Дочь Снейпа

      Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Эйлин впервые вошла в огромный холл Хогвартса, чувствуя, как стены наполняются её дыханием. За это время многое изменилось. Она стала увереннее, собраннее. В её походке появилось то, что отец назвал бы «внутренним ядром». И всё же… для него она оставалась той же «маленькой мисс».       Северус ловил себя на этом всё чаще. Он смотрел на дочь с балкона преподавательской галереи, когда она исчезала за углом коридора, и мысли возвращались.       Вот она бежит… маленькая… босиком по ковру, с криком: «Папа, смотри, я на мётле!» — а в руках метёлка из ванной шкафчика.       Но теперь она не была маленькой. И не звала его вслух.       Снейп всё откладывал разговор. О себе. О прошлом. Он понимал: это нужно сделать. И как можно раньше — до того, как она узнает от чужих. Но мысль о том, что в её сознании появится образ того, кем он был… тенью, пеплом, осколком… — эта мысль удушала.       Он решил: расскажет в общих чертах. Без Волан-де-Морта. Без клятв. Без «Пожирателей». Возможно, даже без Лили.       Но чего он боялся больше всего — это того, что однажды его дочь может оказаться втянутой. Лорд мог шантажировать, использовать, манипулировать. Если он узнает о ней — последствия могут быть… непоправимыми.       Северус тряс головой, отгоняя эту мысль. Он не имел права жить страхом. Он должен был защищать.       Скоро наступали рождественские каникулы. Их первые совместные каникулы с тех пор, как Эйлин покинула стены отцовского дома. И Снейп — насколько бы он этого не показывал — ждал их с нетерпением, которое почти больно ощущалось под рёбрами.       Он скучал. По тем годам, когда она с разбега кидалась к нему на руки. По крошечным пальцам, что тянулись к свитку, что он держал. По тому, как она смеялась посреди ночи, прячась под мантией, когда он пытался разыграть строгость.       «Когда я поступлю в Хогвартс, я больше не буду той маленькой девочкой. Я стану взрослой», — говорила она.       Он всегда поддерживал её серьёзность. Он сам сформировал в ней стремление к учёбе, к дисциплине, к независимости. Но теперь, когда она и правда взрослеет — он ощущал, что теряет. Не дочь. Нет. А время, когда она была только его.       Сейчас начинался новый этап. Новый мир. Новые вызовы. И он знал: придётся быть рядом — не сверху, не как профессор, а как опора. Он готов быть этой опорой, даже если однажды она отвернётся. Он останется.       Эйлин же, между тем, в спешке собирала чемодан. Комната была полна шелеста мантии, упакованных книг, зельеварных мешочков и тихих, едва слышных выдохов нетерпения.       Дом. Наконец-то.       Она мечтала об этом с первого дня занятий. Проводить вечера рядом с отцом, пусть даже за чтением в тишине. Услышать смех Мари на кухне. Увидеть сдержанную улыбку Люциуса и мягкий взгляд Нарциссы, которая всегда приветствовала её, словно давнюю родню, хотя между ними и была некая устойчивая прохлада.       Но главное — свобода. Не быть больше мисс Снейп, зажатой в роли дочери преподавателя, слизеринки, наследницы чьей-то темноты. А просто собой.       Впрочем, на людях она не позволяла этой мечте звучать.       При каждом знакомстве она становилась бронёй. «Мисс Снейп», — произносила она с интонацией, вызывающей уважение, но не дружбу. Многие однокурсники не могли с ней подружиться — не потому что не хотели, а потому что она не пускала. И ей этого хватало.       У неё были те, кого она выбрала. Братья Клиффорды — озорные, шумные, неудержимые. По всей школе за ними тянулась слава вторых Уизли — только в зелёных галстуках. Но, в отличие от своих рыжеволосых «предшественников», Аарон и Самуил были в чём-то сложнее: Аарон — сдержанный, осторожный, по-снейповски наблюдательный. Сэм — вспыльчивый, порой даже взрывоопасный. Но и верный, как никто.       А ещё был Драко.       Малфой стал чем-то вроде артефакта: глянцевый, идеальный, на виду. Большинство девочек с первого курса мечтали хотя бы перекинуться с ним парой слов, но Драко держал дистанцию. Он был высокомерен, да. Но это был ледяной фасад — уязвимый внутри.       Интересовался он только ей. Только Эйлин.       Она не искала этого. Но знала. И ей это нравилось. До поры.       