Дочь Снейпа

      — Мы же опоздаем на Защиту! — выкрикнула Эйлин, буквально впечатывая шаги в пол.       Дождь всё ещё щекотал окна, но она и не думала притормаживать: накинув капюшон мантии и схватив сумку на ходу, слизеринка уже мчалась вперёд, словно от этого зависело нечто большее, чем просто отметка за дисциплину. Драко, Аарон и Сэм неохотно тащились следом, зевая и недовольно бормоча что-то себе под нос.       — А что, прям обязательно бежать? — проворчал Драко, отставая, даже не стараясь ускориться.       Эйлин, не сбавляя шага, стиснула зубы и бросила через плечо:       — Или ты хочешь прийти на урок профессора Снейпа с опозданием?       И тогда всё произошло мгновенно: взгляд Малфоя оживился, ноги сами подались вперёд, а через секунду он уже опередил их всех, легко и беззастенчиво, как тот, кто только что понял, что на кону — не баллы, а репутация. Эйлин рассмеялась в голос — громко, не сдерживая себя, почти захлёбываясь от неожиданного счастья. Даже в этой простоте было нечто чистое.       Клиффорды, идущие сзади, синхронно прикрыли лица ладонями, не то от смущения, не то от досады, но при этом продолжали двигаться своим медленным шагом, как два ленивца среди урагана.       Кабинет ЗОТИ уже полнился голосами и шорохами пергаментов, но, ворвавшись туда с лёгким грохотом, Малфой и Снейп на автомате заняли места на первом ряду. Смеялись, отдувались, облокотились на парты, будто всё было как всегда — ровно до того момента, как за их спиной раздался короткий, хлёсткий хлопок двери.       Он был настолько знакомым, настолько весомым, что Эйлин инстинктивно выпрямилась. В коридоре было видно только край чёрной мантии, но её дыхание уже сбилось. Она знала, кто вошёл, прежде чем его увидели остальные.       Бурчание стихло. Поттер, сидящий в паре мест левее, громко прошептал:       — Где Люпин?       — Профессор Люпин не сможет сегодня провести занятие, — холодно, с подчёркнутым безразличием сказал вошедший. — По личным причинам.       Северус Снейп — фигура, моментально заполнившая собой всё пространство, как будто воздух стал суше, тише, чище. Он шагал к преподавательскому столу с той самой осанкой, которую Эйлин могла узнавать даже по тени. Голова приподнята, взгляд строгий, голос — выверенный до последнего слога.       Она уже знала это. Знала, что сегодня именно он будет вести урок. Но что-то в его тоне, в том, как он сказал «по личным причинам», как будто подвёл под этим жирную черту — всё это вызывало у неё нехорошее предчувствие. Ей вдруг стало не по себе.       — Страница триста девяносто четыре, — медленно, почти по слогам, произнёс Северус и одним щелчком палочки заставил ожить проектор. На экране всплыло чёткое, гравированное изображение: оборотень в фазе полнолуния.       Эйлин нахмурилась. Тематика явно была не по плану. Они должны были изучать водяных. Ледяных болотников. Но уж никак не оборотней.       — Сэр, но мы же проходим сейчас болотников… — подала голос Грейнджер, что, казалось, уже стало рефлексом.       — Молчать, — бросил Снейп, не повышая голоса, но с той хриплой окраской, которая заставляет воздух сжаться.       — Кто может объяснить разницу между анимагом и оборотнем? — продолжил он после недолгой паузы.       Эйлин знала это. Конечно, знала. Этот вопрос был слишком элементарным, почти скучным, и в другой день она бы просто позволила Гермионе ответить, сделать своё дежурное театральное представление. Но сегодня… сегодня её голос вырвался сам.       — Это волшебник, превращающийся в зверя по собственной воле. А у оборотней выбора нет, — чётко проговорила она, не глядя на Гермиону, — они теряют контроль. Не помнят себя. И отзываются…       — Только на зов себе подобных, — с этим знакомым оттенком превосходства закончила Грейнджер, при этом уставившись на Эйлин так, словно хотела выиграть дуэль только взглядом.       Северус не изменился в лице ни на грамм. Но она уже знала его слишком хорошо.       — Вы дважды вмешались без разрешения, мисс Грейнджер, — сказал он медленно. — У вас какое-то физиологическое расстройство или вы гордитесь званием невыносимой всезнайки?       По классу прокатился смех. Даже Поттер скривился от лёгкой неловкости. Малфой, не удержавшись, наклонился к Эйлин и прошептал:       — В точку.       — А вы, мисс Снейп, — тут взгляд Северуса резко метнулся на дочь, и она почувствовала, как внутри всё сжалось, — вы разочаровываете меня. Хочется быть похожей на мисс Грейнджер?       Эйлин не ответила словами. Только покачала головой — коротко, напряжённо. Она держала его взгляд, не отступая, хотя с каждой секундой этот взгляд резал всё глубже. Северус развернулся к доске и продолжил, как будто и не было этого удара между строк, этой короткой публичной трещины между отцом и дочерью.       Проекция с изображением оборотня замерцала. Северус поднял палочку, обвёл силуэт на схеме.       — Укусы оборотня в трансформации почти всегда смертельно опасны. Однако заражение не обязательно связано с полнолунием, — произнёс он, и в аудитории повисла тишина, как в подземельях на исходе зелья.       Эйлин подняла палец. Неуверенно — но достаточно явно, чтобы он это заметил. Он обернулся — медленно.       — Да? — коротко.       — Разве не только при укусе в полнолуние возможна трансмиссия? — спросила она, осторожно. — Я читала, что вне фазы заражение не происходит…       Он отреагировал не сразу. Затем раздался его знакомый, опасно тягучий голос:       — И вы, видимо, прочли ровно столько, сколько нужно, чтобы наполовину ошибаться. Если вы решите спорить по каждому пункту — убедитесь, что понимаете весь контекст, не только то, что помещается в одну статью и вашу самоуверенность.       Класс замер. Гермиона не обернулась. Поттер скривился. Малфой приподнял бровь. А Эйлин… Эйлин опустила взгляд, сжав губы.       Он отвернулся, продолжая лекцию, но в его голосе появилась резкость, будто он сам не рад, что сказал так. А она — не подала вида, что обижена. Но перо в её пальцах дрожало сильнее, чем стоило бы от очередной поправки.

***

      Праздничные коридоры Хогвартса, обычно полные смеха, криков и шарфов всех цветов, сегодня дышали пустотой. Эйлин осталась — не из любви к каменным сводам, а потому что возвращаться в пустой дом, где даже скрип половиц казался голосом воспоминаний, не хотелось. Отец тоже остался: дела, отчёты, что-то в архиве, как он коротко пояснил. Как всегда — кратко, без подробностей, без попытки вовлечь её.       Слизеринка уже устала пересматривать книги, перебирать свитки и запускать глазами по потолку. Одиночество, которое казалось роскошью, стало напоминать клетку. Поэтому она просто встала. Пошла. Без цели. Стук каблуков по плитке как единственный звук, сопровождающий её маршрут.       Около Большого зала, в аккуратном полутумане закатных отблесков, Эйлин заметила знакомый силуэт — небрежно растрёпанные волосы, вечно ускользающий шаг. Поттер. Он шёл, опустив голову, будто надеялся стать невидимкой. Но заметив её, вдруг остановился. Она тоже остановилась. Несколько шагов между ними тянулись, как дорога к разговору, который мог не состояться.       Гарри уже собирался уйти, когда она окликнула:       — Поттер!       Он обернулся. В лице — нервность, скрытая за привычной сдержанностью.       — Что ты хочешь от меня?       — Какой тон… — Эйлин скрестила руки, но говорила без злости, с лёгким прищуром. — Ты говорил с Люпином? Он обучит тебя?       Он смутился. Привычный жест — хруст пальцами. Она за этим не следила, но почему-то сейчас всё это фиксировалось чётко, по секундам.       — Поговорил. После каникул он начнёт учить.       Эйлин кивнула и чуть улыбнулась. Хотела бы поблагодарить и уйти, но в голове вдруг застучала мысль: а что дальше? Куда идти? Кому? В пустую комнату, к отцу, который с головой ушёл в дело? Или обратно — в тишину? Нерешительность обожгла остро. Она посмотрела на него. Он уже собирался сказать «ну, пока» и сделать шаг.       — Прогуляемся?       Пауза. Он даже перевёл взгляд назад — на статую.       — Я?       — Нет, со статуей вон той, — усмехнулась Эйлин. — Конечно, с тобой, Поттер. Перестань делать вид, будто удивлён, что с тобой кто-то хочет побыть.       Ему нечего было ответить — и не нужно. Он просто пошёл рядом, и она почувствовала, что этот диалог можно было оставить на потом. Сейчас — просто идти.       Они вышли во двор. Прохлада была цепкой, но свежей. Снег уже растаял, но ветер всё ещё кусался, особенно на открытых склонах. Эйлин повела его в свою сторону — ближе к заднему склону, где высокие камни и сосны образовывали полузамкнутый полукруг, её личное прибежище.       Они остановились. Гарри смотрел вдаль — на белёсое, мягкое небо, где облака лениво перемещались, как корабли без направления.       — Твои уехали? — спросила она. Голос был чуть ниже обычного, в нём чувствовалась не праздная вежливость, а искреннее желание узнать.       — Уехали. — Коротко. Но не отстранённо.       — А ты почему не поехал к ним?       Он помолчал. Ответ прозвучал сдержанно, почти тихо:       — Рождество — семейное. Не хочется быть придатком. Я… предпочитаю остаться, чем быть жалостью за столом.       Эйлин смотрела вбок. Глаза защипало от ветра.       — А я осталась, потому что моя семья осталась здесь. Отец в замке. Он, конечно, не скажет, что рад — но мы хотя бы дышим в одном пространстве.       — Почему не поехала к Клиффордам?       Она усмехнулась. Почти грубо.       — Та же причина. Я не ищу, где теплее. Даже если мёрзну.       После этой фразы повисло молчание. Но оно не давило. Оно лечило. Она поняла, что рядом с ним можно не думать, что сказать — просто молчать, и быть в этом слышимой.       — Знаешь, ты раздражаешь меня, — сказала она вдруг, не глядя на него. — Я всё время ворчу на тебя, цепляюсь, предвзята. А ты… стоишь рядом, слушаешь, не отмахиваешься. Почему? Я думала, ты не переносишь меня.       Он усмехнулся. Молча. Потом повернулся к ней:       — Это ты не переносишь меня. А я… просто умею выдерживать.       — Ты притворяешься? — спросила она, подтолкнув его плечом.       — Нет, ты притворяешься, Эйлин. Всё время. — Он вдруг стал серьёзнее. — Ты хочешь быть похожей на отца. Это видно. Голос, жесты, глаза. Но наедине ты не такая. Упрямая, чувствительная, иногда даже… добрая. Это не притворство. Это просто ты.       Эйлин отвела взгляд. На лице — ни улыбки, ни злости. Только лёгкий надрыв, как после слишком долгой тишины.       — Откуда ты это знаешь?       — Ты не врёшь так хорошо, как тебе кажется.       — Может, я наоборот — такая мерзкая, какой себя показываю, — прошептала она, глядя в землю.       — А я думаю, ты просто выбираешь маску, когда боишься. Не хочешь, чтобы тебя тронули. Это нормально.       Она молчала. В первый раз — не потому что не знала, что сказать, а потому что не хотелось разрушать тишину, в которой тебя видят.       — Пойдём? — наконец сказал Гарри. — Замёрзли уже, наверное.       — Давно, — кивнула она, — но там — не теплее.       Они шли молча. Камни под ногами слегка скрипели. Эйлин вглядывалась в своё отражение на мокром камне, как будто хотела запомнить себя — настоящую, без тени отца. Без тени никого.       Когда дошли до лестницы, ведущей к факультетским переходам, Гарри вдруг остановился, дожидаясь её. Она подошла, вгляделась — и впервые за долгое время улыбнулась не из защиты, а по-честному. Он тоже.       — До завтра? — спросил он.       — Не оправдывайся, — усмехнулась она. — До завтра.       И этот смех, вырвавшийся из них обоих, эхом раскатился по всей шахте лестниц, заставив даже портретов разулыбаться.       Так, среди холода и неотправленных писем, родилось маленькое тепло. Не обязательство. Не признание. Просто точка соприкосновения.

