Дочь Снейпа

Конец.       Тайная комната раскрыта. Всё, что скрывалось под землёй — всплыло. И пусть профессора предпочли не распространяться о заслугах Поттера, Уизли и… Снейп — новости в Хогвартсе распространялись быстрее, чем совы по утреннему небу.       Узнали все, кому было важно. Клиффорды. Малфой. И — самое ужасное для Эйлин — её отец.       Когда спасённые вернулись в замок, Северус уже ждал. Стоял внизу лестницы, чёрная мантия почти сливалась со стеной. Он не говорил. Не шелохнулся. Только смотрел.       Эйлин увидела его и… бросилась в другую сторону.       Бежала. Быстро. Молча. Как от гнева, которого, возможно, и не было.       Северус не пошёл за ней. «Пусть.» «Пусть выдохнет. Пусть отдышится.»       Он развернулся и направился в кабинет директора, где уже ждали свои слов благодарности Поттер и Уизли.       — А где же мисс Снейп? — хрипловато спросил Дамблдор, медленно вставая с кресла. — Я бы хотел поблагодарить и её. Она же помогала вам, не так ли?       — Да, профессор, — спокойно ответил Гарри. — Она сыграла не меньшую роль, чем мы.       Услышав это, Северус чуть нахмурился. Гарри Поттер, защищающий Эйлин. Кого она вообще с собой забрала?       Он вышел. Больше не колебался.       Он нашёл её у двери собственного кабинета. Она просто стояла, опершись лопатками о косяк, руки в карманах. Ждала? Случайно оказалась?       Он не стал спрашивать. Он подошёл — и обнял. Крепко. Без слов. Она — сразу. Без паузы — прижалась к плечу. Молчали.       Впервые за много лет страх Северуса был сильнее его контроля. Она дышала. Она вернулась. Он выжил — потому что она жива. Немного ранее…       Когда Дамблдор рассказал ему, где была его дочь, Северус вспыхнул. Почти сорвался. Он обыскал всю школу, подземелья, крыши, каминные залы. Хотел бежать за ней. Но Дамблдор — нет.       — Вы не поможете, только испортите. Они должны пройти это сами.       Северус едва не ударил тогда старика. Но сдержался.       Теперь вот — он целует её в лоб. И приглашает в комнату. Она почти падает на кровать. Он — на стул. Вечная расстановка: он спрашивает, она — напротив, с глазами, полными усталости.       — Зачем ты туда полезла?       Он не кричит. Просто холоден. Это хуже.       — Что ты о себе возомнила?       Эйлин не смотрит в глаза.       — Это не повторится, папа.       Он берёт её за руки. Нежно. Неожиданно. Гладит пальцами. Она отвечает едва заметной улыбкой.       — Я же знаю тебя, — сказал он тихо. — Поползёшь за ними снова. Особенно если кто-то скажет: «Ты нужна».       Он не дал ей ответить.       — Постарайся… не делать этого. Хотя бы в следующий раз.       Он встал, устало махнул рукой.       — Иди. Спи. Пока ещё можешь.       Эйлин кивнула. Молчала. Вышла. Шла по коридору пустым шагом. И только когда свернула за угол — прошептала себе:       — Что он имел в виду… Том Реддл? Что он знал? И… что знал о ней?

