Дочь Снейпа

      — Какого, чёрта, Клювокрыла решено казнить?! — голос Эйлин прогремел в гостиной, разрезая привычный слизеринский полумрак, как острое лезвие. Она остановилась прямо перед Драко, уставившись в его глаза с такой яростью, что, казалось, весь воздух вокруг неё наэлектризовался.       Малфой медленно оторвался от книги, лежавшей у него на коленях, и удивлённо вскинул брови, будто не ожидал такого шторма. Его лицо ещё сохраняло остатки холёной невозмутимости, но глаза чуть дрогнули — как у человека, который мгновенно понял, что сделал нечто непоправимое. Клиффорды, сидящие по обе стороны от него, опустили головы — синхронно, молча, будто заранее согласовали эту реакцию. Они даже не пытались встретить взгляд Снейп — возможно, потому что в нём горела не просто обида, но нечто опасное и живое.       — Ты ведь из-за него пострадала, — медленно начал Драко, с преувеличенной лёгкостью, стараясь выглядеть героем собственной истории. — Я лишь решил… убрать виновника. Защитить тебя.       Сначала Эйлин не ответила. Только впилась взглядом в его лицо, как будто пыталась прочитать между словами, вырвать настоящую причину из-под шелухи пафосного оправдания. И когда заговорила — голос её был уже громче, звонче, тверже:       — Виновник здесь — на данный момент — именно ты.       Она развернулась на каблуках так резко, будто эта фраза отсекла всё между ними, и, бросив через плечо хрипловатым тоном: «Идиот», — вышла прочь, даже не повернув голову.       Малфой застыл. Вся его поза будто обрушилась внутрь — плечи сгорбились, уголки губ дёрнулись. В комнате повисла тяжёлая, несмелая тишина. Только где-то в глубине гостиной послышался тихий смешок — не издевательский, скорее горестный.       — А мы говорили, — одновременно выдохнули Клиффорды, каждый будто в свою сторону, и посмотрели на Драко с выражением, в котором читалось нечто между сочувствием и упрёком.       Драко фыркнул, но уже без энергии. Он поднялся с дивана, не сказав ни слова, и медленно пошёл по направлению к лестнице, словно пытался оттуда убежать — не от неё, нет, от того, что только что увидел в её глазах.       А Эйлин, задыхаясь от эмоций, мчалась по коридору, повторяя как заклинание: «Идиот… Идиот… Идиот…». В каждом слоге пульсировала не просто злость — там была усталость, непонимание, разочарование, покрытое сверху слоем знакомой боли, которую она ненавидела — когда тебя предают не враги, а те, кого ты зовёшь близкими.       Она понимала — не была глупой. Она знала, Драко действительно хотел помочь. Его мотивация, возможно, даже шла от чувства вины. Но метод… способ… результат — чудовище подлежит казни, и теперь три пары самых язвительных, самых всевидящих глаз в школе — у Гарри, Рона и Гермионы — будут смотреть на неё, как на виновницу гибели. А Эйлин ненавидела эти взгляды. Они цеплялись к ней, как пиявки. И она знала: в какой-то мере — всё это действительно отразится на ней.       И потому она направилась к единственному, кто умел возвращать её в себя. К тому, чья сдержанность могла поглотить её бурю, как омут. К отцу.       Постучав в дверь его комнаты, она на долю секунды остановилась: рука замерла у сердца, дыхание сбилось. Она любила его, да. Но реакции боялась — особенно сейчас. Последние дни между ними были тишиной, почти отчуждённой. Но дверь всё же открылась — сама, без слов.       В проёме появился Северус: бледный, строгий, удивлённый. Его лицо выдало эмоцию, настолько тонкую, что другие её бы не заметили: удивление, смешанное с облегчением. Он не ждал её. Но явно — ждал.       Эйлин молча прошла внутрь и села на край кровати, скрестив руки. Сжала их так, что пальцы побелели.       — Предположу, ты не в восторге от решения Люциуса насчёт казни того гиппогрифа? — спокойно сказал Северус, приближаясь.       — Ты знаешь? — голос Эйлин дрогнул. Но это был риторический вопрос.       — Конечно, знаю, — кивнул Северус. — И, да, скажу прямо: это глупо. Типично для семейства Малфоев.       