Умение ждать ненависть

Та, чья кровь застыла на устах, Чей голос слышится в ночи…

      Луч восходящего солнца отчаянно желал пробиться сквозь щели в стене, ведь его попытки пробраться в комнату сквозь решетчатое окно с мутным стеклом не увенчались успехом. Но стоит солнцу подняться выше из-за горизонта – эта преграда падет пред ярким и беспощадным светом. Однако до того момента маленькая комната продолжала находиться во владении полумрака. Здесь было довольно душно, и причиной этому была невозможность открыть окно: отсутствовала фурнитура и наглухо были запечатаны створки. Как уже было упомянуто, на наружной стороне окна закрепились кованные железные решетки, и грубость их вида наводила на ум самые тоскливые мысли, связанные с заточением; днем и ночью они отбрасывали тень, и длинные черные полосы на стенах способны были омрачить состояние души. Сквозь сатиновое окно было видно только очертания решетки и размытое солнце, а весь пейзаж внешнего мира оставался для гостя лишь мутной пеленой. Серый цвет трехметровых стен визуально сужал эту камеру, из-за чего возникал дискомфорт нехватки пространства. Всё это нагоняло тоску пребывания в неволе – что, в действительности, было истиной в данной ситуации. Однако, в отличии от стандартов тюремных заточений, дверь здесь была не заперта, позволяя обывателю этого места свободно выйти из серой комнаты в длинный коридор, а уже там – в иные места Центра. Одним словом, заключенный – назовем одну из таких персон именно так – был неограничен в перемещении. Дверь из черного дерева темным пятном светилась во мраке – такое зрелище можно наблюдать ночью, когда нечто черное, как тень, выделяется своими мрачными очертаниями в сумраке. В остальном же здесь было довольно чисто и ухоженно: не было паутины, сырости и следуемой за нею плесени, однако имелась пыль, которая, словно снег, стелилась на поверхности тонким серым слоем.       Утренние лучи, появляясь из-за горизонта вместе с солнцем, наконец-то возымели силу, обрушив свое могущественно на серую комнату, постепенно освещая каждый ее угол. Горячие касания света добрались до письменного стола столь же темного что и дверь, цвета. На этом письменном столе лежала стопка чистых бумажных листьев, а также скудные письменные принадлежности. Идеально выглаженные вещи – черное платье, белая рубашка, а также передник — были аккуратно сложены в стопку и покоились на приставленному к письменному столу стуле. На вершине данной стопки лежали высокие, на небольшом каблуке ботинки цвета мокрого песка. Вся их прелесть была в шнуровке, которая делала их до невозможности элегантными, но служила эта шнуровка лишь для красоты, скрывая незаметную застежку сбоку. Мы забыли упомянуть о небольшом зеркале над письменным столом – это была последняя деталь интерьера этой камеры, за исключением кровати на противоположной от двери стене. Такая минималистичная обстановка была у всех девушек, служащих в Центре Благодатного Дома.       Словно прилив, когда волны омывают песчаные берега, свет коснулся черт ее лица. Дыхание участилось, а лоб покрылся испариной. Грудь девушки вздымалась, замирая на мгновение, и вновь опускалась, испуская добрую часть воздуха. За закрытыми, слегка подрагивающими веками метались зрачки, словно она ловила кого-то взглядом в своем беспокойном сне. Тонкие брови, также дрожащие, были сведены к переносице, из-за чего прекрасное лицо прониклось решительностью и подверглось суровости. Не очень пухлые, но по-своему прекрасные губы вели немой монолог, расслышать который не смог бы и обладающий самым пронзительным слухом зверь. Крапинки пота стекали по лицу, обрамляя каждую изящную черту, и даже осветивший ее облик свет не в силах был освободить ее из объятий кошмара, что пришел под покровом прошлой ночи. И вот когда тонкие, обладающие царапинами и ссадинам девичьи пальцы сжались на покрывале – рыжеволосая проснулась с немым криком, вскочив, глотая наполненный пылью воздух. В уголках ее зеленых глаз блестели два алмаза – это были слезы, в кристальной чистоте которых застыл страх. Переводя тяжелое дыхание, Эмма начала приходить в себя, пытаясь воспринять окружающую ее реальность, пока разум прогонял с трепещущей сути липкие прикосновения кошмара. Ужасное сновидение, а точнее воспоминания давно минувших дней в самых бурных красках, принадлежало к числу тех, какие Эмма ни один раз уже видела: в который раз она пережила события Охотничьих Угодий, вспоминала жертв Золотого Пруда и вновь ощутила тот звериный страх, какой был присущ ей во время охоты демонов. Память этим дням таилась и страшила ее душу уже как шестой год. И как бы Эмма не надеялась на то, что шрамы за года затягиваются, что время затупляет острые углы – она всё ещё видит себя той беспомощной девочкой, что пытается выжить в хищной забаве аристократии демонов и противостоит один на один с самым могущественным существом на этом свете. И шум листьев, крики ветра, шепот неба, звон металла, бархатный голос ее противника – всё это, после кошмара, она слышит так же отчетливо, словно это всё произошло мгновения назад. Сердце бьется в бешеном ритме, дыхание учащается, страх сдавливает горло. И самым страшным, считала Эмма, всегда есть и был конец ее противостояния: злосчастное заключение сделки и последующая за ней схватка. Вспомнив это, Эмма машинально дотронулась до незаметного шрама на руке – подарок на прощание от Льюиса. Но на прощание ли? Ждёт ли он, это чудовище в маске, Эмму, несмотря на то, что прошло уже столько лет? Эмма отчаянно надеялась, как и шесть лет назад, наблюдая за разрушением Охотничьих Угодий, что Эрцгерцог не сумел опередить время и погиб в тот час, когда всё взлетело на воздух. И именно этой надеждой Эмма жила и продолжала жить, пытаясь забыть об условиях их договора и о договоре в целом.       Продолжая думать именно так, девушка восстановила ритм сердца, а также свое дыхание. Эмма заметила, что пальцы ее до сих пор сжимают ткань покрывала – она мгновенно их разжала. Закрыв свое прекрасное и юное лицо руками, Эмма, вернув свое тело под собственный контроль, пыталась избавить душу от притязания страха и прочих нечистых чувств, которое принесли эти воспоминания.       Она лежит на холодной земле, чувствуя опавшие с деревьев, принесенные из леса ветром листья, что вплелись в ее короткие рыжие волосы. Его пальцы, его когти, его орудие убийства пронзило ее суть в районе нутра: все пять пальцев демона вонзились в ее мягкую, человеческую плоть, и, Эмма могла поклясться, она чувствовала его холодную руку своими органами. Не было боли – ее заглушила паника. Алая и грязная кровь пропитала ее одежду и теперь уже чувствовалась во рту, выбираясь из горла рыжеволосой наружу брызгом. Он наклонился над ней – эта тень, эта олицетворяющая ночной сумрак сущность – и, казалось Эмме, Льюис заслонил собой не только солнечный свет, но и весь небосвод. Лишь его маска и хищная улыбка сверкали в том мраке, в какой ее погрузила его черная одежда. Он склонялся всё ниже и ниже, и Эмма уже чувствовала его мерзкое дыхание на своем лице.       — Превосходно, восхитительная Эмма…       Эмма вскрикнула, но голос ее был столь тихим, что никто, даже находясь в этой комнате, не сумел бы его услышать. Она быстро поднялась с постели, одним лишь шагом добралась до стола и оперлась об него руками, согнувшись, подобно иве у воды. Рыжеволосая подняла голову и встретила свое отражение в зеркальной глади. Беспокойный сон, к ее сожалению, не прошел незаметно, и Эмма удручающе рассматривала свой больной, словно при лихорадке, вид: бледная, как греческая нимфа из мрамора, с красными глазами, что, словно огонь, окружили луговой цвет ее глаз, а также пересохшие, как у больной, губы – слепой бы не заметил подобных вещей. Она села на табуретку, предварительно переложив стопку своей формы на стол, и принялась приводить себя в порядок: волосы ее ложились под расческой, как пшеничные поля под рукой ветра, черты ее лица обрамлялись под прикосновением белоснежных рук, очаровательные губы как-то вмиг покраснели. К сожалению, большего сделать она была не в силах: скупость ее туалетных принадлежностей играла злую шутку с той, кого преследуют кошмары. Бледность лица, надеялась Эмма, пройдет после душа, как и краснота глаз, когда блаженная вода покроет ее тело холодом. Одним словом, всё планы Эммы строились на то время, какое настанет после принятия душа.       Встав из-за стола, Эмма вновь вернулась к кровати, но в этот раз с целью заправить постель – того требовали нормы. В любой момент – а Эмма уже сумела в этом убедиться – могли войти в ее временные покои с целью провести проверку. И, как слышала Эмма из уст других девушек, страшное наказание ожидало того, кто не ведет порядок в своем крошечном обители. Их, верхушку Центра, Эмма понять была способна: приучаясь к идеальному порядку, юные девушки не сумеют после жить без него и всегда будут стремиться к идеалу. В роли мамы, их привыкший к идеалу взгляд сумеет ухватить нить, что оскверняет, или осмелится осквернить в будущем, всеобщую картину превосходства. К примеру, мешающий общему покою ребенок определенно станет следующим на выход, так как, будучи черной нитью, он не сумел вплестись в белоснежное полотно порядка. И в предотвращении этих трагических последствий венец уважения и победы примет заметившая подобный изъян мать. А ведь всё начиналось с идеально застеленной кровати. Думая над этим, Эмма всеми силами сдерживала себя, чтобы не разорвать жесткую ткань покрывала и не вцепиться ногтями в подушку, дабы перья, белоснежные снежинки, покружились в воздухе под светом солнечных лучей. Но Эмма, по обыкновению в таких ситуациях, сцепила свои зубы, а не руки.       «— Терпение, терпение, терпение», — успокаивала саму себя Эмма, тяжело дыша.       Только терпение было ее спасением. Лишь за собственную выдержку Эмма могла ухватиться в случае беды, и только на свою невозмутимость она полагалась. Ответственность, эта тяжкая ноша на ее хрупких плечах, нависла над ее сутью, и Эмма не смела допускать ошибок, ибо один неверный шаг – провал всей операции, крах благой идеи, гибель их всеобщего дела. Поэтому, прежде чем делать хоть один шаг вперед – Эмма двадцать раз подумает над этим и тридцать раз спросит совета у тех, кому здесь, в этом обители зла, она доверяет. А так как таковых было немного – и с ними она вскоре встретится – Эмма слушала каждого из них и всецело доверяла их мнению. Возвращаясь к нынешним событиям: окончив данную работу, Эмма вновь подошла к зеркалу. Она прикоснулась к шее, где стояло клеймо всех товаров с плантаций Благодатного Дома, и вновь, уже в который раз, она убедилась в том, что родные 63194 были переписаны черной краской. Эмма осмотрела каждую цифру своего, теперь уже нового, номера: «88784» – лишь одна цифра из всех была нетронутой, как непорочный образ, и она, эта родная четверка, напоминала Эмме о том, что на самом деле поставили на ее шее в младенчестве. Ее тонкие пальцы бережено прикоснулись к последней цифре – остальные она не тронула, боясь даже прикасаться к ним. И как бы не уверял ее Айвор – персона, о которой вскоре нам станет известно – что, благодаря его усилиям, фальшивый номер и вовсе нельзя будет стереть – Эмма старалась и вовсе не трогать работу доктора, остерегаясь того, что они, даже от одного прикосновения, растекутся так, словно были нарисованы чернилами.       За дверью раздался звон – это был колокольчик одной из служащих, которым она оповещала о том или ином времени. Это был знак того, что всем девушкам требовалось выйти на построение. Эмма каждый раз вздрагивала, когда до ее единственно целого уха доносился этот звон. Она в очередной раз посмотрела на номер, и, убедившись в том, что ничего не изменилось, Эмма, глубоко вздохнув, вышла из своей комнаты, при этом надев маску холодной невозмутимости.