Панси Паркинсон едва сдерживалась от гнева. Один раз она даже попыталась пригрозить — шипя, что у неё «тоже есть связи». Эйлин в ответ только хищно улыбнулась.       — О, у меня тоже. Только они не любят, когда угрожают Снейпам.       Она не боялась. Но знала: всё только начинается.       После долгой поездки Эйлин наконец оказалась дома. Она едва дождалась, когда дверь захлопнется за спиной, как тут же сбросила мантию и упала на диван с протяжным стоном:       — Как же хорошо дома…       Северус молча поставил её чемодан в угол и прошёл в гостиную. Он сел рядом. Почти сразу в его сознании всплыло: сейчас — момент. Он должен рассказать. Обещал.       Но снова промолчал.       Эйлин, закрыв глаза, лежала, будто слушая тишину. А потом, не поворачивая головы, сказала с лёгкой усмешкой:       — Папа. А ты не забыл, что должен кое-что мне рассказать?       Он вздохнул. Тихо.       — Нет… не забыл.       Эйлин села, поджав ноги. Взгляд — серьёзный, внимательный. В её лице появилось что-то новое: не просто ожидание, а готовность принять. Она долго к этому шла.       — Слушаю, — коротко сказала она.       Северус посмотрел ей в глаза. Потом — отвёл взгляд.       — Есть вещи, которые я пока не могу тебе рассказать. И не потому, что не хочу… А потому что они опасны. Для тебя. Для нас обоих.       — Почему опасны? — голос был спокойный, но внутри — щёлкнуло.       — Потому что в этом мире есть магия, способная причинять вред не только заклинаниями. Есть память. Клятвы. Тайны.       Он сделал паузу.       — Но то, что ты давно хотела знать… о той женщине на фотографии в моём кабинете — её звали Лили. Она была матерью Гарри Поттера.       Эйлин чуть приподняла брови. Она не удивилась — скорее, поняла, что давно это подозревала.       — Ты её любил? — спросила она тихо.       Северус кивнул. Без защиты, без снисходительности.       — Да.       Тишина. Он боялся, что она отстранится. Обиженно отвернётся. Но Эйлин только сжала пальцы. Смотрела вперёд. Очень долго молчала.       — А… мама? — выдохнула она чуть позже. Голос дрогнул. — Ты её… тоже?..       Северус отвернулся. Не сразу ответил:       — Я был с ней рядом. Мы были вместе. Я был ей признателен. За всё. Но если ты спрашиваешь… о любви как в тех книжках, что ты читаешь — нет. Не так.       Он снова посмотрел на неё. Ждал.       Эйлин медленно кивнула. Встала. Без слов ушла в свою комнату. Не хлопнув дверью. Даже не взглянув на него.       Она упала на кровать. Боль была не из-за Лили. Не из-за прошлого. А потому что то, во что она верила — теперь казалось искусственным. Фантазия, где они с мамой были счастливы, где отец носил для неё ландыши, тихо ушла. И это опустошило.       Она не плакала. Просто лежала. Внутри — глухо звенело.       Утро. Плед, которого не было накануне, лежал поверх неё. Тёплый. Ровный. Почти извиняющийся.       На кухне отец пил чай. Она села напротив. Он не поднял глаз.       — Всё в порядке? — глухо спросил он.       — Да.       Больше ничего не сказали. И тут хлопнула дверь.       — Доброе утро! — весело выкрикнула Мари.       — Мари! — голос Эйлин зазвучал по-настоящему. Она вскочила, кинулась ей навстречу.       Снейп вышел в прихожую с обычной непроницаемой миной. За Мари стояли Аарон и Самуил.       — И тебе привет, дьявол во плоти, — усмехнулась Мари, ткнув пальцем его в грудь. Он лишь слегка наклонил голову.       Близнецы захихикали, но тут же осеклись — под его взглядом.       На кухне царило нечто, чего не было давно — домашний шум. Эйлин смеялась. Говорила с Мари о всяком и ни о чём. Братья слушали, поддакивали. А она… просто светилась.       Северус стоял у стены и молча наблюдал. Он знал, что никогда не добьётся от неё такой лёгкости рядом с собой. И это было больно. И правильно.       Мари заменяет ей мать. И делает это так, как будто не по обязанности, а… просто потому что может.       Он уважал её за это.       Он смотрел на Аарона, на Самуила. Они были живыми, шумными, колкими. Мари хочет, чтобы у них был отец. Северус понимал это. Но также знал: он не сможет быть им.       Он никогда не сможет быть «отцом года». Он может быть только… щитом. Молчаливым. Настоящим.       Он не покажет всё, что чувствует. Но если кто-то однажды тронет его дочь — он разрушит полмира, не дрогнув.