***

      Поезд отгремел. Вздохи выпускников растворились где-то между станцией и перронами, и вот — уже улица, уже рука Северуса сомкнута на локте дочери, уже мерзкое покалывание трансгрессии вытаскивает из реальности и кидает обратно.       Она не устояла. Слегка качнулась, вцепившись в рукав. Он молча подставил плечо.       Дверь в дом открылась с лёгким скрипом. Солнце пробилось сквозь занавески, осветив хаос заброшенной гостиной. Пыль зависала в воздухе, как заклятие. Всё казалось незнакомым, как будто это не их дом, а сценическая декорация.       Северус обронил:       — Не хочешь отдохнуть после дороги?       Она уже направлялась к лестнице, но остановилась, обернулась и — немного вразрез с собой — спросила:       — А ты?       Он не ответил. Только посмотрел. Прямо. Резко. И ушёл вглубь коридора.       Комната Эйлин была как выдох: прохладная, пыльная, словно за время её отсутствия она не пустовала, а молчала. Она сняла мантию, швырнула на кровать и скользнула в привычное движение — тряпка, вода, окно, сундук, книги на полку. Чихнула дважды. Плюнула в тряпку, вытерла подоконник — как всегда.       Руки были в серых разводах. Ей это не нравилось. Но она делала. Потому что когда руки заняты — мысли не лезут.       Спустя час она поднялась к двери отца. Постояла. Постучала — трижды. Сильно, но не зло. Молчание.       «Спит? Вряд ли. Он не спит так.»       Она пошла готовить.       Готовить — её местная алхимия. Здесь не было зелий, но был нож. Он резал яблоко с такой же точностью, как и корень Валерианы. Томаты выстроились по линии. Плита шипела. Она напевала. Её голос едва звучал — шелест.       Продуктов было впритык. Только то, что могло вписаться в тонкий кошелёк. Курицу она обработала быстро. Соус — собственный, острый. Отец скажет, что слишком, как всегда. Но съест всё. Время ползло.       Сначала — тень в гостиной, закат, ржаво-золотистый, скользящий по полу. Потом — глубокое посинение окон, будто в доме исчез воздух. Отец всё ещё не выходил.       Эйлин села на подоконник. Проверила чайник — холодный. Посмотрела в окно — улица пуста. Время — за полночь. Духовка снова отключена, еда убрана, тарелки на месте. Всё как надо. Кроме него.       В какой-то момент она не выдержала. Поднялась на второй этаж, постучала. Ни звука. Проверила внизу — ни в лаборатории, ни на веранде. Нигде.       Сначала она звала тихо.       — Папа…       Потом — громче. Потом — вышла за ворота. Обошла сад. Улица. Магическая лампа у крыльца — мигает. Ни ответа. Ни тени.       Прошёл час. Наверное, больше.       Она сидела на ступеньках дома, локти на коленях, голова на руках. Ночь тянулась липким сквозняком. В какой-то момент она всхлипнула. Сама не поняла, когда.       А потом — звук. Щелчок замка. Он вошёл — тихо, как всегда. Плавно. На плечах — влажная мантия. Лицо — холодное. Ни капли тревоги.       Она вскочила. С глухим хрустом в груди.       — Где ты был?! Ты ушёл без слова! Я думала, ты…       Он посмотрел спокойно. И это спокойствие обожгло сильнее паники.       — Не успел предупредить.       — Не успел? — она рассмеялась. Сухо. — Я обошла весь дом! Я вышла ночью в одиночестве! А ты просто… ушёл.       Он не ответил. Словно даже не слушал.       — Скажи хоть что-нибудь, — выдохнула Эйлин. — Или мне опять гадать, что происходит в твоей голове?       Он только покачал головой.       — Это не твоё.       Она не закричала. Она просто отошла. Медленно. Подошла к кухонному столу. Опрокинула на пол пустую кружку.       — Твоё. Моё. Твоё. Моё. А я — вообще кто?       Молчание.       Она развернулась. Глаза сухие. Голос — ровный.       — Скажешь хотя бы… в здравии ли ты там, где бываешь?       Он стоял. Потом сказал тихо:       — Поздно. Не сейчас, Эйлин. Я не могу об этом говорить — и ты не готова это услышать.       И ушёл. Она осталась у двери. Одна. И впервые подумала, что одиночество — это не отсутствие. Это когда тебя нет рядом, даже если ты в доме.

Последние дни августа.