***

      — Он звонит, — оповестил, в который раз, Лукас, не отрываясь от озвученного им же факта.       — Да, — подтвердил Юго, что также смотрел на ту самую причину удивления Лукаса. Хоть голос брюнета и был более решительным, но, как и друг, он не вполне был уверен, что происходящее реально.       И их удивлению имелось право быть: телефон в секретной комнате зазвонил. В тот час, когда эта тайная комната, благодаря детям, была найдена, Эмма и Рэй известили о намерении позвонить так называемым «союзникам» г-на Уильяма Минервы. Долгие споры и рассуждения всех членов огромной семьи привели к решению рискнуть. Как только Эмма, совместный с Рэем инициатор этой операции, набрала нужный номер – все стали ждать следующие двадцать четыре часа. Юго, Лукас, Эмма и Рэй приняли пост в последующие сутки. Порой к их компании присоединялись дети, принося с собой еду и воду, но, не в силах оставаться надолго, ребята стремились помочь кому-то другому по хозяйству. Час за часом компания ждала звонка, а богатые на рассказы Лукас и Юго пытались скрасить это время, надеясь, что слова заставят стрелки часов идти быстрей. Спустя сутки, когда секретная комната затихла в ожидании, Эмма и Рэй вплотную стояли возле телефона. Юго что-то нервно бормотал, пока Лукас опирался своей единственной рукой об плечо дорогого Оливера, чувствуя дрожь тела молодого человека, как и собственную. Прошли минуты – никто не сдвинулся с места. Прошел час, и стены наполнились гулом, а когда прошло несколько часов – в комнате остались Эмма и Рэй, а также прильнувшие к стене, где была расположена трубка, Лукас и Юго. Спустя уже как вторые сутки после звонка, они, вместе со всеми, установили очередность дежурства над заклятым телефоном. Дежурили подвое, и спустя двадцать четыре часа сдавали пост другому дуэту. Таким образом прошло двенадцать безответных со стороны так называемых «союзников» дней, однако никто, даже самые капризные младшие, не осмеливались воспротивиться возложенной на их плечи обязанности.       На тринадцатый день, приблизительно в два часа ночи, раздался телефонный звонок. Этот час припал на дежурство единственных взрослых в бункере – Юго и Лукаса. И эти двое с изумлением смотрели уже которое мгновение на это фантастическое явление, пытаясь понять – реальность ли это, или же буйная фантазия в ночной час? Как бы то ни было, Рэй и Эмма, услышав звонок, оказались в секретной комнате за считаные секунды. Юго и Лукас не успели и сообразить, как прыгнувшие к ним, пренебрегая лестницей, Эмма и Рэй бросились к трубке. Рэй первым схватил трубку и имел намерение говорить с потенциальным союзником от лица всех сбежавших детей. Эмма же так тесно прижалась к другу, что также, как и он, могла расслышать и шорох на параллельной линии – точнее сказать, если бы слух Эммы, как и слух Рэя, не был нарушен нанесенным ее собственными руками увечьем – она бы смогла услышать даже шорох. Они услышали голос – дрожащий голос молодого мужчины, который начал неуверенно, словно опасаясь, что незнакомцы узнают его.       — Вы слышите меня? — шепотом начал неизвестный.       — Да, — не менее тихо ответил ему Рэй. За их спинами уже собиралась толпа детей, что бережливо хранила требуемую тишину. Некоторые расплылись в улыбке и бесшумно смеялись, дергая за одежду рядом стоящего товарища. Но ни Рэй, ни Эмма не торопились разделять их радости.       Незнакомец, услышав голос ребенка, оживился.       – Вы сбежавшие с плантаций дети, верно? Вы выжили и теперь в бункере достопочтенного мистера Джеймса, господина Уильяма Минервы! – его голос заиграл восторгом и счастьем, и, думалось рыжеволосой и брюнету, он, из-за переполняющей суть радости, позабыл обо всех первоначальных своих опасениях, раз уж голос его в несколько раз стал громче и отчётливее.       – Кто вы? — Рэй, в свою очередь, не разделял счастья собеседника – слишком многого родной сын Изабеллы опасался. Голос мальца был суровым, и этот холодный тон вмиг пресёк восторг человека на параллельной линии.       Рэя можно было понять: никто не мог подтвердить личности этого человека, и никто не знал, чего ожидать от этого звонка. Могла ли это быть ловушка клана Ратри? Естественно. И, в таком случае, стоило ли им идти на столь рискованный шаг? Определенно стоило. Неведение, как всем известно, является опаснейшим противником, и Рэй, понимая это также ясно, как и все остальные, рисковал своей и своих родных жизнью и безопасностью ради крупицы знаний. Одно такое зернышко ценной информации было в силах взрастить план, благодаря которому они, сбежавшие товары, освободят оставшихся детей, чья жизнь держалась, на данный момент, на волоске от смерти: каждый день, к горькому сожалению, умирало сотни детей, будучи предназначенным на стол кому-то из знати. И тот, с кем они сейчас говорили – способен просветить их, как аббат просвещает неверующего. Однако они все также понимали, что тот, кто может подарить им знания – способен также и преподнести к порогу смерть. Так что опасения первоклассного товара были небезосновательны, и лишь младшие, что были через чур наивны в силу своего возраста, не понимали старшего брата.       Рэй вновь повторил свой вопрос – сейчас брюнет говорил тем стальным голосом, которым сеют семя страха в сути собеседника: от подобного тона дрожала суть человека.       — Я – друг, — ответил, спустя несколько мгновений молчания, незнакомец. До сих пор было слышно, как дрожал голос этого неизвестного, и, думалось Рэю и Эмме, вовсе не тон ребенка страшил этого незнакомца – он боялся чего-то совсем другого. — В-в-вероятно, Вы остерегаетесь меня так же, как и я Вас – в этом нет ничего дурного, как раз наоборот – довольно ожидаемо. У вас, к-к-конечно же, есть множество вопросов, на какие я постараюсь ответить, если…       Дрожащий голос затих, и Рэй с Эммой слышали теперь одно только немое безмолвие на параллельной линии. Названные брат и сестра с нетерпением ожидали конец его фразы, но он, это окончание, это условие, не следовало даже спустя минуты, словно мужчина ждал чего-то с их стороны. И, предполагали дети, он ждал их ответа на недосказанное условие, словно они, сбежавшие с плантаций, должны были его, это условие, знать. Брюнет и рыжеволосая переглянулись, пока за ними с жадной любопытностью наблюдали все присутствующие. Мало кто слышал то, что было там, на параллельной линии, но каждый, как-то интуитивно, переживал те же эмоции, что и старшие брат и сестра. Юго и Лукас, которых дети считали своими покровителями, стояли ближе всех к этим двоим, но также, как и остальные, не могли ничего расслышать, однако каких-либо вопросов задавать они не смели, проглотив, грубо говоря, собственные языки, страшась помешать двум первоклассным товарам одним своим дыханием.       — Если что? — спросил, наконец-то, Рэй. Его темные глаза вплелись в единую цепь со взглядом луговых глаз Эммы – она была единственной, в данный момент, с кем можно было посоветоваться.       — Если я смогу убедиться в том, что вам можно доверять, — на одном дыхании ответил человек и замолк, ожидая, как и ранее, их ответа.       Недоверие, трепещущий страх, настороженность испытывали Рэй и Эмма в этот момент, и их опасения передалась всем остальным, так что в маленьком комнате, где могло вместится от силы двадцать человек, повисло тревожное молчание. Рэй был нем, но его взгляд, дарованный одной только Эмме, был более чем красноречив – он немо просил совета подруги. Эмма, в свою очередь, нахмурилась, рассуждая. С одной стороны, это был их потенциальный союзник, который просил нечто убедительное и нечто такое, что способно было бы завоевать его доверие, и того же желали они. Так что, продолжала рассуждать девочка, их взгляды и опасения с этим мужчиной совпадают, а значит им будет легче наладить контакт друг с другом. С другой же стороны, до сих пор неизвестно, кем был этот человек и можно ли ему доверять. Эмма и Лукас были свидетелями послания самого г-да Минервы, которого, по его же словам, предали и теперь преследуют всех его последователей. Все труды этого великого спасителя, какие остались в этом мире, ищут клан Ратри, так что каждая минута диалога с этим неизвестным чревата опасности. Но, также понимала Эмма, если не ответить ему, если не попробовать довериться, если не бросить оружие первым – они могут потерять, возможно единственный, шанс на спасение детей из Благодатного Дома. Так что Эмма предпочла видеть в образе этого неизвестного потенциального союзника, нежели коварного врага.       Рэй увидел в ее взгляде эти наивные рассуждения и надежды, и, не сумев им воспротивится – а чутью Эммы он всецело доверял – Рэй глубоко вздохнул, прежде чем продолжить диалог.       — Как мы можем вас убедить?       Незнакомец вновь молчал, слушая детский, но столь суровый голос.       Рэй ожидал чего угодно, но не невнятного, растерянного и смущенного голоса:       — Я-я-я не знаю! Ну, придумайте что-то, убедите меня! Я думал всё будет просто, всё будет так, как говорил мистер Джеймс, но я не знаю, что делать и как с вами говорить! Черт подери, я растерян, подавлен, я скован страхом и боюсь быть раскрытым, — незнакомец говорил быстро и, на удивление, довольно громко, в сравнении с тем голосом, каким он говорил в самом начале. Его обескураженный тон поразил Эмму и Рэя, и они, изумленные такими яркими и неожиданными для них эмоциями собеседника, не знали, как ответь на подобное. — Я знал, что это гиблое дело, и теперь Питер мать его Ратри раскроет меня – это же конец! — казалось, что голос незнакомца дрожит от подступающих слез – весь его страх дети способны были почувствовать через эту злосчастную трубку, которая связала их на расстоянии тысячи километров. — Ил, подери его черти, меня на это натолкнул! Я доверился ему и теперь умру….Смерть мне, такому глупцу, смерть!       Первоклассные товары, казалось, даже услышали тихие всхлипы и почувствовали своими сущностями дрожь этого незнакомца.       — Перестаньте…— пытался ответить Рэй, но его суровый тон как-то вмиг упорхнул из горла, подобно птице, и теперь он, как и незнакомец на параллельной линии, запинался, не находя нужных слов – ещё никогда он не успокаивал взрослого и, уж тем более, подобны образом, через телефон.       Эмма выхватила трубку с рук растерянного Рэя. Заметим, что за ними продолжали наблюдать все сбежавшие с плантаций дети – если до этого они смели хоть что-то предполагать, то теперь никто не понимал, что происходит.       — Я не знаю кто Вы, не знаю, враг Вы нам или друг, и не знаю, искреннее ли ваше смятие или же это притворная ложь, которой вы пытаетесь усыпить нашу бдительность, однако, знайте, я доверяю Вам, — каждое слово Эммы звучало громом в этой комнате. И пусть ее голос был нежен и звонок – он, в этот момент, казался церковным колоколом собора в пустынном поле – настолько громким и неожиданным он звучал в этих стенах. А уверенность девочки, ее решимость так и вовсе поразили каждого настолько, что никто, даже человек с другой линии, не смел противостоять огню ее искренности и смелости. — Мы не можем Вам гарантировать всеобщее доверие, так как сами опасаемся подвоха – Вы, кажется, и сами это прекрасно понимаете. Однако Вы знаете нашу тайну, Вы знаете господина Минерву, вы называетесь его последователем – для меня этого достаточно, чтобы проявить к Вам дружелюбие. Но также я чувствую то, что Вы боитесь – и наш страх взаимен. И, в надежде облегчить груз ваших опасений, я назовусь первой – заметьте, что своим именем я подвергаю себя опасности и открываю перед Вами дверь, не зная Вас, своего гостя, – меня зовут Эмма, я первоклассный товар с третьей плантации Благодатного Дома, собственность герцога Иверка.       Казалось, у всех присутствующих в этот момент замерло сердце. Юго и Лукас чувствовали, как седеют их волосы, а дети трепетали всей своей сутью – настолько каждого из них поразили слова Эммы. Не описать словами выражение лица Рэя в это мгновение – это и страх, и восхищение, и одобрение, и негодование.       Незнакомец приглушенно засмеялся – это был тот смех, какой вызывает приятная неожиданность: краткий, прерывистый, совсем тихий и очень искренний.       — Я не нахожу слов, — говорил человек, и Эмма словно слышала чистоту его громких мыслей – он, считала Эмма, не имел на уме и капли злого умысла. Казалось, этот незнакомец стоял совсем рядом, и, как и все товары в секретной комнате, он разделял всеобщее удивление. — Простите меня, просто это весьма неожиданно: знать, что что-то ещё не мертво, знать, что ты не сумасшедший, знать, что где-то растет цветок надежды на наше спасение…       Этот человек замолчал, и в этом молчании было столько тоски и боли, что Эмма невольно дрогнула, почувствовав истинность и правдивость его чувств.       — Кто вы? — в отличии от тона Рэя, который, ранее, задал такой же вопрос, Эмма говорила совсем ласково, словно на другой линии был не незнакомый человек, а кто-то родной, кому она доверяла.       — П-п-простите! Я забыл представиться: мое имя Айвор и я тот, кого можно назвать выжившим, — конец предложения прозвучал совсем трагично, и, на этот раз, Рэй также почувствовал ту искреннюю тоску, какой ранее прониклась его подруга.       — Вы тоже сбежали с фермы?       В ответ последовали несколько мгновений молчания, словно Айвор – их новый знакомый – не знал, как ответить на подобное. Он, вероятно, был смущен и обескуражен этим, столь простым, вопросом.       — Нет-нет-нет, — быстро ответил он спустя минуту молчания, — я не товар и никогда им не был.       Эмма и Рэй была поражены этим ответом до глубины души: впервые они слышали и говорили с человеком, которого не выращивали в качестве скота на плантациях. Им требовались минуты для того, чтобы осознать ещё более изумительную вещь: Айвор пришел из другого мира. И эта мысль, эта догадка была в силах объяснить целую цепь последующих вопросов, которые уже успели возникнуть за время данного разговора. И пока это фантастическое известие завладело, хоть и ненадолго, разумом первоклассных товаров – Айвор продолжал.       — Прежде чем продолжить наше знакомство, я хочу известить вас о том, что время наше ограничено: у меня есть всего пятнадцать минут, по истечению которых, к сожалению, звонок автоматически оборвется – это предостережение господина Джеймса, тобишь Уильяма Минервы. Благодаря ограниченности во времени звонок трудно засечь и уловить, что ещё раз доказывает превосходство достопочтенного Уильяма над всеми кознями, которые, к глубочайшему сожалению, привели его к смерти и от которых он не сумел скрыться…       Вновь повисло то самое печальное молчание, какое они уже слышали до этого, когда Айвор, как и сейчас, упоминал Минерву. То, с каким восхищением он вспоминал Уильяма поразило детей и убедило их в том, что он действительно был его последователем. Хотя, заметим, где-то в глубине души Рэй продолжал чувствовать едва уловимые нотки недоверия, однако такова была природа самого Рэя. Что же до Эммы – она была в восторге. Рыжеволосая, казалось всем присутствующим, светилась от переполняющего ее суть счастья. Воистину, ее радости не было предела – звонок Айвора был знаменем успеха, стягом, на котором было запечатлено надежду. И Эмма, после слов мужчины об ограниченности во времени, с жадностью слушала каждое слово этого человека, словно из его уст исходила сама истина.       — Кто вы такой, Айвор? — Рэй также бесцеремонно, как и Эмма ранее, выхватил трубку и продолжил свой допрос, который, первоначально, у него не удался из-за эмоций мужчины.       Человек на линии, вероятно, сперва смутился тому, что нежный и звонкий голос теперь заменил тот самый холодный и суровый, какой он слышал сперва, однако, вероятно, поняв, что разговор их слышала как уже известная Эмма, так и этот малец – он продолжил отвечать, хоть, признаться, не без настороженности – голос этого ребенка действительно пробирал его сущность до дрожи.       — Я – сторонник господина Джеймса, известного вам всем, вероятно, под псевдонимом «Уильям Минерва», – вновь, с выразительным восхищением и гордостью, упомянул своего наставника Айвор, — и, как ранее уже значилось, я тот, кого можно считать выжившим. Вам, возможно, ничего не известно о том, кого я называю Джеймсом или тем самым Минервой, так что, прежде, я попытаюсь кратко изложить всю суть обстоящих дел…— Айвор уже, слышалось детям, набрал воздух в легкие, намереваясь начать увлекательный, по его мнению, рассказ, однако Рэй, невыносимый для всяких оных собеседников своей прямотой, прервал мужчину.       — Мы осведомлены о Минерве, а точнее о Джеймсе Ратри, который некогда был посредником двух миров, а после его предали члены его же клана, и, исходя из Ваших слов, теперь наши опасения касательно его смерти подтвердились, — Рэй говорил кратко и, как обычно выражаются в данном случае, по факту. И эта грубость его тона, эта суровость в чертах лица в очередной раз смутила рядом стоящих членов огромной семьи – все они знали Рэя, но привыкнуть к такому, вероятно, могла лишь Эмма, которая слушала друга без смущения или упрека. —Так что не будем терять драгоценное время и перейдем непосредственно к Вам, Айвор: вы единственный, кто остался верен Минерве?        Очередные мгновения молчания начали раздражать брюнета, в то время как все изумленно смотрели на этого парня, чей голос и чья прямота были способны обезоружить любого, даже самого красноречивого оратора. Рэй, родной сын Изабеллы, воистину был выдающимся и, пожалуй, самым талантливым человеком их всех.       — Да, — ответил, пораженный этим тоном и этими словами – а он и представить себе не мог, что дети из убежища знают так много, – Айвор быстро поправил себя: — Точнее нет! Нас, его последователей, было немного, но и немало – одним словом, точная цифра мне неизвестна также, как и личности моих братьев по духу. Я был знаком лишь с единицами, так как работа не обязывала меня сходиться со всеми своими товарищами и присутствовать подле господина Джеймса столько, сколько я бы того хотел. Но, можно сказать в самый последний момент, нашу группу, как и десятки других, расформировал сам господин Джеймс – быть может, он предчувствовал приближающуюся опасность, которая, после, и принесла ему и многим из нас смерть. Одним словом, я оказался далек от происходящего, и, вероятно, я был последнем, до кого дошло то самое ужасное известие – Джеймс умер, а его брат, Питер, занял пост главы клана Ратри. Но то ли счастливый случай, то ли воля Божья – а, прошу заметить, я никогда до этого не верил в подобные силы свыше – меня обошло стороной подлое предательство Питера. Скажу больше, я даже не был под подозрением – настолько крошечной особой я был, и остаюсь, в глазах клана. И именно то, что тень подозрений не легла на меня, и победа несправедливости не сломала меня – как, я уверен, она сломала большинство – я стал выжидать, подобно хищнику, удачного момента, когда смог бы напасть. Но я не имею связей, и, как уже упоминалось несколько раз, я единственный среди себе подобных, как последний зверь из вымирающего вида, так что, фактически, я не в силах был отомстить за господина Минерву и оставался беспомощным. Но учения Джеймса, спасителя моей души и моей жизни, не прошли даром – в моем распоряжении нет оружия или чего-то подобного, но есть кое-что страшнее и могущественнее – знания.       Рэй и Эмма с замиранием сердца слушали этого мужчину, но как только он произнес последнее слово – они оба задрожали, чувствуя подступающий к их душам холод. Айвор был им тем самым посланием с небес, о котором они молили. И сейчас, когда надежды их оправдались, они не могли поверить в то, что их мечтаниям суждено сбыться – дети, казалось, сейчас вскрикнут от счастья. Им действительно не требовалось никакого оружия – к чему оно им, когда демоны, ко всеобщему горькому сожалению, всё равно превосходят их числом и силой. А вот знания были действительно тем страшным и могущественным, как выразился Айвор, оружием в умелых руках, что способно не только их защитить, но и спасти остальных детей.       — Я знаю не всё, — продолжал, тем временем, Айвор, — однако достаточно, чтобы чувствовать силу в собственных руках. Но что такое эта сила, эти знания, если я не знаю, что с ними делать и кому отдать в наследство, раз уж вокруг сплошь обман, коварство, клевета. И хоть я каждый день вижу лица коллег и прочих людей – никогда ещё я не чувствовал себя таким одиноким, подобно звезде на ночном небосводе…Это томительное ожидание в одиночестве, право, изводило меня, и, стало казаться мне, надежда и уверенность постепенно покидают меня, как тепло жизни покидает старческое тело. Но, внезапно, солнце для меня вновь зажглось на небе и я, за столькие года, почувствовал его тепло, — в голосе мужчины дети услышали некую нежность, некое трепетное отношение к тому, в чем он увидел луч надежды. И теперь Айвор, поясняя сказанное, говорил более воодушевленно: — «На третьей плантации произошел пожар. Состояние товаров неизвестно. Сделать всё возможное, чтобы сохранить жизнедеятельность товаров высшего и первоклассного качества», – именно это я услышал, когда сидел, как и обычно, за своей работой. Но кто же тогда знал, что на самом деле, вместо обычного пожара, произошел невиданные до сия инцидент: товары третьей плантаций, коих так оберегали и которыми так гордились, сбежали. Точнее сказать, что сбежал самый сорт, на который столько надежд возлагал Иверк – будь он проклят со всем своим родом. И я не мог поверить тому, что услышал. Я надеялся, я знал, я верил, что вы получили одну из ручек Миневры…С моей стороны было очень неосмотрительно и весьма опасно подбросить ручку Кроне, а не передать, вместе с провиантом, непосредственно вам…Хотя, быть может, этот отчаянный марш бросок с моей стороны произвел лучший результат, какой я только мог ожидать.       — Так это благодаря вам мы получили ручку Миневры? — спросил Рэй, пытаясь заглушить свой изумленный вздох.       Молчание было им ясным ответом.       — Не могу поверить, — прошептал Рэй, не чувствуя более опоры – парню стало худо от той мысли, что сейчас он, можно сказать, говорил со своим спасителем. Если бы не эта ручка, если бы не книги, которые им посылали из Центра и которые печатал сам Миневра – они бы никогда в жизни не нашли спасение. Если бы не Айвор – они бы все сейчас уже были в капсулах специального хранения, ожидая, как сотни и других, своей очереди на приготовление.       Рэй, всё же, не смог устоять на своих двоих и, прислонившись спиной к стене, он медленно падал на колени. Эмма же, не отрываясь от трубки, синхронно опустилась на пол вместе с Рэем, хотя ее эмоции были несколько иными от эмоций брата. На мгновение показалось, что уши этих двоих приковались к трубке таинственного телефона.       — Вы спасли нас, — ответила Айвору Эмма, так как Рэй был так сильно сражен словами мужчины, что не находил в себе сил более сказать и слово. — Если Вы говорите правду, то Вы, как никто другой, заслуживаете нашей всеобщей благодарности.       Слова «если Вы не врете» несколько смутили Рэя, который теперь видел – а точнее слышал – в этом мужчине голос мессии, что спас их всех от смерти, в то время как Эмма, что первая решилась на шаг навстречу, продолжала таить в своей душе сомнения – Рэй не мог не изумиться. Однако Айвор, как слышно было по его понимающему тону, не смел надеяться на столь быстрое доверие к его особе. Да и к тому же, его самого не продолжали оставлять опасения того., что произойдет после этого разговора – никогда ещё такого не происходило с ним и никогда он ещё не чувствовал страх такой силы.       — Наше время истекает, – внезапно сказал он, откладывая, тем самым, свой рассказ на следующий звонок. — Есть ли у вас возможность ответь на мой звонок через неделю?       — Через неделю? — спросила рыжеволосая, и в ее голосе не утаилась часть разочарования – слишком долгим казался ей этот малый срок.       — Мне требуется убедиться, что наш разговор остался тайным, — пояснил Айвор. — За эти семь дней я сумею заметить нечто иное от обычного поведения моих коллег, а также недели хватит на то, чтобы Питер явился к вам на порог, уловив сигнал.       Слова Айвора заставили Рэя и Эмму оцепенеть в ужасе – он, фактически, предупреждал их о смертельной угрозе, которая имела право существовать из-за данного разговора.       — В это же время? — спросила, дрожащим от беспокойства и переживаний голосом, Эмма.       — Если Вам удобно.       — Хорошо.       — Берегите се…       Голос Айвора пропал, словно кабель телефона только что перерезали, однако дети решили, что это сработала так называемая «защита» Миневры, о которой предупреждал их новый друг. Пятнадцать минут – как мало, и в то же время много, вместилось в эти мгновения. Чувства, как бушующий ураган, бились об стены бренной клетки в сущностях Эммы и Рэя, и они никак не могли понять, что же им чувствовать сейчас: радость того, что они нашли своего спасителя, или страх, который этот самый спаситель поселил в их душах? У них была неделя на то, чтобы подготовиться к возможному приходу Ратри. Они могли как погибнуть через эти семь дней, так и обрести новую часть надежды, дожидаясь звонка Айвора. Этот человек был эмоциональным, недоверчивым, но, главное, искренним. Эмма чувствовала кристальную правду его слов и, казалось ей, будь он рядом, будь он на расстоянии вытянутой руки – Эмма бы смогла увидеть подтверждение своих мыслей в его глазах, где была бы та же искренность, что и в словах.       Рэй и Эмма сидели рядом, слушая исходящее из трубки молчание. Но, в конце концов, Эмма решилась повесить трубку обратно. Обернувшись, рыжеволосая встретилась с многочисленными взглядами, которые пылали любопытством и нетерпением. И, показалось Эмме на мгновение, ее друзья вот-вот вскрикнут, не смея более держать себя в руках. Рэй тяжело вздохнул, чувствуя, что невидимый жребий упал на него, и именно он расскажет всё то, что они с подругой услышали за последние пятнадцать минут. А рассказывать ему пришлось многое.

