. Первый раз…первый раз за все время ты услышал меня и вернулся, - не веря своим глазам, с облегчением произносит Джемре, бросаясь к нему и жадно обнимая, прижимая к себе дрожащими руками. Кладет голову на его плечо, пытаясь усмирить дыхание, и закрывает покрасневшие от слез глаза. Чувство умиротворения и минутного счастья разливается по телу. Казалось, будто все произошедшее ранее было всего лишь миражом, утопией. -Дорогая, мне нужно тебе кое-что сказать, - отстраняясь и обхватывая ее руки своими, отец касается губами ее лба. – Ты сказала мне, что никто и никогда не сможет занять мое место в твоем сердце. И никто не в силах это изменить. Я навсегда останусь здесь, - господин Булут указал рукой на ее сердце, словно убеждая дочь в правдивости своих слов, добродушно улыбаясь. - Но я не хочу больше видеть твое горе. Ты не будешь продолжать закрываться от всего мира, прячась в своей боли и одиночестве, пообещай мне. Ты еще слишком молода. Ты должна быть счастлива. Я бы пожертвовал всем, лишь бы на твоем лице снова появилась улыбка, ты ведь знаешь это? – кареглазая красавица молчаливо согласилась, стараясь скрыть волну подступающих слез и устремляя взгляд на ленивый прибой. – Обещай, что ради меня ты перестанешь винить себя в случившемся, обещай, что я снова увижу ту жизнерадостную пятилетнюю малышку, которая все еще живет внутри тебя, - внимательно смотрит на Джемре, ожидая ответа, и тут же добавляет,- И главное - помни, что я люблю тебя. -Пап, время совсем не подходящее, прости меня - Джемре озадаченно и беспокойно вглядывается в лицо отца, не отвечая на заданный им вопрос. Отказаться от боли, значит забыть тебя. Я не могу и не хочу,- девушка мотает головой, выдергивая свою руку из его. -Не смогу обещать…Почему ты задаешь этот вопрос сейчас? Оглушающий долгий гудок прерывал их разговор, девушка почувствовала пульсирующую головную боль и попятилась назад, поднимая глаза и понимая, что силуэт отца снова начинает рассыпаться в сероватой дымке. -Папа? Я обещаю, обещаю, обе…, - вскрикнула она, приоткрывая глаза и резко поднимаясь с мягкого дивана. -Господин Дженк, вы не можете сегодня остаться дома, это приказ вашего отца, не в таком состоянии. Водитель довезет вас до лофта- доносилось со стороны особняка, пока Джемре все еще оставалась в мире грез. Сердце бешено билось, девушка окинула взглядом темную комнату - на часах пробило полночь. Сон прекратился так же быстро, как и начался. Он не принес бодрости - все тело ломило, чувствовался легкий озноб, шея ныла при каждом повороте головы. Еле поднявшись с дивана, Джемре немедленно подняла оставленный под столом листок, намереваясь вложить его в дневник. Взгляд выхватил имя «Дженк Карачай», но кареглазая лишь раздраженно выдохнула и, подойдя к камину, решительно бросила кусок бумаги в его объятья. Камин разгорелся интенсивнее, огненно-рыжими языками пламени выжигая ранее написанные девушкой строки. Джемре наблюдала за догорающим листком бумаги, как вдруг снова услышала знакомый гудок. -Что там происходит? - подбежала к окну, протирая глаза и всматриваясь в остановившуюся машину стального цвета с включенными фарами. Кто мог приехать в такое время? – смутное и волнующее предчувствие подсказывало, что выходить на улицу все же не стоило…