Дочь Снейпа

      Годы шли незаметно. Время текло, как волшебный песок — тихо, ускользающе. Эйлин росла стремительно, и с каждым месяцем её черты менялись, словно маленький портрет постепенно перерисовывался более уверенной рукой. Линия подбородка становилась чётче, взгляд — взрослее. Но одно оставалось неизменным: в каждом её жесте, в каждом повороте головы — читалось отражение отца.       Северус не скрывал своей гордости. Пусть никогда не говорил это вслух, но каждый раз, когда кто-то замечал их сходство — в его уголках губ появлялась тонкая, упрямая улыбка. Он словно собирал эти слова про себя, как сокровенные признания: «похожа на вас, профессор», — и этого было достаточно, чтобы сквозь мрачность проскальзывало едва уловимое тепло.

***

      Три года Эйлин жила вместе с ним в Хогвартсе — под защитой его взглядов, в тишине подземелий, где её голос звучал особенно ясно. Но сразу после её третьего дня рождения к нему неожиданно пришла Мари.       — Северус, — сказала она уверенно, стоя посреди комнаты, — я хочу предложить: может, Эйлин поживёт у меня, пока ты преподаёшь?       Снейп медленно оторвал взгляд от книг и прищурился:       — С чего бы это?       Он не любил тон её голоса. Он не любил её инициативу. И уж точно — не был готов отдать дочь под присмотр женщине, с которой у него было слишком мало общего.       — Ты профессор, — продолжила Мари спокойно. — Ты не можешь взять её с собой на занятия. Вспомни, как она сбежала из комнаты и вбежала в Большой зал во время обеда? Или как ты искал её с Филчем по коридорам два часа?       Северус нахмурился. Он не любил признавать чужую правоту — особенно её. Но эти воспоминания были вполне свежими. Последние месяцы изматывали. Он уставал. Сильно. Хотя и не позволял себе в этом признаться.       Мари продолжала мягко:       — Я не прошу отдать её навсегда. Только пока ты на работе. На каникулы, конечно же, она будет с тобой. И ты сможешь навещать, когда захочешь.       Он всё ещё молчал. Но в голове уже мелькали сцены, когда он, опоздав на совещание, искал дочь, просил портреты помочь, и каждый раз боялся — пусть не признавал этого вслух. И всё-таки, сдержанно выдохнув, он кивнул:       — Хорошо. Но я буду приезжать так часто, как посчитаю нужным.       — Естественно, — ответила Мари с лёгкой улыбкой. — Никто не будет этому препятствовать.

***

      Северус подошёл к Эйлин, которая сидела на ковре и играла с музыкальной игрушкой. Она подняла взгляд, заметила Мари — и заулыбалась.       — Привет, малышка, — с добротой проговорила женщина, протянув девочке новый сундучок с крошечными деревянными фигурками.       — Эйлин, — тихо произнёс Северус, опускаясь рядом на одно колено, — ты немного поживёшь у Мари. Это ненадолго. Ты ведь не против?       Она нахмурилась. Опустила взгляд. Пальцы сжали игрушку крепче.       — А ты будешь приезжать? — прошептала она с запинкой.       — Конечно, буду, — мягко ответил он и поцеловал её в лоб.       Мари молча ждала у двери. Северус поднялся, подошёл к маленькому шкафу, где аккуратно висели платьица, лежали сложенные одеяла, любимые книги. Взмахом палочки всё плавно сложилось в дорожную сумку. Эйлин широко раскрыла глаза:       — Пап, а когда я тоже так смогу?       Он приоткрыл рот, чтобы рассказать о Хогвартсе, но Мари опередила:       — Совсем скоро.       Эйлин засмеялась и, встав, подбежала к отцу, обняв его за ноги, как делала всегда. Но в этот раз — расплакалась. По-настоящему. С горечью и страхом.       Северус тяжело выдохнул. Он не переносил её слёз. И всё же…       — Иди к Мари, — произнёс он строго, почти резко.       Голос, заставлявший дрожать учеников, сработал и на дочь. Она всхлипнула, быстро отступила назад и побежала к Мари, лишь один раз обернувшись, помахала отцу рукой. Его сердце сжалось. Он не подал виду.

***

      Когда дверь закрылась, Снейп всё ещё стоял на том же месте, будто приклеенный к полу. Он обернулся. На столике у окна — фотография Алисы. Её глаза, как будто живые, смотрели прямо на него.       — Присмотри за ней, Алиса, — тихо попросил он. — Пусть хоть сейчас у неё будет дом.