***

      Это была, пожалуй, самая напряженная неделя из всех, какие только помнили сбежавшие с плантаций дети. С того самого звонка не было и ночи, чтобы они мирно спали, а не обсуждали возможные пути отступления в случае нападения клана Ратри. Весьма ожидаемо, что уже на следующий день после звонка они стали заниматься укреплением убежища. Уже каждый из детей – не важно, был тот из Золотого Пруда или Благодатного Дома – знал свою роль и пошаговые этапы будущей эвакуации. По всему дому, на пятый день, уже были расставлены ловушки, о которых никто не смел забывать – неверный шаг мог оказаться последним. В конце концов дети начали собираться в дальнюю дорогу, которая, быть может, им и не светила. Тем не менее, Эмма и Рэй несколько дней изучали карту мира демонов, пытаясь найти новое место для их убежища. Спустя долгие дискуссии, было решено вернуться в подземные ходы, через которые их вели Сон-Джу и Мьюзика. Там хоть и существовала опасность заблудиться, однако более безопасного для всех места они найти так и не смогли – иных убежищ Минервы, после разрушения Золотого Пруда – а предложение вернуться в разрушенные Угодья также было, однако Эмма была категорически против данного предложения, и читателям весьма ясна причина ее страха и отказа, – на картах обозначено не было, а драгоценная ручка Уильяма новых координат не выдавала. Одним словом, бункер Минервы кипел работой и был наполнен беспокойством – все здесь ждали, когда же смерть постучит в их двери.       Настало утро седьмого дня – дата или новой встречи с Айвором, или смертельного свидания с Питером Ратри. Все сбежавшие дети были на иголках, поэтому в бункере царила гробовая тишина. В воздухе чувствовалась тревога, и сердца каждого из товаров трепетало в страхе, стоило им услышать хоть один шорох с поверхности. Они все навострились, и сущность каждого замирала, когда им слышался какой-то иной звук, что, казалось, издавал сам Питер Ратри, что притаился в тени одной из комнат. С такой вот тревогой и, можно даже сказать, паранойей они прождали несколько часов, боясь, порой, даже дышать. Шли часы, и утро медленно, как это бывает при ожидании кого-то или чего-то, протекло в вечерний час. И когда на небе – видели они все через камеры слежения на поверхности – засверкали звезды – сбежавшие товары торопливо отправились в тайную комнату, к тому самому телефону, но продолжая ожидать прихода Ратри. Таким образом дети разделились: одна половина внимательно следила за происходящем снаружи через экраны мониторов, а другая сокрылась в той самой маленькой и светлой комнате, ожидая желанного звонка. В числе ожидающих были, как ни странно, Эмма и Рэй. Казалось, даже пот на лбу застыл вместе с ними в ожидании. Страх, как коварная личина дьявола, черной тенью нависала над их сутью, погружая каждого в состояние полной тревоги о обеспокоенности, отупляя инстинкты и реакцию. Эмма как-то невольно протянула руку к трубке, желая ее схватить, но сама же себя и одёргивала другой рукой, боясь, каким-то образом, всё испортить.       Стрелки часов постепенно приближались к двум часам ночи, и многие дети, хоть и будучи настриженными, чувствовали липкие прикосновения сна, от которого невозможно отпрянуть или отказаться – настолько сильно утомился их, совсем юный, организм. И пока в комнате наблюдения царила гробовая тишина – заметим, что там, по большей части, находились более старшего возраста товары, – в секретной комнате один за другим раздавались детские, сонные зевки, что, как песня кузнечика, заставляли тишину раз за разом содрогаться. И, к стыду Эммы, она также чувствовала это неуместное желание спать, ведь и ее, столь натренированный годами организм, дал слабину и нынче не справлялся, требуя сна. И, думала она, уж лучше бы что-то да произошло, и неважно что именно – нападение Ратри, к которому они готовились днями и ночами, или желанный звонок, о которым все, признаться, позабыли, сосредоточившись на обороне и возможном отступлении. Однако, кое-что дети, всё же, упустили, когда готовились к призрачной атаке: никто не знал – жив ли Айвор? Думая о собственном выживании, никто з них не предположил того, что их новый знакомый, за место них, понес наказание и теперь, возможно, был мертв. Подумав над этим, Эмма ужаснулась своими мыслям, чувствуя, как холод вгрызается в ее сущность в районе груди – девочка всем сердцем сейчас беспокоилась за нового товарища, в искренность которого она поверила. Быть может, Айвор поплатился за столь героический поступок, и его опасения оправдались? Быть может, его страх был небезосновательным, и теперь этот добрый человек, их спаситель, мессия в глазах сбежавший товаров, был мертв? Неужели звонок мертвеца Эмма сейчас с таким нетерпением ожидает?       И, к ещё большему ужасу девочки, телефон в это мгновение зазвонил. Этот звонок, казалось, было слышно в каждом углу убежища, и, предполагала Эмма, голос Айвор сейчас, волшебным образом, будет слышен каждому. Рыжеволосая молниеносно среагировала, взяв трубку, пока Рэй, как и в первый раз, прижался к сестре, слушая то, что же раздавалось там, в этой маленькой трубке.       — Вы нас слышите? — Эмма, считал Рэй, поступила очень мудро, прежде чем назвать имя их собеседника, ведь – кто знает? – сейчас могли позвонить вовсе не друзья, а наоборот – это звонил сам Питер Ратри, узнав их тайну.       — Да, — быстро ответил Айвор с тем тихим тоном, какой они впервые услышали, взяв трубку.       Услышав своего союзника, первоклассные товары судорожно выдохнули, отпуская, вместе с этим вздохом, весь свой страх. Рядом стоящие дети правильно поняли данный жест – некоторые из них даже расплакались, чувствуя великое облегчение. Вскоре, словно змеиной цепочкой, весть о звонке добралась до комнаты наблюдения, и там также настал желанный покой.       — Вы в порядке? — обеспокоенно спросила рыжеволосая.       — Да, — вновь ответил собеседник, мгновенно задавая встречный вопрос: — С вами ничего не случилось?       — Пока что нет…— ответил, на сей раз, Рэй.       Айвор услышал это беспокойство в голосах детей, хотя сам, как такового, его лишился в тот момент, когда услышал, что дети в порядке.       — Можете выдохнуть, — в голосе Айвора звучала радость и облегчение, — если их до сих пор не было – их более и не будет.       Не то, чтобы слова собеседника не повлияли на сбежавших товаров, однако ни Рэй, ни Эмма не почувствовали должного ощущения безопасности. До сих пор детям казалось, что Ратри на подходе, так что, даже по истечению пятнадцати минут, никто не собирается снимать ловушки и возвращаться к той умеренной и спокойной жизни, какую они себе, после Золотого Пруда, позволили.       — Джеймс, всё же, в который раз позаботился о нашей безопасности, — вздохнул Айвор, и после с тоской добавил: — Жаль, что желая обезопасить других – он совсем позабыл о себе…       Эмма и Рэй прониклись этой грустью их союзника, какая появилась после очередного упоминания Минервы. Они оба сейчас вспомнили Нормана, который, как и Минерва, пожертвовал собой ради других. И Рэй с Эммой чувствовали то же восхищение к своему погибшему брату, какое Айвор чувствовал к своему покровителю и наставнику.       — Однако оставим минуту молчания, так как время у нас ограничено, — внезапно сказал Айвор, прогоняя печаль не от себя, не от детей – мужчина словно почувствовал, как омрачил их дух своей тоской. — Я ходил целую неделю так, словно надо мной висел дамоклов меч. Но, как вы можете слышать – я вполне цел и здоров, и, что ещё лучше, я вновь слышу вас.       Эмма невольно улыбнулась – настолько приятно ей было слушать Айвора, в голосе которого она, право, слышала нежность и заботу.       — В прошлый раз я подвергся эмоциям, — внезапно начал он, — и прошу за это прощения. И, если вы не забыли, мы говорили о доверии друг к другу. Так вот, стремясь заполучить ваше доверие – я буду отвечать на любой ваш вопрос, в то время как вы – на мой. Вас устраивает данное условие?       Брат и сестра переглянулись, и, быстро поняв друг друга, они в одни голос ответили: «Да».       — Тогда прошу, — с любезностью ответил Айвор на их согласие, — задавайте любой интересующий или беспокоящий вас вопрос. Думается мне, это не очень справедливо по отношению к вам всем, раз уж я много о вас наслышан, а вы обо мне – нет.       — Где Вы находитесь? — вопросы, вновь, решил задавать Рэй.       Заметим, что Айвор очень страшился снова услышать этого мальца и его голос, который повергает суть мужчины, как и всякого оного человека, в оцепенение – настолько сильно взрослый человек боялся холодного тона тринадцатилетнего ребенка.       Эмма одобрительно кивнула Рэю, считая данный вопрос важнейшим на повестке дня: как много километров разделяют их – детей с плантаций и последователя Минервы? Сотни, тысячи, или, быть может, он совсем неподалеку, в каком-то неизвестном для них, необозначенном на карте, построенном Джеймсом Ратри, как и это убежище, тайнике?       — В Центре Благодатного Дома.       С каждым словом этого мужчины дети чувствовали, как земля уходит из-под ног.       — Да что же он там им такого говорит? — раздраженно спросил у Лукаса Юго, наблюдая за изумлением двух товаров первоклассного качества. — И пяти минут не прошло, как они онемели.       Лукас только и мог, что согласно кивнуть своему другу – он также, как и Юго, не мог даже догадываться о том, что говорит этот Айвор двумя детям, однако, судя по выражению их лиц – это вновь нечто невероятное.       — Но как такое возможно?! — почти что крикнул Рэй в трубку, и его крик дрожью прошелся по телам рядом стоящих детей с плантаций. У Юго же с Лукасом от этого крика замерло сердце.       Айвор загадочно молчал, и, Рэй мог поклясться, брюнет почувствовал, как мужчина улыбается в ответ на изумление детей.       — Я уже говорил, что господин Джеймс меня, а также многих других, перевел на новое место работы перед тем, как против него ополчился весь клан. А также я упомянул, что слышал об инциденте на третьей плантации – я член персонала Центра, и слышал это заявление своими собственными ушами, — мужчина, не услышав никакой реакции со стороны детей, поспешно добавил: — Я надеюсь, это никак не отбрасывает на мою фигуру тень сомнения в ваших глазах. Или, быть может, вы слишком удивлены этому заявлению?       — Нет, — поспешно ответил Рэй, пытаясь собраться. — На самом деле мы догадывались о том, что Вы как-то связаны с Благодатным Домом, или же работаете там: факт того, что Вы подбросили Кроне ручку – натолкнул нас на эту мысль, и теперь Вы сами это подтвердили.        Айвор, казалось, на мгновение потерял дар речи, как и эти дети мгновениями назад.       — Надо же, а я и забыл, какие таланты у первоклассных товаров…— прошептал он в трубку. — Вы уж простите, я с детьми вашего возраста вовсе не работаю, так что теперь сам изумлен вашим способностям…Но почему же вы тогда удивились моим словам, раз уж и сами догадались?       — Нас поражает то, что вы сейчас говорите из Центра, — быстро пояснил брюнет. — Мягко говоря, сама мысль того, что вы сейчас говорите из Благодатного Дома – ужасает…       — Ох, ясно-ясно, — поспешно сказал мужчина, сообразив что к чему. — Но в этом нет ничего удивительного, напротив – фермы являются основными центрами связи. Господин Джеймс, так или иначе, длительное время пребывал здесь во время своих визитов, как и на любой другой ферме, и он внезапно понял, что лучше всего спрятать что-то на самом видном месте – тем более, так ему было бы легче оставаться на виду у всех, без подозрений, и связываться с тем, кто находиться в убежище – если, конечно же, они бы нашли тайную комнату, как вы. Но не стоит беспокоиться: я сейчас нахожусь в нескольких метрах под Благодатный Домом, тобишь под всей фермой в целом. Вход сюда возможен лишь благодаря одной из ручек, какая, к примеру, есть у вас. Так что единственное, чего я опасался – а сейчас уже и вовсе не страшусь – это то, что сигнал наш засекут и, что ужаснее, прослушают. Однако теперь я более чем уверен, что всё остается в тайне, и надеюсь, что мое спокойствие отразится и на вас.       Посмотрев на Лукаса, Эмма вспомнила, как то же самое было на Золотом Пруду, где для входа в тайную комнату Минервы также требовалась та самая ручка, какую они вместе с Юго имеют. Так что слова Айвора совсем не вызывали у ребят негодование, напротив – каждое его слово казалась им истиной.       — Теперь мой черед задать вопрос, — ответил Айвор, и по его спешке дети поняли, что время истекает. — Нет ли других детей вместе с вами, других выживших? Был ли в бункере, помимо вас, кто-либо ещё?       Дети задумались, прежде чем отвечать. Они вновь оказались на перепутье между сомнениями и доверием. Казалось, этот мужчина говорил лишь правду и одну только правду. Но кто, помимо Айвора, мог подтвердить им же сказанное? Верно – никто. И до сих пор неизвестно, являлся ли этот мужчина взаправду последователем Минервы, или же он, на самом деле, был прибежником Питера Ратри? И, признаться, даже искренность его слов не придавала им чувства полного доверия: Изабелла также была, на первый взгляд, любящей, заботливой и нежной матерью, а не жнецом с чарующими фиалковыми глазами. С такими мыслями Рэй и Эмма застыли на месте, не зная, что отвечать и стоило ли им отвечать ему вовсе.       Эмма опустила трубку, обращаясь к тем, кто присутствовал в комнате.       — Мы задали ему вопрос – он ответил, как сам говорит, только правдой, и, на первый взгляд, его слова действительно не вызывают и капли сомнений, — быстро пояснила всем своим родным и близким Эмма, вводя их в курс дела. — Сейчас же он просит от нас того же: искренности, правды, доверия. Я и Рэй не можем поставить на кон всю нашу безопасность, не послушав прежде вас. Так вот, он спрашивает были ли здесь дети до того, как мы пришли, — Юго и Лукас вздрогнули на этих словах, — и есть ли здесь ещё кто-то. Согласны ли вы ответить этому человеку правдой на правду? Решайте, но быстрее – время не ждет. Заявление Эммы было столь неожиданным, что дети, несмотря на просьбу Эммы поторопиться, с волнением переглядывались, ища поддержки во взгляде рядом стоящего друга. Юго и Лукас также молчали, ожидая решения детей, однако те даже не начали обсуждение данного предложения. Тем времен Айвор обеспокоенно подал голос, не понимая внезапного и столь долгого молчания – их разговор вскоре должен был подойти к концу.       Рэй с раздражением закатил глаза, и каждая черта его лица говорила о том, что он не поддерживал Эмму в ее намерении посоветоваться с другими – не то, чтобы брюнет был против вмешательства членов своей семьи в стол важное дело, напротив – он был лишь за, однако сейчас с ними в комнате имелось только двое, с кем можно было посоветоваться – Юго и Лукас – в остальном же здесь сидели младшие, – однако два старика молчали, не то не понимая, что от них требуют, не то ожидая решение детей – в любом случае, Рэй был разочарован. Но заметим, что это было лишь недолгим разочарованием, ведь Рэй, как не сложно было ему это признавать, любил всех, в том числе и этих двоих стариков.       — Нужно сказать правду, — внезапно подал голос Лани. Один из младших братьев с гордостью и уверенностью посмотрел на Эмму и Рэя, забавно поджав пухлые детские губы. Дети гулом поддержали брата, и Юго с Лукасом лишь одобрительно кивнули – Рэй был готов разорвать этих двоих за их отрешенность и бездействие.       — Нет, мы не одни, — поспешно ответила Эмма обеспокоенному Айвору, который уже было хотел повесить трубку – настолько долгим было молчание со стороны детей. — Мы не первые, кто оказался в бункере господина Минервы. Тринадцать лет тому назад несколько детей с фермы Славного Колокола также сбежали…       — Невероятно! — громко воскликнул Айвор и мгновенно прикусил собственный язык – Эмма нашла в этом нечто подозрительное, тем временем как Рэй не увидел здесь ничего такого, считая, что мужчина просто, неосознанно, превысил позволительный тон. — Простите-простите, просто это фантастика! Я не мог, а точнее я и не надеялся на то, что кто-то, помимо вас, также найдет это убежище! Ещё раз приношу извинения за свои столь яркие эмоции, однако вы не представляете, что это для меня значит: если кто-то, помимо вас, добрался до убежища, то, вероятно, я не один, кто стремится освободить детей с плантаций. Вообразите, каково мое состояние сейчас: я столько лет был один, так много времени провел в одиночестве, считая себя последним, и вдруг появились вы, а теперь ещё и это заявление, что где-то там, на других фермах, есть те, кто остался верен Джеймсу! Черт меня подери, я не нахожу места своему счастью! — Айвор вновь, как и в прошлый раз, смеялся тем тихим, искренним смехом, какой заставлял сердца Эммы и Рэя сжаться – так много страданий скрывалось за этим смехом. — Ответьте же мне, скорее, сколько вас там? Многим ли удалось сбежать? Можете не говорить точную цифру – я пойму ваше нежелание раскрывать все карты сразу, просто…Много ли жизней Джеймс спас?       Эмма медлила, прежде чем ответить.       — Тринадцать лет назад, — вновь повторила она, — с одной из ферм сбежала около пятнадцати детей – точнее не назову.       — Двенадцать, — тихо поправил ее Лукас, пытаясь унять дрожь в своем голосе – не все раны ещё затянулись на их с Юго сердцах.       — Двенадцать детей из Славного Колокола прибыло сюда, — поправила себя Эмма, услышав Лукаса, — однако...Однако некоторые обстоятельства вынудили их выйти на поверхности, и они попали в плен браконьеров – в живых осталось только двое. С нами также ещё другие дети, но они не сбежали – это мы, можно сказать, их спасли, и то не не с ферм, — Эмма говорила кратко, не желая, за раз, рассказывать про всё, как это делал Айвор. Опасение девушки мужчина понимал, и даже этих слов ему было достаточно.       — Я вас понял, — ответил, спустя очередные минуты молчания, мужчина. Видимо, он был поражен этим известием, и его радость вмиг потускнела, восстав из пепла скорбью по тем, кого он не знал и кого никогда не видел. — Примите мои сожаления…И передайте мои соболезнования тем двоим, кто остался в живых – мне очень жаль, что время не свело нас вместе.       Эмма кивнула, но Айвор, вероятно, сквозь тысячи километров почувствовав этот ее знак одобрения и грустно улыбнулся.       — Время подходит к концу, — сообщил он подавленным тоном.       — Через неделю в то же время? — уточнила Эмма.       — Нет, — к ее удивлению ответил мужчина, — у меня есть возможность говорить с вами только тогда, когда заканчивается мое дежурство. График поменялся, так что поговорим с вами через три дня, в полночь. Говорить с вами, предупреждаю, мы будем только ночью, когда я никому не буду нужен.       Эмма удивилась, и на последней минуте, прежде чем звонок их закончился, она спросила:       — Кем же вы работаете?       Звонок завершился и ей ответила немая тишина.       Она медленно поставила трубку на место, и, как и в прошлый раз, рыжеволосая почувствовала на своей сути десятки выжидающих взглядов. Но, первым делом, она обратился к Юго и Лукасу, и зеленый луг ее глазах, в каком таилась великая тоска, изумил двух взрослых. Они, вскоре, всё поняли – Айвор, этот неизвестный им человек, с которым они ещё даже не говорили, приносил свои извинения за их погибших, словно последователь Минервы чувствовал часть своей вины в случившемся. И хоть во всем произошедшем с их товарищами виновным, искренне считали Лукас и Юго, был исключительно Льюис – они были изумлены этим проявлением доброты со стороны незримого союзника. Теперь, своим соболезнованием, Айвор, пусть и ненамеренно, заполучил доверие двоих людей из убежища Минервы – и это было только начало.

***

      Теперь каждый звонок дети ждали, как единственную весточку из внешнего мира. Мужчина на параллельной линии стал центром всеобщего внимания, и нынче каждый занимал очередь в тайную комнату, чтобы, хоть на этот раз, увидеть своими собственными глазами столь странный разговор Эммы и Рэя с этим человеком, услышать который они, к сожалению, не могли. Рэй, Эмма, Юго и Лукас были теми, кто неизменно, в отличии от остальных, посещали комнату с телефоном. Таким образом, телефонный звонок, что раздавался раз в неделю в ночной час, а также длился от силы пятнадцать минут, стал долгожданным событием для всех сбежавших товаров.       Известие о том, что их новый союзник пребывает в Благодатном Доме и, более того, состоит там на службе – сперва ужаснуло детей, которым приют снился только в ночных кошмарах, а Изабелла, в этих темных грёзах, играла роль главного чудовища и злодея. Так что любое упоминание о приюте вызывало у детей неприятное чувство в груди, котором был родственен Страх и Отвращение. И то, что Айвор работал там – плохо отразилось на их впечатлении об этом человеке, не смотря на все его слова, которые Эмма с Рэем дословно передавали из уст в уста. Поэтому не удивительно, что после второго звонка состоялся совет всех проживающих в бункере, и главным вопросом данного собрание было доверие к Айвору, последователю Минервы. Совет сбежавших с плантаций детей длился несколько мучительно долгих часов, и за это время каждый из присутствующих предполагал тот или иной исход дальнейших событий, высказывая свои опасения вслух, ожидая или поддержки, или критики от своих слушателей. Этот совет можно назвать малым заседанием, и за справедливых судей здесь считали неизменных посетителей тайной комнаты: Рэя, Эмму, Юго и Лукаса – каждый ребенок в убежище испытывал к ним великое доверие и чувствовал необъятную благодарность, так что их по праву избрали теми, кто, выслушав каждого из детей, примет окончательное решение. Сколько было страха в речах детей, как многого они боялись и страшились, однако даже этого страха, как оказалось, было недостаточно, чтобы сломать их волю – они всё ещё надеялись. На одной только надежде они жили всё это время: надежда на спасение, надежда на мирную жизнь, надежда на выживание – всем этим они, можно сказать, жили, и именно оно, это далекое мечтание, направляло детей, устремляя их уверенный шаг в нужное направление. Да то же самое восстание, как выразился Оливер, против знати в Охотничьих Угодьях вызвала надежда, и именно она, исходя из уст Лукаса, взывала их к оружию и к мщению. И, как видно теперь, доверившись этому громкому зову – они победили. И сейчас, вместо того, чтобы спрятаться в своей норе, дожидаясь другого удобного и счастливого случая, они решили протянуть руку надежде, как делали это всё время. И этот звонок, этот голос и Айвор в целом было им подарком свыше – это был презент от их любимой надежды, которой они все поклонялись, как богине. И выслушав подобные слова, что исходили с разных уст, но имели общий посыл и вели к единому итогу, судьи объявили свой вердикт: Айвор заслужил их доверие и теперь они все будут работать сообща, пытаясь добиться, совместными силами, единственной цели – освободить детей с ферм.       После этого собрания дети прониклись тем самым доверием, о каком мечтал Айвор и какое сам испытывал к ним. И даже опасения, с каждым новым звонком, всё глубже и глубже уходили в душу, оставаясь для каждого их товаров почти что неслышным зовом, на какой они не откликались. Сообщим о своем решении виновнику этих долгих дискуссий, или же мессии – всякий называл его по-разному — Айвор был вне себя от радости. Великое счастье охватило мужчину, и теперь каждый их разговор начинался и заканчивался с искренней благодарности последователя Минервы, ведь его мечты, построенные на фундаменте Джеймса, наконец-то сбылись.       Спустя десятки таких звонков, Эмма и Рэй стали не единственными, кто говорил с мужчиной: каждый ребенок, с той поры, желал поговорить с новым союзником, что был родом из мира людей. И прежде чем каждый из жителей убежища, по очереди, говорил с мужчиной из Благодатного Дома – у Рэя, Дона и Оливера возникла идея, как сделать звонок слышимым для всех, ведь терпение каждого зрителя иссекало с каждым таким звонком, и тайная комната наполнялась гулом негодования и нетерпения. Так что, имея в распоряжении мегафон, мальцам не составило труда поставить громкоговоритель в тайной комнате, который был подключен к трубке допотопного телефона – Эмма до сих дивилась тому, как у них это получилось. Таким образом, даже те, кто не сидел в тайной комнате, а был на уровень выше – слышали ответы Айвора.       Возвращаясь к желанию детей пообщаться с последователем Джеймса: первыми, как ни странно, были самые юные из сбежавших товаров. Их звонкие, ласковые и искренние голоса умиляли Айвора, как и умилили бы любого другого, кто услышал бы этих детей. В первый такой звонок мужчина познакомился сразу с несколькими детьми, и их вопросы, право, были совершенно недетскими: «Сколько Вам лет? Почему Вы решили помогать Питеру? Как именно Вы нашли тайную комнату в Благодатном Доме? Сколько лет Вы ждали звонка из убежища? Точно ли вы не вруша-вруша, дядя хрюша? – последний вопрос, как уже ясно, был задан мальцами, которые, некогда, именно так обзывали Минерву. — Что именно привело Вас к решению спасти всех детей? А контактировали ли Вы с другими детьми?». Айвор так часто запинался, не находя нужных слов, что, вероятно, именно из-за его нечленораздельных предложений пятнадцать минут в тот раз истекли совсем незаметно и весьма быстро. В целом же, дети, несмотря на невнятные ответы мужчины, который и вовсе не ожидал такого поворота событий, заявили о своем абсолютном доверии к этому человеку, чем изрядно изумили старшее поколение.       — Невозможно говорить с таким смущением ложь, — ответил за всех младших Томас, поясняя их совместное решение довериться этому неизвестному.       Право, подумали в этот момент все старшие, устами младенца глаголет истина.       Дальше же пришла очередь остальных, более старших, и на их вопросы, к удивлению самого Айвора, мужчине было отвечать легко и просто, в отличии от вопросов совсем юных детей. Когда Айвор сказал, что он – врач – дети сразу же начали задавать вопросы касательно его профессии и роли в Благодатном Доме, и на эти вопросы Айвор отвечал с радостью и, можно даже сказать, с гордостью, какая присуща всем врачам, когда они с пылом рассказывают интересующимся о своей профессии. Айвор был не просто обычным врачом – этот человек был одним из немногих, кто являлся лечащим врачом девушек Центра, а точнее сказать – мужчина был гинекологом и, по совместительству, акушером. Именно он принимал роды у тех, кого ученые и врачи Центра искусственно оплодотворяли; именно Айвор ставил новорожденным идентификационный номер. Эта новость, как, впрочем, и все другие новости от Айвора, изумили детей с плантаций, а в особенности это поразило тех особ, кто родился в Благодатном доме. Они, думали дети с третьей плантации, говорили с человеком, который, возможно, принял их на этот свет! И так как Айвор работал в Центре уже более шестнадцати лет – он мог принимать роды у их матерей, и, следовательно, этот человек мог видеть их своими глазами. Каждый из детей, как-то интуитивно и одновременно, прикоснулся к номеру на шее, который, считали они все, поставил им никто иной, как сам Айвор. Это новость была изумительной!       