***

      Весна незаметно прокралась в стены Хогвартса. Казалось, даже подземелья стали чуть мягче, чуть светлее, воздух стал легче дышаться. Но у профессора Бинса ничего не изменилось. Он как вещал свои монологи сквозь толщу призрачного баритона, так и вещал — год за годом, не замечая, кто спит, кто сдает, кто сгорает от скуки.       Даже Эйлин, которая обычно была собрана, почти лежала на парте, уткнувшись лбом в руку. Сидя рядом, Малфой меланхолично играл с пером. Только Грейнджер сидела прямая, как лук, и записывала каждое слово, будто от этого зависела судьба мира. Эйлин смотрела на неё — не с иронией, а с лёгким профессиональным интересом. Через пару минут тоже подняла перо и начала выводить — не из желания быть лучше, а из внутренней привычки не быть хуже.       Когда урок закончился и волна облегчения пронеслась по первому курсу, Эйлин выходила из класса и неожиданно столкнулась с Поттером. Он налетел на неё плечом, пошатнулся, очки слетели с носа, покатились по полу.       — Извини… — начал было он.       Но прежде, чем он успел нагнуться, Малфой уже подхватил очки и начал вертеть их перед лицом Гарри.       — О, взгляни-ка, реликвия! Только не тресни, а то древняя магия разрушится, — язвительно фыркнул он.       Гарри сжал губы. Уизли уже шагнул вперёд:       — Отдай, Малфой, или я…       Но не успел закончить.       Эйлин, не говоря ни слова, протянула руку и забрала очки у Малфоя. Передала их Поттеру, глядя ему в лицо спокойно, без выражения. Тот растерянно моргнул — и… улыбнулся. Настояще, просто, благодарно.       Она не ответила. Только кивнула. И пошла прочь.       Когда гриффиндорцы скрылись из виду, Драко стиснул зубы:       — Что ты себе позволяешь?!       — Думаю за нас обоих. Ты хочешь нажить себе проблемы из-за грязной шуточки?       — Ты не выносишь Поттера! — зашипел Малфой. — А теперь защищаешь?       — Я не защищаю. Я просто не люблю дешёвые представления. — Голос Эйлин стал холоден. — Не позорь Слизерин.       Она пошла прочь. Прямо. Ровно.       С каждым шагом чувствовала: внутри копится раздражение. Её никто не понял. Ни он, ни Уизли, ни Поттер. Ни одна сторона. И это бесило.       После сцены с очками Поттера Эйлин долго не могла успокоиться. Малфой потом прошипел за ужином:       — Ты совсем что ли? Он же просто Поттер. Почему ты вдруг такая благородная?       — Потому что мне неинтересно выглядеть, как жалкий школьный задира. Приятно? — холодно бросила она, вонзив вилку в пирог.       — Ты смеешься надо мной?       — Нет. Я злюсь.       Он на мгновение замолчал, но Эйлин уже стояла. Отошла от стола резким шагом, даже не дождавшись, пока он отвернётся. Металлический звон ложек за спиной резанул ей по вискам.       Позже, вечером, она сидела в гостиной Слизерина. На диване, одна. Разглядывая книгу, скорее машинально, чем с интересом. Слова не запоминались. Мысли были в другом месте.       К ней подошёл однокурсник. Не близкий. Не важный.       — Не понимаю, — говорил он. — Как с тобой вообще можно нормально разговаривать.       — А кто сказал, что нужно нормально? — произнесла она очень тихо. В голосе была угроза.       — Ты всех пугаешь.       — Возможно, потому что не играю в вежливость. В отличие от тебя.       Он хмыкнул:       — Малфой с тобой, потому что жалеет, наверное.       Огонь проскользнул где-то в кончиках пальцев. Факел возле дивана дрогнул.       — Уходи, — сказала она медленно.       — А ты чего, разозлилась?       — Я сказала. Уходи.       На мгновение воздух стал плотным. Кто-то на другом конце зала даже обернулся. Парень шагнул назад.       — С ума сойти… ты и правда…       Она не стала дослушивать. Поднялась, пошла мимо, плечом зацепив край его мантии. Он вздрогнул — но не от боли, а от ощущения, будто холод прошёл сквозь него.       Некоторые за спиной называли её стервой. Другие — ледяной принцессой. Кто-то — просто «Снейпом в юбке». Но было в этом что-то… притягательное. Её избегали — и хотели приблизиться. Её не понимали — и пытались угадать.       Многие первокурсники хотели узнать, что скрывается за её выражением лица. Но мало кто рискнул.       Со временем она всё чаще закрывалась.       Остались рядом только те, кого она выбрала сама: Драко. Братья Клиффорды. И Саманта — соседка по комнате, с которой они негласно стали партнёрами по выживанию. Это было не братство, не доверие. Это была связь.       Так закончился её первый год.       Для кого-то он стал чередой подвигов и открытий. Поттер, Уизли, Грейнджер — куда-то вечно влезали, о чём-то шептались, из чего-то выбирались.       Эйлин наблюдала со стороны. Молчала. Но в глубине что-то шевелилось: А что они задумали в следующий раз?       Весна цвела. А в ней начинался новый голод. Не за приключениями. А за чем-то, что стоит настоящей силы.