В груди у неё что-то отпустило. Она не осознавала до этого момента, насколько хотела именно этих слов. Не сочувствия, не утешения. А честности. Признания, что она не одна в этой ярости. Что она не сходит с ума.       Он заговорил дольше, чем обычно. Расплылся в рассуждении — не типично для него. Заметил, как Люциус всегда стремился к власти, к внешнему контролю, как портил мальчику характер. Обозначил, что Нарцисса — единственная, к кому испытывает уважение: "она достойна иной судьбы, но выбрала верность, и за это, возможно, поплатилась." Никогда раньше Эйлин не слышала столько слов подряд от отца. Не по бумажке. Не в кабинете. А вот так — в его пространстве. В его голосе.       И в этой непривычной исповеди было что-то глубокое — будто он не просто говорил про Малфоев, а наконец проговорил вслух то, что давно хотел сказать.       Он не осудил её за дружбу с Драко. Не упрекнул ни разу. Это молчание — было громче укора. Но не жестокое. Понимающее.       Когда она вернулась в спальню, уже всё казалось тише. Но это было временное успокоение. Как морфий. Потому что через два часа… она снова вспомнила. Приговор. Казнь. Клювокрыл.       Её сердце сжалось. Жалость — острая, щемящая, такая, от которой по спине бежит холод. В голове крутилась мысль, которая не уходила:       «Они убьют его. За чужое самолюбие. За то, что никто не хочет признать ошибку.»       Эйлин посмотрела на потолок своей комнаты. Склонила голову. Потом — встала. Резко.       — Спасти. Любой ценой, — прошептала она. — Операция начинается.       

***

      Защитa от тёмных искусств из всех школьных дисциплин с самого начала казалась Эйлин наиболее оправданной и необходимой. Не просто ради экзаменов, не ради одобрения отца — а потому что в ней было нечто жизненно важное, прямое, прикладное. То, что заставляло чувствовать: ты не беспомощен. Ты вооружён.       Но каждый учебный год упрямо нёс с собой нового преподавателя. Одного более некомпетентного, чем другой. Поэтому, когда на первом занятии этого семестра в класс вошёл новый профессор — высокий, немного сутулый, с подшитой мантией, серыми, будто выгоревшими глазами — Эйлин, скрестив руки, лишь тяжело выдохнула. Мол, ещё один.       Однако с первой же минуты что-то в нём было иное. Его не заботил эффект. Он не пытался понравиться — но именно этим и цеплял. Он был странно невозмутимым, чуть усталым — не человеком театра, как Локонс, а человеком долгой дороги. Эйлин следила за ним с интересом, не отрывая взгляда. Она любила наблюдать за такими: теми, кто выглядит как тень, но на деле — нож, только сложенный.       Профессор Люпин оказался одновременно простым и проницательным. Он быстро завоевал внимание класса, мягко, с иронией подавляя подначки, включая даже попытку Малфоя и компании продемонстрировать своё «влияние». Он знал, что делает. А когда сообщил, что темой сегодняшнего урока будет встреча с боггартом, — в классе мгновенно повеяло тревожным ожиданием. Эйлин невольно напряглась. Боггарт. Существо, принимающее форму твоего страха. Интересно. И… немного страшно. Потому что, если быть честной, она не до конца понимала, чего боится. Или, может, боялась узнать, что знает.       Невилл Лонгботтом, несчастный ребёнок с книжкой вверх ногами, уже вызвался первым.       — Профессор Снейп, — признался он с таким выражением лица, будто исповедовался перед Азкабаном. Эйлин хрипло рассмеялась. Настолько искренне, что сам Люпин на мгновение приподнял бровь, услышал её смех — и, к удивлению класса, коротко усмехнулся в ответ.       Урок двигался быстро, как будто затягивая всех в ритм этого морфирующего ужаса. Один за другим ученики подходили. Кто — смеялся. Кто — дрожал. Кто — справлялся.       И вот, Люпин кивнул в её сторону:       — Следующая — мисс Снейп.       Эйлин почувствовала, как будто что-то холодное двинулось внутри по позвоночнику. Как будто её вытолкнули вперёд. Она сделала шаг. Ещё один. Палочка в руке стала тяжелее.       Боггарт вышел из сундука. И превратился. Не было крика. Не было звуков. Просто… он стал её отцом. Но не обычным.       