Анна, что больше всех увлекалась медициной, очень желала поговорить с доктором Айвором – теперь дети из Благодатного Дома называли его именно так – и все, не имея ничего против, дали в распоряжение Анны все пятнадцать минут следующего звонка. Белокурая девочка с восхищением обращалась к этому человеку, задавая те или иные вопросы касательно того, как лечить различные раны, переломы, ушибы и прочее*. Айвор с радостью отвечал на ее вопросы, советуя, при ранах, обрабатывать таким-то средством, а при лихорадке принять такие-то лекарства. Он говорил о препаратах, объясняя их свойства и эффект действия, при этом добавляя каждый раз: «У вас такое имеется?», на что Анна с досадой отвечала: «Нет, такого нету». И так уж сложилась ситуация, что какое-бы лекарство Айвор не упомянул – Анна всегда отвечала одно и тоже. Удивленный этим, мужчина, не веря, что Джеймс не оставил в убежище аптечку, спросил, что же есть у них, у этих детей в их временном обители. Анна ответила то, что у них имеются бинты, обеззараживающие и несколько лекарств, которые они взяли с собой из Золотого Пруда – там-то, во владениях Байона, раненным кроликам демоны всегда выдавали медицинские средства. В конце Анна добавила: «Срок хранения всех лекарств в бункере истек три года назад» – эта фраза вогнала Айвора в тупик, и он, в оцепенении, вспомнил, сколько, должно быть, лет прошло с момента создания этого бункера – а это, просим заметить, без малого лет двадцать назад. Поняв всю плачевность ситуации, Айвор вкратце описал, чем можно было заменить озвученные им ранее лекарства, а также какие, несмотря на истечение срока годности, можно было смело принимать. Анна, как и все остальные дети, были ему бескрайне благодарны, ведь, в случае трагедии, этот человек, быть может, смог спасти кому-то жизнь своими советами.       Дальше же пошли и другие дети с самыми различными вопросами. Гильда, к примеру, расспрашивала его о том, как же именно рождаются дети. И Айвор, услышав подобное, с ещё большим энтузиазмом, нежели при разговоре с Анной, который он не раз вспоминал ещё с улыбкой, рассказывал весь процесс его работы. И каждый раз, употребляя такие слова, как «пуповина», «плацента», «полость матки» – Гильда обрывала его рассказ, желая, чтобы доктор объяснил ей, а также всем остальным слушателям, что это такое. И это, пожалуй, Айвор считал самым сложным: он, начитавшись многих медицинских работ, пытался по-разному объяснить то, о чем просила его Гильда, и, закончив небольшое свое отступление, он спрашивал, понятно ли им. Порой Гильда отвечала: «Да, вполне, — а иногда: — Нет, пожалуйста, объясните поподробней». Одним словом, Айвор бы очень хотел оказаться рядом, чтобы, с помощью жестов, тобишь невербально, объяснить двенадцатилетнему ребенку о том или ином органе женской сути, или же, хотя бы графически, на бумаге, нарисовать зиготу или эмбрион. Однако Айвор, не имея подобных возможностей, изо всех сил пытался за эти пятнадцать минут объяснить весь процесс родов, при этом разъяснив каждую слагаемую женского организма, о которых, он был практически уверен, дети из плантаций ничего до сия не знали. Одним словом, доктор стал кладезем знаний для детей, для которых эта, столь простая и ясная информация, казалась чем-то фантастическим и чарующим – никогда ещё они не слышали, как являются на свет подобные им.       В какой-то момент очередь дошла до Юго и Лукаса – эти двое решили говорить, подобно Эмме и Рэю, вместе. И с ними, казалось всем, Айвор говорил дольше всего, несмотря на то, что ограничение в пятнадцать минут никуда не делось. И, казалось всем, этот звонок длился час или два, а не несколько минут – настолько душевным и затягивающим был этот разговор. Айвор, вероятно узнав в голосах взрослых мужчин тех, кто сбежал тринадцать лет назад, начал первым, и начал он с сожалений. Этот поток души, что, подобно исповеди, изливался из его уст затронул душу каждого, и дети только и могли, что немо стоять и слушать этих мужчин. Всем думалось, что вокруг, внезапно, краски потеряли тот веселый, привычный и светлый цвет, какой они видели ещё вчера – горечь утраты, о которой говорили мужчины по телефону, заставила мир вокруг детей ненадолго померкнуть в монотонных красках. По большей части, именно Айвор задавал вопросы, чувствуя необходимость в этом, словно, тем самым, грусть потери наконец-то оставит этих двоих, как и его самого. Лукас, казалось Эмме со стороны, не смог сдержать подступивших слёз, и голос рыжеволосого дрожал, а в уголках его глазах застыли крошечные и сверкающие кристаллы – это были именно те скудные слезы, какими плачут сильные духом мужчины. В конце же всего разговора Айвору был поставлен только один вопрос, и спрашивал его Юго:       — А по кому тоскует Ваша душа, Айвор?       Доктор долго молчал, несмотря на то, что у них осталась одна только минута, и в этом молчании мужчины почувствовали, как трудно было собеседнику ворошить старые раны.       — Я тоскую по тем, кого не знал и до сих пор не знаю, — загадочно начал он, и, казалось детям, Юго и Лукас прекрасного понимали каждое его слово, — вот, к примеру, я грущу по вашим братьям и сестрам, которые теперь живут в ваших сердцах и в ваших рассказах…Я тоскую по тем, с кем мне пришлось работать под покровительством Джеймса, а теперь же они мертвы, и я даже не знаю их имен, их мечтаний, их желаний, хоть и считаю этих людей близкими и, можно даже сказать, родными. Мне очень жаль детей, о смерти которых я узнаю каждый день, читая меню ужина того самого Иверка. Но, пожалуй, нет описанию той горести утраты, какую я переживаю, вспоминая Джеймса – единственного человека, о смерти которого, наверное, сожалеет и сам Бог. Но я, как бы это не звучало, верю, что они все, включая ваших братьев и сестер, остаются живы и всегда теперь рядом, в любой момент готовые нас поддержать в трудную минуту…По крайней мере, Джеймс мне когда-то это внушил…       Звонок их завершился, но голос Айвора, в этот раз, предостережение Минервы не оборвало, как ранее, и доктор замолк тогда, когда дал ответ. Говоря от сердца, Лукас и Юго были даже рады тому, что их душевный разговор завершился подобным образом. Мужчины обернулись, всматриваясь в глаза детей, замечая их тоску, какая появилась при их разговоре. И они, слабо улыбнувшись, как улыбаются вдовцы, которым задали вопрос касательно любимых, спросили их:       — Если ли ещё у кого-то сомнения в его персоне? Быть может вы не сумели это услышать, быть может вы не почувствовали это так, как почувствовали мы, но этот человек, воистину, искренен и чувства его правдивы – он желает нам помочь и только. И если вы сомневаетесь в нем, то, смелее, говорите с ним в следующий раз – вы сами убедитесь, если поговорите с ним лично.

***

      Как многое может вынести время на своих плечах, и каким абстрактным понятием можно счесть плывущие часы. Казалось, что ещё вчера Эмма и Рэй объявили о своем решении позвонить возможным союзникам, и, думалось им, лишь прошлой ночью впервые позвонил Айвор. Теперь же, спустя два года, голос этого мужчины стал той неотъемлемой частью их жизни, какую они все любили. И звонок теперь, хоть и перестал быть тем долгожданным событием, которого они все, когда-то, с трепетом дожидались, считался радостной встречей с, уже официально признанным, членом их огромной семьи, который, к сожалению, находился за сотни необъятных лье от них. Два года Айвор был с ними на связи, и каждую неделю они являлись на это свидание вовремя, считая доктора тем далеким родственником, какой не может говорить с ними часто и долго. И пятнадцать минут теперь казались им всем долгим часом, за какой они, уже привыкнув к ограниченности во времени, успевали рассказать обо всем происходящем в бункере, а Айор же, тем временем – обо всём, что происходило вокруг него. Два года они знали уже этого человека, и ни о каких сомнениях или недоверии не было и речи – Айвор стал для них проводником, которого они любили и почитали. О многом, благодаря ему, они узнали и многими знаниями о мире демонов они вооружились. То, на что могло уйти несколько лет непрерывных поисков в библиотеке Минервы – Айвор успевал рассказать за пятнадцать минут. Право, считали дети, иметь в своих рядах последователя Уильяма было очень удобно. И Айвор, за это время, пережил бесчисленное количество эмоций: он любил, порой, дурачиться с младшими, отгадывая каждого из них по голосу – а так как детей было просто бесчисленное количество голов – мужчина часто проигрывал в подобных играх, развлекая как себя, так и детей. Не всё же время, считал он, требовалось посвящать планированию планов вызволения человечества от тирании демонов, верно?       Мужчина рассказывал не только о мире демонов, обществе чудовищ и о клане Ратри – Айвор также рассказал и о мире людей, где, несколько десятков лет тому назад, произошла третья мировая война. И он, описывая эту историю – а дети, благодаря учебникам из Благодатного Дома, знали лишь о двух великих войнах – Айвор с горечью вспоминал свое прошлое, когда он, будучи совсем молодым, хотел пойти в армию, несмотря на то, что война завершилась Великим Перемирием. И лишь Джеймс, с которым он по чистой случайности познакомился в баре, сумел раскрыть будущему доктору совсем другую сторону мира и человеческого существования – именно так, благодаря этой встрече, Айвор, из бедного подростка, что мечтал быть военным в мирное время, попал в круговорот событий, что скрывались за занавесом ото всех людских глаз. Мы не станем пересказывать дословно, но можем заверить, что мир Айвора, с той поры, стал совершенно иным – как в прямом смысле сказанного, так и в переносном. Он стал доктором, ибо, благо, способности у него к этому имелись, и уже потом, после завершения учебы на медицинском факультете, на службе у Джеймса он попал в иной мир посредством телепорта на Золотом Пруде, который, к нынешнему моменту, уже не существует. И вот уже почти что восемнадцать лет Айвор работает в Благодатном Доме, где его, как он сам выразился, считают серой крысой, что обитала в самых темных углах Центра Бог его знает сколько времени и лишь изредка попадается на глаза начальству, если оно, конечно, вспомнит об его существовании как таковом. И каждый год своего существования Айвор молча проклинал, как проклинает тот, кто, по злой воле судьбы, оказался в самых ужасных и мерзких для человека обстоятельствах, из которого выход был один – смерть. Но так как Айвор умирать совсем не желал – а он, в момент известия о гибели Джеймса, его дорого друга, поклялся, что сделает всё возможное перед собственной кончиной, чтобы освободить детей – доктор выжидал, как он выразился при первом своем появлении, подобно хищнику, имея за спиной багаж нужных для вызволения детей знаний. И теперь он, как необъятная библиотека, делился полученной за годы информацией со сбежавшими товарами, в коих он, право, видел луч спасения, восход свободы. И вот уже как второй год он не переставал благодарить за их доверие к нему, какое он, клянется, когда-нибудь оправдает своей помощью.       Настала одна из тех тихих спокойных ночей, какую можно приписать ко дню царствия блаженного и мирного сна. Он, царь светлых грёз, окутывал сбежавших товаров в незримое сукно, и каждый из них чувствовал непреодолимое желание поддаться его воле, погрузившись в объятья теплой постели. Можно смело сказать, что дети сегодня, что бывает очень редко, спали богатырским сном – лишь изредка им удаётся по-настоящему выспаться, не боясь за собственные жизни и за возможное покушение клана Ратри. И после трудного рабочего дня – а дети, воистину, не ведали о таком понятии, как лень или безделье – блажен был час этого сладкого сна. Но у всего, как известно, бывают исключения, и сейчас этим самым исключением была Эмма, над которой Великий Сон, несмотря на все его усилия, не смог взять верх – Эмма хуже всех спала по ночам и никогда, в отличии от своих братьев и сестер, не чувствовала блаженного покоя в ночных грезах. Вот и сейчас она ходила по бункеру, ощущая холодный металл своими босыми ногами, тяжесть подземного воздуха, к которому все уже привыкли, и чувствуя потребность в таком ночном похождении по пустым коридорам, когда абсолютно все спали. Рыжеволосая, чье тело нынче только начало формироваться и в сути которой теперь были видны очертания будущей женской фигуры, ходила неприкаянным призраком. Ее легкая, как птичья, поступь не издавала и звука, и лишь дыхание девушки – тяжелое и немного хриплое не то от воздуха, не то после беспокойного сна – выдавало ее ночную прогулку. Но по мере того, как Эмма проходила долгие и бесконечные коридоры – ей становилось всё легче и легче. Она и не заметила, как добралась до комнаты наблюдения, и, чувствуя любопытство, девушка заглянула в эту маленькую комнату, где сегодня, по идее, должны были дежурить за мониторами Пепе и Виолетта. И каково же было ее удивление, когда эти двое, оперившись о спины друг друга, сидели у стены и мирно спали, как, впрочем, и все остальные дети в бункере. Эмма не решилась их будить, несмотря на то, что не спать этой ночью было их святой обязанностью дежурства. Скажем, что Эмма просто сжалилась над этими детьми из Золотого Пруда. Она посмотрела на мониторы, но не увидела ничего, кроме привычных пустынных простор, куда не заходит ни одна нога демона. Покинув комнату наблюдения, Эмма шла дальше, попутная рассуждая над тем, почему чудовища не смеют селиться в этих местах и, более того, ходить по этой земле. Сперва она считала, что где-то здесь таится страшный зверь, о каком им, детям с плантаций, ещё неизвестно, но прошло уже четыре года их пребывания в этих стенах, и ничего подобного они, даже будучи на поверхности, не встречали. Так что же такого страшило суть демонов в этих песках и голых горах? Эмма не знала, но, поклялась она самой себе, когда-нибудь она об этом узнает. Жаль, думала девочка, ни Айвору, ни Минерве этого известно не было.       