***

             — Да ты у меня получишь! — выкрикнула Эйлин, вскинув руку с комом снега, настолько ловко сформированным, что он почти сверкал в свете зимнего солнца. В следующее мгновение снежок, с довольным хрустом рассек воздух и угодил прямо в нос Гарри, разбрызгав капли на его очки.       — Так, всё, — буркнул он, снимая их и вытирая рукавом мантии. — Это уже не смешно.       — Ла-а-адно, — протянула Эйлин, изобразив капитуляцию и рухнув на спину в рыхлый снег.       Они лежали молча. Близость не требовала слов. Поттер бросил на неё взгляд — она закрыла глаза, но уголки губ непроизвольно дрожали от сдерживаемого смеха.       Чуть позже, в Большом зале, они уже сидели за столом, увлечённо переговариваясь, без официальностей, без споров о факультетах — просто два подростка, делящиеся едой и историями, как будто они делали это с самого первого курса.       — Ну так чем тебе не нравятся мои друзья? — спросил Гарри, откинувшись и качнув головой, будто пригласив к честному разговору.       Эйлин недоумённо приподняла бровь, словно вопрос был слишком наивен.       — Серьёзно? Грейнджер — ходячее самодовольство, бесконечная рука в воздухе и постоянное «а вообще-то». А Уизли… — она хмыкнула, — он слишком… самоуверен. Пыхтит, спорит, смотрит на всех с этой ухмылкой, будто ему всё позволено.       Гарри не ответил. Только тихо рассмеялся — искренне, без яда. Эйлин нахмурилась.       — Что?       — Ты бы видела себя со стороны, — усмехнулся он. — Ты ведь говоришь о них так, будто не замечаешь, как похоже говоришь обо мне. А ведь ты просто с ними не общалась. Знаешь… мой отец — твой отец про него точно так же отзывался. А меня — по умолчанию — записал в копии.       Эйлин замерла, опуская взгляд в тарелку. В глазах — что-то быстрое и неловкое. Он попал. Глубже, чем стоило. Она отвела плечи назад, будто выпрямилась внутри.       — А тебе мои друзья нравятся? — мягко перевела тему. — Или вы с Клиффордами на тайной войне?       — Малфой — это без комментариев. А Клиффорды… — Гарри пожал плечами, — у них потенциал близнецов Уизли. Только без всех этих фейерверков.       Она усмехнулась.       — Они бы это восприняли как комплимент.       Каникулы неслись без планов. Остаться в Хогвартсе — решение, продиктованное одиночеством. Но именно это одиночество сблизило двух, казалось бы, противоположных людей. Все их странности, колкие реплики, уколы — всё стало частью нового ритма. И только один человек не знал, каким воздухом дышит его дочь эти дни.       Северус узнал случайно — из уст самого Дамблдора, сказано между прочим, почти незаметно: «рад, что Гарри и Эйлин нашли общий язык». В этот момент в глазах Северуса что-то дрогнуло — не страх, не ревность. Угроза. Угроза, пришедшая с тем самым шрамом, который он десятилетиями ненавидел.       Он нашёл Эйлин в гостиной. Подозвал — молча. Пошёл первым. Она — за ним. Она не задавала вопросов, потому что знала: он скажет. И будет долго.       Комната была тихой. Северус закрыл дверь и повернулся, стоя, как всегда, в полной тени.       — С каких это пор ты стала столь… близка с Поттером?       Сердце подпрыгнуло в горло. Лицо — и без того бледное — выцвело.       — Сколько раз я говорил: не якшаться с ним?       — Папа… ты ведь сам мне говорил, что нужно расширять круг общения. Чтобы я не зарывалась только в Аароне, Сэме и Драко.       — Да, — его голос стал холоднее. — Но я не говорил: «выбирай Поттера».       — Ты с ним не общался! — сорвалось с неё. — Ты его не знаешь! Он — не ты, не я, не Джеймс! Он — Гарри. А ты его видишь только за партой!       — Успокойся, — выкрикнул он. Громко. Жёстко. Почти сломав паузу.       Они замерли.       Две пары тёмных глаз — одинаково вспыхнувших. У каждого за плечами — десятки непрошенных воспоминаний.       Он заговорил тише.       — Если он ещё раз поставит тебя под удар… если ты снова попадёшь в опасность из-за него — я сотру его в порошок.       — Я. Сама. Решу. — каждое слово вырвалось, как удар.       Она подняла голову, гордо. Сделала шаг к двери. Рука на ручке.       — Эйлин.       Он не крикнул. Просто сказал имя. Так, как будто держал за плечо, не касаясь. Она остановилась. Не обернулась.       — Ты — как Алиса, — выдохнул он. — Та же упрямость. Та же… слепая доброта.       Он подошёл ближе, но не дотрагивался.       — Я знаю, что не остановлю тебя. Но просто помни: у тебя есть настоящие друзья. И они вот-вот вернутся. А он… он забудет. Поверь. Потому что ты — не часть его эпоса. Ты — Снейп.       Она ничего не сказала. Но в спине у неё стыла ледяная щепка. Не от его слов. А от мысли, что возможно, он прав. Но возможно — и нет.       Дойдя до своей гостиной, она не плакала. Не кричала. Она только села, вытащила свою тетрадь, поставила в уголке строчку:       «Он не имеет права решать, как я чувствую.»       И, прежде чем закрыть дневник, добавила:       «Поттер умеет видеть. Отец — нет.»