Это был Северус, стоящий на границе света и тени, в профессорской мантии, с руками за спиной. Безмолвный. Лицо закрыто тенью. И только взгляд — прямой, холодный. Без гнева. Без презрения. Но пустой.       Пустота, в которой не живёт разочарование — а живёт отстранение. Как будто ты — не его дочь.       Эйлин замерла. Ноги оцепенели. Грудь сжалась. Казалось, даже воздух в классе исчез. Только этот взгляд. Обжигающе знакомый. До судорог узнаваемый.       Боггарт не шевелился. Он даже не приближался. Он просто смотрел. И в этом взгляде было всё: «ты — ошибка», «ты — бремя», «ты — неважна».       Воспоминание об одном из самых тяжёлых дней её детства всплыло, как чужой голос: тот день, когда отец впервые не взглянул на неё, когда она плакала. Не закричал. Просто прошёл мимо. Словно забыл, что она вообще есть.       Слёзы жгли глаза. Лёгкий всхлип сорвался с губ. Она уже почти опустила палочку, когда…       — Эйлин! — голос Люпина прозвучал неожиданно твёрдо. — Действуй!       Рука дрожала, но она подняла её. Сделала вдох.       — Ридикулус.       И не стала выдумывать ничего смешного. Она просто представила, как этот взгляд оседает на полу, словно тёмные чернила. Как лицо расплывается, как будто растаяло. Как взгляд пропадает.       Боггарт сдёрнулся в комок и вернулся в сундук. Она не дождалась реакции. Развернулась и вышла. Быстро. Молча.       В коридоре она шла не бегом, но быстрее, чем обычно. Не хотелось видеть лица одноклассников. Особенно — Гарри. Особенно — Драко. Даже Клиффордов. Она чувствовала, что слезинка вот-вот сорвётся. Слишком на виду. Слишком невыносимо.       Шаги за спиной. Кто-то догонял. Обернулась. Люпин.       Он приблизился, не говоря ни слова, и, поравнявшись с ней, спокойно произнёс:       — Идём. Зайдём ко мне в кабинет.       И она пошла. Не потому что хотела, а потому что, возможно, не могла не пойти.       Кабинет был тёплым, наполненным ароматами сушёных трав, старых книг и сигаретного дыма, которого, кажется, давно не было, но память о нём оставалась в воздухе. Эйлин встала посреди комнаты. Ни слова. Только запахи и нависшее напряжение.       Люпин подошёл к тумбе, достал две плитки тёмного шоколада и протянул ей одну. На мгновение ей стало даже смешно — от абсурдности контраста между тем, что только что произошло, и вот этим… угощением. Она взяла. Молча. Осторожно отломила уголок и укусила. Внутри — горький орех.       — Не бойся. Я не намерен тебя отчитывать, — мягко начал Люпин. — Я просто хотел… поговорить. Без давления.       Эйлин напряглась. Всё её тело будто собралось в нитку. Она молчала, но взгляд стал острее.       — Ты хорошо справилась. Правда. Боггарт — лишь отражение. Но иногда отражение бывает слишком… точным. Особенно если в нём ты узнаёшь то, что хотел бы никогда не видеть.       Она кивнула. Лёгко. Почти незаметно.       — Он так смотрит на тебя? — уточнил Люпин.       — Раньше — да, — выдохнула она. Голос дрогнул. — Бывало.       Он молчал. Слушал. А потом вдруг спросил, как бы мимоходом:       — Как звали твою маму?       Эйлин сразу напряглась, на автомате отступила на шаг. Слова застряли. Вопрос ударил неожиданно — и в самую защищённую точку.       — А зачем вам это знать? — сухо спросила она, прищурившись.       Профессор Люпин, не обидевшись, лишь тихо усмехнулся и медленно подошёл к окну. За стеклом шёл дождь — капли бились о стекло, как ритм её дыхания.       — Признаюсь, я просто… был удивлён. Когда узнал, что у Северуса есть дочь. Мы… знакомы. Я знал его в юности. Но почти ничего — оего жизни после школы. Особенно о ней. Поэтому — не из праздного любопытства, поверь. Мне… просто стало важно понимать, кто ты.       Эйлин внимательно вглядывалась в его силуэт. Не защищалась. Но не отпускала себя — совсем. Потом всё-таки произнесла:       — Алиса Уайт.       Он замолчал. На мгновение показалось, будто имя это ударило по памяти — неожиданно, глубоко.       — Да… — медленно выдохнул он. — Я помню её. Я… знал не близко. Мы пересекались, скорее как соседи по факультету. Но она всегда казалась… особенной. Не по способностям — по стойкости. Ироничной, независимой. Не удивлён, что ты её дочь.       