Говоря о докторе, Эмма, пребывая в зарослях своих мыслей, совсем не заметила того, как оказалась возле тайной комнаты. И нечто, как ей показалось, издало там звук. Эмма, желая узнать источник этого звука или, хотя-бы, лучше его расслышать – а слух ее, как мы уже подмечали, был крайне плохим, – Эмма вошла в одну из комнат убежища, в которой имелся секретный вход к телефонной трубке. Эмма, оказавшись в секрете убежища Минервы, изумилась всей душой: она услышала звонок телефона – Айвор звонил, и причем намного раньше положенного. Эмма с опаской подошла ближе к трубке и также тихо и аккуратно приблизила ее к своему лицу. Но, назло всем ее страхам, это действительно был доктор. И первое, что произнёс Айвор – было извинение за столь ранний звонок. Эмма облегченно выдохнула, услышав голос доктора, и, прежде чем говорить с ним, она выключила подсоединенный к телефону громкоговоритель, дабы этот внезапный звонок не разбудил остальных.       — Ещё раз приношу свои извинения, что позвонил раньше срока, — в который раз попросил прощения доктор.       — Ничего страшного, — торопливо ответила Эмма. — Что-то случилось? Что заставило Вас так внезапно позвонить?       — Заслуженные выходные, — радостно ответил ей Айвор, тем самым окончательно прогнав с ее сущности страх – это был не первый раз, когда у доктора появлялись выходные и, по такому удобному случаю, он звонил часто, можно сказать через день. Однако, к сожалению, таких дней было мало. — Там кто-то вышел с больничного, не помню имени того человека – а ты знаешь, Эмма, какая у меня плохая память на имена, – так что теперь я свободен на три дня. Наконец-то покой и тишина, какую я люблю. Я уже говорил тебе, что крики новорождённых, в которых я, кажется, совсем уже оглох, начинают меня утомлять всё больше и больше…       За последние два года Айвор и Эмма стали очень дружны, так что теперь каждый раз доктор, при разговоре с ней, издавал такую фразу, как «я уже тебе говорил; ты ведь знаешь», ведь, казалось этим двоим, уже не было того, чтобы доктор ей не рассказал. От чего-то именно их с Эммой дружескими узами он дорожил больше, чем любыми иными, и, вероятно, дело в том, что эта девочка была первой, кто проявил к нему свое дружелюбие и доверие. Так что кого-кого, а голос Эммы он узнает из тысячи других.       — Мне сложно понять Вас, Айвор, — отвечала на его любимое нытье Эмма, — ведь, кажется мне, нет ничего прекраснее звука рождающейся жизни, а видеть появление человека на свет – двойная благодать. Я думаю, что подобное не может наскучить, и Вы просто измотаны.       — Ох, Эмма, посмотрел бы я на тебя, будь ты на моем месте, — страдальчески простонал мужчина в трубку – очень уж сильно Айвор любил жаловаться, а в особенности Эмме.       — Я готова поспорить, что даже увидев собственными глазами рождение ребенка – я буду считать это истинным даром нам, смертным, — с неким азартом произнесла Эмма, и, Айвор был готов поклясться, у девочки, в этот момент, загорелись огнем глаза – он почувствовал этот жар через километры.       — В таком случае, эта минута становиться минутой нашего пари, — подхватил ноты озорства Айвор. — Я жму Вам руку, юная леди, на расстоянии сотен лье.       — Взаимно, доктор Айвор.       Они оба засмеялись, и за этим смехом последовало молчание. И это безмолвие, показалось доктору, было очень тяжелым. Возникло ощущение, что его дорогую Эмму нечто гложет и беспокоит, поэтому, за ее звонким смехом, он и чувствовал нечто тревожное и страшное. Но, думал врач, будь это что-то серьезное – она бы непременно об этом сообщила. Однако, чувствуя зов почти что отцовской заботы, Айвор, спустя это молчание, хотел было задать вопрос касательно ее тревог, но Эмма, словно почувствовав его порыв, остановила друга по телефону своей просьбой:       — Айвор, можете описать мне себя?       Этот вопрос крайне поразил доктора, ведь, за эти два года, ещё никто не спрашивал подобного – Эмма, как всегда, была оригиналом.       — Описать себя как человека или описать внешность? — спросил, недоумевая причину этого желания, доктор.       — И то, и другое, — тихо ответила Эмма, и после весело добавила: — Не переживайте, наш разговор, если хотите, останется тайным, так что Вы продолжите быть в фантазиях наших девочек и мальчишек тем высоким, с золотыми и длинными, как колоски пшеницы, локонами, с широкой грудью, пронзительным взглядом и с сильными руками героем, что пережил многие битвы и сражения.       Эмма, казалось, вот-вот сама не выдержит и рухнет от смеха на пол от сказанного собою же. И Айвор, признаться, был изумлен этим словам, но изумлен приятно: мужчина застыл с улыбкой на губах, переваривая информацию, рисуя в голове портрет этого сказочного рыцаря, каким его считают дети.       — После такого, я даже не знаю, как начать, — признался Айвор, и Эмма слышала, как голос мужчины почти что срывался на тихий смех, какой был всегда присущ доктору. — Ну, что же – ух, как же сложно-то теперь говорить — я, м-м-м, невысокого роста, — начал доктор, делая долгие перерывы между фразами, — где-то метр шестьдесят пять, или чуть выше…У меня темные волосы, напоминающие…кору? Я не знаю, как их описать – никогда не имел склонность к лирике и поэтичности. Но они довольно длинные – примерно до плеч – и я всегда любил такой длины волосы в людях, так что…Вот, так что вот. И я всегда их завязываю в хвост, потому что среда моей работы обязывает меня чистоте. А ещё я всегда мечтал о бородке – ты видела когда-нибудь бороду у человека, Эмма? Нет? А у Лукаса с Юго борода не растет? Ещё нет?! Ох, странно для их возраста, – однако я не смею ее отращивать, ведь тогда бы мне вечно пришлось ходить в маске, а ещё за ней долго ухаживать – а я по своей природе ленивый человек, ты же знаешь. Глаза мои светлые – это, пожалуй, моя самая любая часть моей сущности, – и они как горный ручей. Джеймс как-то выразился один раз, что мои глаза совсем чистые, подобно хрусталю, и, к сожалению для меня, в них сразу видно ложь. Наверное, поэтому Джеймс и отправил меня подальше, к черту на рога – и правильно сделал, я бы также поступил. У меня нет широких плеч, но руки у меня довольно крепкие – каждый день я принимаю на этот свет несколько десятков детей, так что руки, как-то сами, окрепли за последние шестнадцать лет. А ещё у меня маленький размер ноги, если это тебя также интересует…Нет, ну правда – это какое-то генетическое проклятие, а нога! Эмма, не смей смеяться – это очень страшно, тем более для мужчины, который не может подобрать обувь по размеру. Ах, тебе значит смешно? А вот я возьму, да и обижусь, рыжеволосая чертовка.       Эмма действительно не смогла сдержать разрывающего ее суть изнутри смеха, и разразилась им, чуть-ли не падая на колени – настолько забавным сейчас был для нее Айвор.       — Сейчас трубку положу, — обиженно сказал врач, но его наигранная обида уступила такому же, как и у Эммы, смеху.       В тайной комнате убежища Минервы и в тайной комнате Благодатного Дома царил неугомонный смех, исходящий из самой души собеседников.

***

      — Нам нужно поговорить, — обеспокоенно заявил доктор, — желательно без посторонних ушей.       Впервые за последний год Эмма и Рэй почувствовали ужасающий душу страх, ведь никогда ещё голос Айвора не был таким взволнованным – даже при их самом первом звонке он говорил иначе, хоть и похоже. Так что, отключив громкоговоритель под звуки недоумения присутствующих детей, Рэй и Эмма ближе приникли к трубке телефона, с жадностью ожидая каждое слово дорого доктора.       — Я, кажется, нашел ещё кое-кого, кто смог бы нам помочь.       Эти слова громом прозвучали для первоклассных товаров, которые не спешили радоваться – слишком уж насторожил их голос Айвора. Из нашего рассказа ускользнул момент, который мы решили преждевременно не добавлять, однако, учитывая сложившееся обстоятельство, нам потребуется рассказать о том, что у доктора Айвора имелся один единственный товарищ, о котором он, к удивлению детей, совсем не говорил и говорить не желал – это был тот самый единичный и единственный случай, когда Айвор отказался давать подробности. И дети посчитали, что сам Айвор до сих пор был не уверен в его, этого товарища, приверженности к делу Джеймса, так что и не разглагольствовал о нем. Истинную же причину сдержанности в этом плане Айвора читатель узнает со временем. Сейчас же, спустя почти что три года их общения, Айвор объявил о новом компаньоне, о новом соратнике, о возможном товарище. Но голос, с каким Айвор говорил эту новость, тревожил детей.       — Что же тогда не так? — спросила Эмма. Голос девушки с каждым звонком становился всё более взрослым, всё более мудрым и глубоким – это был чарующей своей красотой голос, и доктор был уверен, что Эмма, за эти года, выросла прекрасной розой, а не скромным тюльпаном.       — Сомнения, — поспешно ответил доктор, и дрожь его неуверенного голоса резала души Рэя и Эммы. — Сомнения разъедают меня, как крысы. Я давно заметил в ее сущности что-то иное, что-то другое. Я следил за ней, как лиса следит за волком, как богомол следует за пауком, и, кажется мне, мой взгляд зацепился за ту белую нить ее черной сути. Но я колеблюсь.       Доктор судорожно вздохнул, чем ещё более устрашил первоклассных товаров – кто же был этой особой, что взволновала их союзника?       — Вчера она пригласила меня к себе, — продолжал доктор спустя мгновения, — как гостя, как врача, как коллегу, и ее слова…Это не женщина – это дьявол, в глазах которого невозможно не утонуть. И я утонул, и я чуть не захлебнулся, и, кажется мне, до сих пор в моей гортани остались лепестки этих фиалок, что широкими полями растут в ее взгляде. Она говорит, что видит во мне нарушителя, революционера, и что я нужен ей также, как и она мне – а я ничего не ответил. Эта женщина до дрожи пугает меня, и, задаётся мне, она или принесет мне смерть, или станет самым ценным союзником. И прежде, чем пойти к ней, я пришел к Вам, как к своей драгоценной семье, как к единственным, у кого покоится мое сердце…       Айвор говорил это, и Эмма с Рэем чувствовали ту бездну, над которой доктор сейчас стоял. И, казалось им, прежде чем прыгнуть в ее пучину – он пришел с ними попрощаться. Рэй не сдержал приглушенного крика ужаса – он, как и Эмма, узнали этого дьявола, с которым некогда делили пищу, с которым молились за столом, с которым играли, читали, говорили, и, что хуже всего, которого любили. Они любили эту сущность, называя ее своей матерью. А она, своей тихой улыбкой, таила жуткую тайну. И теперь, спустя почти что четыре года, та, что считалась мертвой – восстала из пепла, и теперь черной тенью нависла над их союзником, над единственным человеком, который мог им помочь – Изабелла вновь забирала с собой того, кого они любили. Дети были в ужасе, они были на грани истерики – настолько страшно им всем было слушать его, своего друга.       — Это невозможно, — шептала Эмма. — Та, о ком Вы говорите – мертва. Давно уже мертва, с момента нашей свободы. Она умерла, а мы выжили. Она проиграла, а мы победили – конец истории…Вы говорите про кого-то другого, верно? Айвор, это ведь не…        — Это Изабелла, что годами выращивала лучшие товары, и которую теперь именуют «Бабушка Изабелла». Она действительно восстала из пепла, подобно фениксу, и теперь она восседает на одной из высших ступеней иерархии Благодатного Дома. Я пришел сказать вам, что намерен идти к ней и просить помощи – час гибели Фила и прочих детей всё ближе и ближе. Ещё два года и от них останется только память. Я не выдержу этого, и посему я пойду к ней, упаду в ее мертвые ноги, что стоят на черепах невинных, и буду молить о помощи, какую она желает оказать. Я до последнего не буду рассказывать о вас, я сохраню тайну этой комнаты, но вы должны знать, что лишь после того, когда доверие Изабеллы я сочту правдой – я позвоню вам. До этого же момента можете считать меня погибшим. Ждите месяц, ждите два – это крайний срок.       — Айвор! — Эмма выхватила трубку, которую делила с Рэем, и воскликнула его имя, прежде чем доктор пропал в молчании.       Как только последовало безмолвие, и как только звонок завершился – Эмма разразилась рыданиями: ей было больно слушать, как ее друг уходит на смерть. Так же уходил Норман. И эти чувства, этот страх потери, с возрастом, лишь рос в ней, подобно сорняку, так что Эмма и Рэй, который также не выдержал бурю своих эмоций, были страшны в своем горе. Казалось, Айвор ушел туда же, куда и их любимый Норман. Эти двое отправились в сопровождении Изабеллы, которая, как оказалось выжила, и, думалось сбежавшим детям, она сделает всё, чтобы добраться до них – причины своего позора и возвышения. Этот призрак прошлого, в который раз, стал их противником, вот только теперь они действительно не могли ей, этой коварной женщине, противостоять. Им всем оставалось только молиться.