      Солнце начинало светить по-другому — как будто заранее прощалось. Воздух по утрам уже пах иначе: не июлем, а школой, книгами, затхлой каменной прохладой Хогвартса.       Для Эйлин это лето стало странным: слишком светлым — и слишком холодным. Она провела его почти не дома. Бесконечные дни — с Драко, с Клиффордами, ночёвки, беседы у окна, смех до слёз, тайные признания, глупые споры. Всё это было. Но не он.       Отец всё чаще исчезал. Уходил без слов. Иногда — на сутки. Иногда — на три. Никаких объяснений. Только порой — тени у окна. Люди. Малознакомые. Глядящие исподлобья, ждущие, молча. Как посыльные чего-то тёмного.       Эйлин наблюдала. Не спрашивала. Она терпела. Но чем ближе был её день рождения — тем сильнее внутри закипало.       Эйлин вошла в его комнату быстро, без стука. Дверь громко хлопнула, но она этого почти не заметила. Пространство — такое знакомое — вдруг стало чужим. Пустое кресло. Холодная кровать. Его нет. Снова.       Она прошла к столу. Две фотографии. Лили — светлая, недосягаемая, как звезда на старом небе. Алиса — живая, красивая, родная. Её мать.       Губы задрожали. Глаза вдруг стали влажными. Ещё миг — и она уже сидела на краю кровати, сжав кулаки, чувствуя, как колотит внутри.       — Как же ты мне нужна, — выдохнула она. — Просто… быть рядом. Хоть раз в жизни.       Она поднялась. Подошла к фото. Глядела, как будто оттуда могла вырасти рука, обнять, заговорить, забрать в память. Но это был только портрет. Изображение, запечатлённое между краской и светом.       И вдруг всё внутри сорвалось.       — Почему ты мертва?! — выкрикнула она, и голос сорвался в резкий, больной крик. — Почему ты не осталась?! Почему ты не боролась за меня?!       Она резко развернулась — и рука рванула подушку с кровати. Швырнула в стену. Прямо в картину. Треск. Рамка упала. Стекло — на пол. Но не только. В этот момент воздух в комнате вздрогнул.       Точно по её запястью — вспышка магии. Неизученная, инстинктивная. Мерцание по обоям, будто вспышка ветра со свистом вырвалась вглубь дома. Под потолком полыхнул факел, потух — и тут же вспыхнул снова.       — Да чтоб всё провалилось… — прошептала она. — Я устала быть одна! Я не вещь, чтобы тебя оставляли!       Свет моргнул.       Сзади послышались шаги. Дверь тихо приоткрылась. Голос.       — Потому что она пожертвовала собой ради тебя.       Эйлин обернулась. В дверях стоял Северус. Помятый. Усталый. Слишком человеческий. Но в этот момент у неё уже не было сил злиться. Лицо скривилось. Слёзы побежали снова. Она бросилась к нему. Обняла. Вцепилась, как утопающий. И только прошептала сквозь всхлипы:       — Я правда… больше не могу.       А по комнате ещё медленно ползла магия. Остаточная. Живая. Как будто дом тоже почувствовал: ей больно. И пора её услышать.

Утро. 21 августа. День рождения.

      Эйлин лежала в постели, но не спала. Просто смотрела в потолок.       Ровно в семь — скрипнула дверь. Она тут же прикрыла глаза. Шаги. Тихие. Остановились возле кровати. Губы коснулись лба.       — С днём рождения, Эйлин Лили, — произнёс он очень тихо.       Она открыла глаза. Улыбнулась. Потом резко села и обняла его так крепко, что он слегка рассмеялся. Её грудь вздрогнула — от звука. Смех. Смех отца. Такой редкий, что его хотелось ловить, как бабочку.       Он сдержал обещание.       Весь день был только с ней: завтрак в кафе, прогулка под лавандой, покупки чего угодно, что ей вздумается. Он не отказывал. Ни в чём.       Дома — тихие разговоры под музыку. Чай с лимоном. Книга, которую он сам поставил ей в руки: «Читай. Тебе пора понимать, что истина бывает не по возрасту.»       К вечеру — стук в дверь.       — Я открою, — сказал он.       На пороге — Мари с огромным тортом и двумя смеющимися близнецами за спиной.       — С днём рождения, юная ведьма! — прокричали они в унисон. Эйлин растерялась. Потом — захохотала. Обняла обоих. Смахнула непрошеную слезу.       Только одного не хватало. Драко. Он не пришёл. Прислал сову с извинением и коротким письмом. Без деталей.       Эйлин не показала виду. Но в душе это кольнуло. Очень. И всё же… вечер был тёплым. Весёлым. Почти счастливым.       Отец сдержал слово. Не уходил. Был рядом. И Эйлин, хоть и понимала, что за этой тишиной всё ещё стоит нечто невидимое — решила не спрашивать. Пока. Пока всё хорошо.