Эйлин усмехнулась — уголком губ. Это был не смех, а реакция человека, которому впервые сказали что-то… человеческое. Про её мать. Не как о трагедии, а как о личности.       — Она была знакома с отцом, — добавила тихо. — Они не просто пересекались.       Люпин ничего не ответил. Только медленно кивнул, и взгляд его в этот момент стал каким-то глубоким, даже печальным. Потом, чуть позже, он усмехнулся.       — Ты спросила: были ли мы с Северусом друзьями. Нет. Мы… были сложными антагонистами. Его ранили. Мы ранили. Были обоюдные ошибки. Мне не с чего начаться, чтобы тебе это объяснить… И не с чего закончить.       Эйлин промолчала. Это был честный ответ. Странно, как иногда честность звучит лучше, чем любая правда.       — Я просто… хочу знать о нём больше, — наконец сказала она. — Не как об учителе. А как о человеке, которым он был… до меня.       Люпин смотрел на неё долго. Глаза у него были очень светлые. Лунные. И в этот момент — совсем не старые.       — Я думаю, ты узнаешь. Он не расскажет. Но… если ты будешь смотреть, он начнёт отвечать — даже не словами. И возможно, узнаешь гораздо больше, чем узнали мы.       Эйлин кивнула. Внутри всё было не по-детски насыщенно: как будто один короткий разговор прояснил что-то важное. Не всё. Но что-то — да.       Когда она вышла из кабинета, дождь всё ещё хлестал по стеклу. Но в шаге под аркой уже не было сырости. Лишь ощущение, что ты не так одна в этом замке, как казалось утром.       Эйлин выбежала из кабинета профессора Люпина с неожиданной лёгкостью на плечах, как будто кто-то незаметно распутал тугую нить внутри груди. Глаза больше не щипали, но ресницы оставались тяжёлыми от недавно утёртых слёз. Она шла быстро, не разбирая маршрута, пока не оказалась у портала в Слизеринскую гостиную. Проговорив пароль рассеянно, почти шёпотом, она вошла — и сразу натолкнулась на привычный запах сырых камней, пыли с зелёным привкусом и едва заметный аромат горького кофе, который кто-то варил пару часов назад в глубине комнаты.       На диване у стеллажа спал Драко, с книгой, развёрнутой на груди. Она подумала было пройти мимо, притвориться, что его не увидела — но хлопок двери разбудил его быстрее, чем она успела раствориться в коридоре. Он резко поднял голову, приподнявшись на локтях.       — Ты всё ещё зла на меня? — спросил он, пытаясь поймать её взгляд, хотя глаза у него были ещё мутные от сна.       Эйлин остановилась у края ковра, не поворачиваясь сразу.       — Да, Драко. Но не обижена, — ответила она, наконец обернувшись к нему, — ты заварил эту кашу, а я, как всегда, буду расхлёбывать. Я привыкла.       Он усмехнулся, как умел — с лёгким движением плеча, которое маскировало напряжение, — и, откинувшись на спинку дивана, чуть склонил голову вбок.       — Я правда пытался переубедить отца. Но после этого разговора, мне показалось, он сам хотел меня казнить. Поверь, я не бездействовал. Просто… с Люциусом нельзя говорить так, как с людьми.       Эйлин не улыбнулась. Только кивнула. Слишком остро ещё сидело в ней всё — и сегодняшний урок, и этот боггарт, и тень, которую она несёт.       — Пойдёшь с нами на игру завтра? — спросил он, будто бы между прочим, надеясь, что сядет рядом, забудет, что злилась, как это бывало раньше.       Она колебалась, но не долго. Квиддич не был её страстью, но в этом было нечто… нормальное. Земное. И это внезапно стало ценным.       — Гриффиндор играет?       Он кивнул.       — Тогда пойду, — бросила она и скрылась за поворотом коридора, не оглянувшись.       Её комната оказалась пустой, чему она впервые за долгое время обрадовалась. Села за стол, достала из тумбочки свой тонкий блокнот с кожаной обложкой и открыла на первой чистой странице. Серые чернила и аккуратный почерк стали хроникой её личных открытий — об отце, о матери, об Алисе. О ком-то, кто жил раньше её — и чья кровь пульсирует сейчас в её запястьях. Ремус Люпин был не тем, кем она ожидала его увидеть. Но именно благодаря этому она поверила каждому его слову. Даже в том, что он не рассказал. Особенно — в том.