***

      Он скучал. Сильно. Первые дни, лишённые её запаха, её беготни, её вопросов, были почти невыносимыми. Он делал вид, что наслаждается тишиной, но сам себя обманывал. За месяц он побывал в доме Мари десять раз.       — Это перебор, — в какой-то момент сказала она.       — Нет, — ответил он просто. — Это почти достаточно.       Дом Мари был простым, но уютным. Большой, просторный, полный запахов еды, пряностей и книги на каждой полке. Её сыновья — близнецы Аарон и Самуил — были немного младше Эйлин, но нашли с ней общий язык удивительно быстро. Снейп смотрел, как они играют: строят крепости, спорят, как следует называть слизеринских героев в вымышленных мирах, и — временами — чувствовал в этих сценах что-то странное.       Они чем-то напоминали ему её. Или… она — их?       Чёрные прямые волосы. Тонкие губы. Тот же наклон головы, когда они смотрели вниз. Возможно, совпадение. Но такое — которое резонировало.       Северус всё чаще задумывался о Мари. О её прошлом. О том, сколько в ней силы — скрытой, простой, незаметной. Она мало говорила о себе, но он знал: она училась на Когтевране. Её отец умер, оставив их в долгах. Род почти исчез. Потом умер муж, узнав о её беременности. Потом — мать. И в какой-то момент… она почти ушла сама. Почти.       Алиса спасла её. И теперь… Мари спасала других.       Однажды, вернувшись за дочерью, Снейп вошёл в дом, где звенел детский смех. Он остановился у двери в гостиную. Мари держала на руках Эйлин, щекотала её, и та смеялась — по-настоящему. В голос. Легко.       — Папа! — закричала она, завидев его.       Он вошёл, присел на корточки, раскрыл руки. Девочка бросилась к нему, прижалась всем телом, и он сжал её так, будто держал себя самого.       Потом — обычные истории. Кто что сказал, кто кого толкнул, кто съел два пирожных. Он слушал всё. Каждую деталь. Потому что это — была его дочь. Его жизнь.       Вечерами, один в Хогвартсе, он снова думал. О Лили.       Иногда ему казалось: если бы всё пошло иначе. Если бы он простил себя — и её. Если бы они снова стали друзьями. Им бы было хорошо. Их дети… Эйлин и Гарри…       Но тут же — ком поднимался к горлу. Нет. Он не хочет, чтобы его дочь была привязана к Поттеру. Никогда.       Он часто думал и о Гарри. Что из него выйдет? Будет ли он как Джеймс — глупый, самодовольный? Или как Лили — ясный, добрый, сияющий?       Он не знал, кем станет Поттер. Он лишь чувствовал, что в каком-то смысле и его судьба, и судьба Гарри переплетены теснее, чем ему хотелось бы признать. Но сейчас, при всей сложности чувств, он хотел отложить эти размышления в сторону — хотя бы до тех пор, пока Эйлин не отправится в школу.       Он смотрел на дочь — как она меняется. Её глаза то зеленели, то темнели, почти сливаясь с чернотой зрачка, как у него. Волосы, прежде тёплые и мягкие, теперь были цвета вороново крыла, густые, непокорные. В её лице не было чёткой принадлежности — она не была копией ни его, ни Алисы. Она была… собой.       Иногда, глядя на неё, он говорил почти шёпотом:       — Ты очень красива.       Не потому, что это следовало сказать. А потому, что в ней было столько живого, настоящего. И с каждым днём он всё больше осознавал: его любовь к ней — не попытка искупить ошибки прошлого, не слабость, не долгая боль. А самое настоящее чувство. То, что делает человека живым.       Что насчёт факультета — Снейп ещё не знал. Она была умна и наблюдательна, как Когтевран. Но в ней была и хитрость, и внутренняя сила, которую он узнавал — Слизерин. Она была интуитивна, упряма, иногда вспыльчива. Настоящий клубок возможностей.       Он пытался не гадать. Но если честно — если бы она оказалась на Слизерине, он почувствовал бы… гордость. И тревогу. Потому что знал, как этот факультет может заблудиться в себе.       И вот снова, оставшись в тишине, он сидел у камина, погружённый в раздумья. Его ладони были сложены, плечи чуть опущены. Глаза — полуопущены. В груди жила усталость. Но внутри — покой. Она жива. Она растёт. Она смеётся.       А значит… он всё делает правильно.       Он прикрыл глаза. И уснул. Безмятежно. Впервые за долгое время.