***

      В длинном коридоре, описание которого даже не требуется – настолько серым, монотонным и пустынным он был – в ряд стояло несколько девушек, одеяние которых, право, было того же цвета, что и здешние стены. А всё, что было в этом крыле Благодатного Дома – красилось исключительно в серый, словно руководящие фермой демоны специально всем, чем только можно пытались убить в сущностях будущих матерей надежду. И юные девы, каждая из которых была богата на свою собственную красоту, стояли, подобно мраморным нимфам, и лишь вазы цветов да бледного оттенка кожи им не хватало для того, чтобы действительно стать одними из очередных творений искусного скульптора. Они с ровной, подобно струне, спиной стояли в ряд, и ни единый мускул их лица не дрожал, и лик их замер в одной эмоции, а именно в беспристрастии. В глазах их слабо горело пламя тлеющего огня, словно всё вокруг пыталось убить этих девушек каждый год, и теперь происходящее медленно добивало их до окончательного бесчувствия, которого управляющие Центра всегда желали добиться.       Стук каблуков той самой обуви, кою носили все девушки в Центре, раздавался в мрачных коридорах, далеких эхом отдаваясь вдаль. И он, этот стук, резал уши юных дев вместе со звуком ручки, что ставит галочки на пергаменте. Женщина, что ходила меж девушек, отличалась от них только несколькими вещами: смуглой кожей, надменным выражением во всей ее немолодой сущность и уже появившимися морщинами на лице. В отличии от юных и молодых учениц, она, эта строгая фигура с тяжелым шагом, отличалась своим, уже немолодым, возрастом в первую очередь. Это был старый куст сирени в саду благоухающих роз, вот только эта сирень страшила всех вокруг, заставляя их меркнуть под тенью своих крон.       — Номер, — раздавал этот куст сирени приказы.       Высокий тон этой женщины сперва страшил учениц, но теперь они уже привыкли к нему, как и к звонку, что раздается ранним утром за дверью их комнат. Он, ее голос, стал им так же привычен, как и звон металла, являющимся здесь вечным спутником – всё вокруг, казалось девушкам, было сделано или железобетона, или из металла. Она, эта женщина в черном платье с белым сюртуком, была столь же холодной, что и стены вокруг – никогда ещё ее голос не менял своих красок, и, казалось девушкам, эта ходящая перед ними сущность давно уже потеряла человечность, или, как вариант, свою душу, став пленником собственного тела.       — 3-3-2-5-4, — ответила ей ученица.       Девушка, ответив бездушной сути, повернула голову так, чтобы номер на ее шее был отчётливо виден. Женщина в черном подняла на мгновение свои мрачные глаза, дабы убедиться в достоверности сказанного. И, удостоверившись в правдивости девушки, она одним движением своей сухой руки поставила галочку на бумаге. Сделав один шаг вперед, управляющая потребовала того же от следующей, рядом стоящей девушки.       — 8-8-7-8-4, — ответили ей.       Голос Эммы, как думалось ей самой, слился уже за этот год работы в Центре с остальными. Они все, голоса девушек, были словно одним, ровным, громким голосом, что только и мог, что отвечать на поставленные вопросы. Одним словом, их голоса были под стать лику. Эмма смотрела на эту женщину, и в то же время куда-то сквозь нее. И взгляд рыжеволосой был пустым, бездумным, безэмоциональным. Посмотри на иную девушку – то же самое, и, приглядись тщательнее, замечаешь ужасающую идентичность в них всех. И образы этих девушек терялись, вливаясь в нечто одно, нечто незапоминающееся и неяркое, несмотря на то, что все здесь были разными как внешне, так и характером. Одна только Эмма, пожалуй, оставалась для всех такой, какой пришла с самого начала: ещё тогда всем показалось, что рыжеволосая уже потеряла надежду, в то время как им, юным ученицам, это ещё грозило и предстояло. И самым смешным было то, что пока другие медленно погибали под давлением происходящего вокруг – Эмма жила, как никто другой. Ее внутреннее пламя не гасло с каждой новой минутой пребывания здесь, не тухло с каждой новой смертью, не меркло в сумраке этих стен – оно лишь сильнее возгоралось с каждым новым пробуждением, новым словом, новой идеей или мыслью. И девушка так искусно таила этот огонь, что, право, это достойно было восхищения. Эмма добилась того, чего так хотела – незаметности. И она действительно, со временем, в глазах других слилась с очертаниями мрачных стен Центра, как и прочие, живущие здесь женщины.       Закончив проверку каждого, управляющая отошла на несколько шагов, перепроверяя все номера в бланке. Она громко – а в этом коридоре всё, издаваемое ей, было оглушительным – перелистала страницу своих бумаг, где был совсем иной, и почти что не изменяющийся за года, список.       — Номер 22928, 43456, 68586…..— так длилось ещё несколько мгновений, — идут в правое крыло, под попечительство сестры Агаты.       Она подняла свои глаза на тех, кого только что озвучила, и этот взгляд, воистину, был острее, чем нож – он врезался прямо в душу. Названные ею девушки кивнули в согласии и, военным шагом, они вышли из строя, направляясь одной колонной в нужную сторону.       — Номер…— вновь продолжила женщина, перечислявшая номера учениц.       Обычно, данный список действительно был неизменным. Лишь изредка девушки менялись, занимаясь поручениями Бабушки – но, как уже говорилось, это было редко, хоть и не ново. Так что большинство в этой линии лишь дожидалось того, когда же их назовут и призовут к действию, заранее зная собственную работу. В ожидании своего номера Эмма простояла несколько минут.       — Номер 88784, 56865 и 97856, вы отправляетесь в медицинский центр под попечительство доктора Айвора, — она подняла глаза на девушек, в том числе и на Эмму, немо приказывая идти. — 88784, – внезапно сказала она, когда девушки уже было направились на свою временную работу, — зайди прежде к Бабушке.       Эмма даже не вздрогнула, привыкнув к подобному: очень часто ее зовут для того, чтобы отнести документацию от управляющей к тому, кто стоит выше, то бишь к Изабелле. Рыжеволосая легкой поступью, какая ей, на зависть всем остальным, всегда была присуща, подошла к строгой фигуре и забрала желтую папку, в которой были или документы относительно них, учениц, или же касательно детей, что уже «взросли для жатвы». Раньше рука Эммы всегда дрожала, но сейчас она легко и быстро взяла из рук этой живой тени папку, без капли страха. Но причина отсутствия этого страха была не гордость, не уверенность и не решимость, что всегда жили в Эмме – за такие качества девушки часто платились собственной жизнью – это было холодное бесчувствие, строгая рассудительность, хищная невозмутимость. И эти качества несколько выделяли Эмму на фоне других учениц, ведь они, эти залоги успеха в карьере будущей матери, были у рыжеволосой с самого начала, с самого ее появления. И, считали все девушки, нечто ужасное случилось с ней, этой загадочной Эммой, раз уж никогда ещё в ее сущности не горела и искра надежды.       Рыжеволосая проходила коридоры вместе с теми, кого также озвучили. И шли эти девушки в абсолютном молчании. Если раньше они просто страшились сказать друг другу хоть слово – теперь они понимали всю опасность такого краткого общения, ведь не раз они были свидетелями, когда из-за нескольких безобидных слов во время работы девушки лишались жизни. Поэтому они, три тени, одна из которых была более мрачной, чем первые две, проходили длинные коридоры в полном безмолвии. Вот уже серые стены сменились на красные кирпичные, коридор стал намного больше в размерах, и теперь девушки казались совсем крошечными в этих, таких же холодных, как и прежде, стенах. Здесь было крайне громко, и шум этот исходил откуда-то сверху – это были многочисленные трубы, что паутиной оплели потолок. Где-там, всё также сверху, крутились шестерёнки неизвестных механизмов, предназначение которых знали совсем немногие, и то, наверное, только здешние мастера да ремонтники на самом деле находили в них ценность. Иногда из одной из труб сочился пар, но, вскоре, труба ненадолго затихала, окутываясь в тишину. По самим же стенам были проведены провода, которые то обрывались, входя в стену, то исходили невесть от куда – девушки не имели ни малейшего понятия, зачем эти провода были нужны и для чего работали. На этих же стенах, в расстоянии между собой в несколько десятков метров, висели тусклые фонари, и посему весь этот коридор, воистину, был окутан непроницаемым мраком. И чем дальше они шли, тем, казалось, их сердце бьется всё чаще и чаще: велика была вероятность того, что сейчас им встретится демон-работник, что таился в тени. Но вот они дошли до нужного поворота, и Эмма покинула эту немую компанию, направляясь всё дальше и дальше, пока девушки, быстрым своим шагом, уже добегали до медицинского центра. Эмма осталась одна. Иногда до ее уха, коих теперь было уже двое – одно из них, конечно же, было созданным Айвором муляжом, – доносился некий зловещий звук, и, Эмма была почти что уверена, это какой-то демон проходил за стеной, или же наоборот – был где-то рядом, а Эмма просто не могла его заметить в этом мраке, хоть взор девушки и был соколиным. Но Эмма, за проведенное здесь время, поняла одну немаловажную вещь: никто из чудовищ, без разрешения свыше, не посмеет ее тронуть и пальцем. Только тогда, когда она станет кандидатом на вылет – многосуставные руки демонов схватят ее маленькую суть, сдавливая, как сладкий, полный крови плод. Так что рыжеволосая шла вперед с незримой для всех уверенностью, не чувствуя и капли страха.       И вот она оказалась у большой двери из черного ореха. На дереве двери не было ничего примечательного, но вот ручка – серебряная, сверкающая звездой в сумраке этих коридоров – была сделана более чем искусно: она заворачивалась и изгибалась, подобно морской волне. Казалось, на ней даже был выгравированный какой-то узор, но Эмме пришлось бы присесть, чтобы его разглядеть. Однако она рукой чувствовала углубления, что причудливо изворачивались на серебре. Эмма постучала, и, услышав одобрительное «Войдите», она дернула за ручку и легкой своей поступью вошла в комнату. Казалось, что, закрыв дверь – всё в коридоре, после Эммы, заглохло в тишине.       Это была очень светлая комната, в белых и лиловых тонах, и темные вещи, такие как дверь, книжный шкаф и письменный стол Бабушки бросались в глаза черными пятнами на фоне этого чистейшего полотна. Тяжелые шторы, обивка белых комфортных стульев, узоры на ковре и на керамическом сервизе были цвета лилии – заметим, что именно этот цветок сейчас стоял в высокой вазе на столе. Касательно планировки: всё было до безобразия просто, но именно эта простота вдохновляла посетителей. Оказавшись в кабинете, тебя, в первую очередь, встречает обеденный стол, что стоял в центре. Белая скатерть, подобно застилающему землю снегу, была такой широкой, что кончалась у самого пола, скрывая, тем самым, весь стол, так что из чего он был – нам неизвестно. К столу было приставлено четыре стула, и, как уже говорилось, обивка этих стульев была лилового цвета, а сами они были белыми, сливаясь с интерьером в единый светлый цвет. Буазери* на стенах также были белыми, с аккуратной резьбой тонкого стебля, и, считала Эмма, смотря на этот узор, это наверняка была нераспущенная вида в очередной художественной интерпретации демонов – даже здесь, в кабинете человека, они не упустили шанс ее запечатлеть. По левую сторону стоял книжный шкаф на всю стену, но совсем не книги – хотя и имелись здесь несколько изданий – хранила здесь Изабелла: на этих полках хранились тысячи документов по работе, и лишь Бабушке был ясен порядок этих неподписанных папок, что, со стороны незнающего, казались совершенно одинаковыми. По левую сторону уместилось большое и удобное кресло, в котором человек мог утонуть, а вот демону, наоборот, оно было бы как раз. Сама же комната была довольно просторной, и Изабелла передвигалась по ней подобно волку в лесу, то бишь не сталкиваясь ни с одним предметом интерьера – всё здесь было вмещено идеально. А также этого простора хватало, чтобы сюда вместился высокий – а в Благодатном Доме низкого роста чудовищ не водилось – демон, так что высота обители Изабеллы была в несколько метров, а если быть точнее – примерно в три с половиной метра. А также тут имелось большое, широкое окно, и когда Бабушка садилась за стол – очертания ее фигуры меркли под ярким светом этого окна, и лишь глаза Изабеллы, в такие моменты, аметистом сверкали в тени ее сути, внушая страх всякому входящему. Всякому, за исключением Эммы.       Как только Эмма закрыла за собой дверь – маска ее безразличия спала, и вся усталость, какая была вызвана неспокойным сном, теперь была видна в каждой черте ее прекрасного и молодого лица. Изабелла стояла возле своего темного письменного стола, на каком, как она всегда и любила, царил беспощадный порядок. Эта женщина, казалось, не старела и вовсе, и называть ее Бабушкой было полным кощунством над всеми понятиями красоты – ни одна черта ее лица не позволяла даже заикнуться о старости. Черное платье с рукавом Джульетты – весьма странное название такого фасона лишь в очередной раз подчеркнул молодость ее, как и у прекрасной Джульетты, красоты – как нельзя шло фигуре Изабеллы, подчеркивая всю привлекательность ее форм. И пронзительный взгляд лавандовых полей, можно сказать, горел сказочным цветом в черных тонах ее одежд. Когда-то мать с третьей плантации вопросительно посмотрела на дочь. Эмма же, небрежно бросив на обеденный стол папку, бессильно рухнула в то самое большое кресло, позволяя себе минуты покоя перед работой. Изабелла, не отрывая от дочки взгляд, обошла весь стол и, взяв папку в руки, приблизилась к Эмме. Она нежно прикоснулась к рыжим, собранными в аккуратную прическу волосам, и Эмма, почувствовав исходящее от Изабеллы тепло, уткнулась носом ей в живот, как и когда-то в детстве – это растрогало брюнетку.       — Что-то случилось? — со всей искренней нежностью и любовью обратилась мать к дочке, чувствуя подступающее к горлу беспокойство, что присуще всем матерям.       Эмма тяжко выдохнула ей в одежду.       — Плохой сон, — созналась девушка, не имея сил придумывать оправдание.       — Я же просила тебя сказать об этом Айвору, — с укором произнесла Изабелла.       — Это просто сон, — как-то раздраженно ответила рыжеволосая, отстраняясь от названной матери. И, вероятно, пытаясь убедить Изабеллу – Эмма старалась убедить и себя.       Брюнетка недовольно покачала головой, как это делают мамы, когда уже повзрослевшие дети не желают слушать мудрого совета. Бабушка также отстранилась и присела за обеденный стол, намереваясь открыть папку и начать изучение данных – в их случае, неутешительных данных.       — Я посижу у тебя пару минут? — спросила Эмма, закрывая руками лицо.       — Конечно, — улыбнулась ей Изабелла, ненадолго задержав на уставшей сущности ее дочери свой пронзительный взгляд. — Мне только в радость, ты же знаешь.       — Ты же знаешь, — повторила шепотом Эмма.       Как часто она слышит эту фразу в последнее время.