***

      Следующее утро принесло холодный дождь и свежий ветер. Трибуны едва выдерживали людской натиск. Эйлин села рядом с Клиффордами, которые, разумеется, орали с первых секунд. На трибунах они существовали в ином измерении: всё в них двигалось, кипело, сияло. Они комментировали каждый удар, кричали во все стороны, хватались за сердца при каждом промахе. Их азарт был заразителен — и Эйлин, несмотря на холод, невольно начала втягиваться.       Малфой сидел рядом, на удивление тихий. Время от времени он поглядывал только в одну сторону — туда, где летал Поттер, и в его лице читалось не раздражение, не зависть, а… что-то вроде контроля. Сравнения? Страха от непохожести? Эйлин тоже следила за Гарри. Её глаза, как и его, были полны концентрации. Метла будто сливалась с телом, он двигался так, словно был рожден не ходить, а летать. И это завораживало.       В какой-то момент он скрылся в тучах, и в толпе раздался вздох. Защитники продолжали сражаться, матч не остановился, но всё внимание — по сути — зависло в небе.       Вдруг пронзительный визг. Кто-то летит вниз.       — Это Гарри! — прокричала Эйлин, вскакивая.       Тело стремительно падало, а рядом — бесконтрольная метла. Эйлин уже подняла палочку, но Дамблдор опередил всех. Замедление. Воздух сгустился. Гарри приземлился мягко, будто его поймала сама земля.       Эйлин не ждала конца матча. Спустившись с трибун, она побежала в сторону госпиталя. По дороге на полном ходу врезалась в чью-то фигуру.       — Извините… — начала она, поднимая взгляд, — профессор Люпин.       Он улыбнулся, немного устало, но всё так же тепло.       — И куда ты так стремишься?       — К Гарри. Я хочу знать, что с ним случилось. Похоже, дело не в обычной травме, — ответила она. Тон у неё был решительный, почти требовательный.       Люпин посмотрел на неё, как будто хотел что-то сказать, но передумал. На мгновение его губы приоткрылись, глаза сузились, но потом… он просто кивнул, и, отвернувшись, быстро скрылся за поворотом.       Гарри лежал один. Голова слегка повернута к окну. Он открыл глаза и чуть не сел, увидев её.       — Эйлин? Ты… что ты здесь делаешь?       — Наблюдала. Видела, как ты падал. Решила проверить — ты жив, не раскрошился?       Он усмехнулся, осторожно повернулся к ней.       — Было близко. Дементор.       — Как и в поезде.       Он кивнул. Рассказывал — без лишних слов, без пафоса. Она слушала, внимательно, ровно. Только в какой-то момент, перебив, сказала:       — Я тоже хочу научиться защищаться. Слишком много в этом году… слишком много таких, как они.       — Люпин. Он умеет. Он спас меня в поезде, — сказал Гарри. — Я собирался попросить его научить.       Он замолчал. Потом вдруг неожиданно добавил:       — Пойдём вместе. Если хочешь.       — Нет, у меня есть другой учитель. Надёжный.