***

      Годы шли. Они растекались, как тёплый мёд — неспешно, но неумолимо. Эйлин росла стремительно. В ней жило что-то неугасающее: яркое, пульсирующее, подвижное. То, что невозможно было запереть в рамки или описать одним словом. Северус видел, как она меняется: пластика движений становилась острее, взгляд — цепче. Она была не просто ребёнком. Она была его зеркалом — и его противоположностью.       Он много занимался с ней. Обучал азам магии — сдержанно, но терпеливо. Эйлин схватывала мгновенно. Иногда даже слишком быстро. Она радовалась каждому успеху с таким оживлением, что Снейп ловил себя на том, как замирает, наблюдая за её радостью.       Её страстью стал Хогвартс. Она зачитывалась книгами, а порой выпытывала детали у отца — о факультетах, призраках, проклятых подземельях. Он отвечал — не без снисходительности, но с теплом, которого никогда не показывал другим.       Однажды она подошла к нему вечером, когда он сидел над чашкой настоя.       — Пап, а расскажи мне про маму.       Снейп поднял взгляд. Он знал, что этот вопрос когда-нибудь прозвучит. Мари рассказала ей, что мать погибла — без подробностей, спокойно, как умела она. Эйлин приняла это с видимой стойкостью, но в её глазах с тех пор поселилось тихое, но неумолимое ожидание — узнать больше.       — Расскажи мне, какая она была… Пожалуйста, — мягко, но упрямо произнесла Эйлин.       Он молчал. А потом, нехотя, начал. Короткими, холодными предложениями — как будто боялся, что если расскажет слишком много, то сердце расколется. Она не перебивала. Только кивала. А потом прошептала:       — Я бы хотела её увидеть. Хоть один раз.       Снейп прикрыл глаза. Но ничего не сказал.       Отношения с Драко были… странными. Они были противоположностями: он — надменный, закрытый, колючий; она — непредсказуемая, прямая, с живым взглядом и быстрой речью. Но как-то — срослись. Возможно, в этом была заслуга того, что никто из них не умел быть до конца открытым. Или, наоборот, именно это притягивало.       Малфои принимали Эйлин сдержанно, но вежливо. Драко не понимал, как именно воспринимать девочку, которая умела спорить с ним на равных, не пугаясь его фамилии.       Иногда они ссорились. И в этих спорах проскальзывало нечто новое: резкость Эйлин. Взрыв. Один раз — после оскорбления в её адрес, Снейп услышал, как стеклянная дверца в гостиной Малфоев треснула от неизвестного импульса магии. Никто не сказал вслух, чьих рук это дело. Но она стояла, сжав кулаки, и дыхание её было тяжёлым.       На одиннадцатый день рождения в доме Мари собралось всё её маленькое окружение. Воздух был наполнен ароматом сливочного крема, смехом и волшебным трепетом. Мари снова испекла тот самый торт — в точности такой, каким он был в пять, в семь, в десять. Эйлин сияла.       Самуил, Аарон, Драко — все были рядом. Она называла их братьями. Для неё эти мальчишки были не просто друзьями: они знали её привычки, её хмурые взгляды, её «не трогай мои книги» и «почему ты жуёшь так громко». А они, в ответ, знали, когда к ней подходить, а когда отступить.       Снейп, наблюдая за ними со стороны, ловил себя на странной мысли. В чертах Клиффордов — особенно когда они смеялись — было нечто от Эйлин. Чёрные волосы, тонкие губы, карие глаза. Он не придавал этому значения. Но чувствовал — как что-то щёлкает в глубине, словно незаданный вопрос.       После праздника Эйлин долго не спала. Лежала, уставившись в потолок, подрагивая от волнения. Впереди был Хогвартс. Настоящий. Не в книгах. Не в рассказах отца. А живой.       И вот — утро. То самое.       Сумка давно стояла у двери. Каждая вещь уложена по цвету. Палочка — ещё ненастоящая, но уже любимая — завернута в платочек.       Она влетела на кухню, где Мари жарила оладьи, а Северус спокойно отпивал утренний чай.       — Доброе утро! — почти выкрикнула она.       — Доброе утро, юная волшебница, — ответил Снейп, отодвигая для неё стул.       Он смотрел на неё так, как будто видел впервые: напряжённую, сияющую, переполненную ожиданием. И в этой улыбке был такой всплеск света, что он забыл, как хмурился с утра.       Утро выдалось беспокойным. Аарон не мог найти чулки, Самуил перевернул чемодан, Эйлин злилась, что Мари дважды спрашивала, всё ли она взяла.       — Я НЕ ребёнок, чтобы меня проверяли каждые пять секунд! — выкрикнула она, и на миг весь воздух в кухне как будто сжался.       Снейп резко повернулся. Она уже успела отвернуться, чтобы никто не увидел, как её щёки пылают от досады. Это был её первый срыв. Крошечный, но… в нём таился вулкан.       Мари кивнула Снейпу молча, будто между ними пробежала невидимая договорённость: «всё началось».       На вокзале Кингс-Кросс толпа расступалась перед ними. Они шли всей семьёй: Северус, Мари, Эйлин, Аарон и Самуил. Северус держал девочку за плечо. Она не сбрасывала его руку. Только чуть дрожала.       — Ты готова? — спросил он.       — Я всегда готова, — ответила она. Но голос дрогнул. И он понял: внутри неё бушует что-то большее, чем просто волнение.       Она прошла сквозь стену.       И там, на платформе, впервые вдохнула магию по-настоящему.       И вот началась история.       История юной мисс Снейп.