Дочь Снейпа

      — Для начала вы должны отключить мозги! — с воодушевлением вещала мадам Трелони, размахивая руками так, будто заклинанием собиралась выдёргивать разум студентов из черепа. — И позволить своей интуиции взлететь над пеленой реальности!       Её голос дрожал от театрального подъёма, а глаза за огромными линзами очков горели, как хрустальные шары в сумраке. У Эйлин это вызывало одновременно и раздражение, и смех. Вот он — апогей неэффективности: самый бесполезный предмет во всей школьной программе. Но сегодня она пришла — из спортивного интереса. И, конечно, чтобы ещё раз ткнуть Грейнджер в её педантичную амбициозность.       Гермиона, как и всегда, сидела с видом полновесной всезнайки, гордо прижав пальцы к чашке, будто собиралась получить патент на предсказание.       — Ну что тут у вас? — мадам возникла почти из воздуха, склонившись над столиком Эйлин.       К моменту, когда Трелони подошла, Снейп уже тщательно изучила все эти волны, пятна и прочие кофейные иллюзии. Поэтому, не дав и полсекунды на напряжение, отозвалась лениво, но с точностью хищника:       — Волнистые линии. Много. Вероятно, трудности в ближайшем будущем?       Сказанное звучало так буднично, что на лице Трелони даже вспыхнуло нечто похожее на изумление. Она вдохнула прерывисто, будто увидела в чашке не волны, а краешек собственной судьбы.       — Да-да, моя дорогая, именно! Но я ощущаю в вас… стержень. Вы преодолеете всё.       Эйлин позволила уголку губ дрогнуть в ироничной улыбке и отвернулась, чтобы сдержать подступающий смешок.       Следующей чашку взял Драко — с лёгкой досадой в жесте. Он посмотрел на остывшую гущу с видом человека, у которого где-то потеряли интерес.       — Похоже на дракона, — сказал он, не поднимая глаз.       — Как символично, — пробормотала Эйлин, едва слышно, но так, чтобы он уловил.       — Увы, дурной знак, — с готовностью отозвалась Трелони. — Разлад в кругу близких. Остерегайтесь конфликтов.       Она мягко похлопала Малфоя по плечу — на миг, будто сочувствуя. Он шмыгнул, обернувшись к Эйлин. Они оба чуть не расхохотались в голос.       Трелони шла по рядам неспешно, как будто носила пророчества в хрупком сосуде, и боялась расплескать. Но когда добралась до стола гриффиндорцев, интонация моментально изменилась. Словно вот — они, её будущая аудитория, и у неё — первое великое откровение.       Рон начал мямлить, говорить что-то бессвязное, а Трелони уже наклонялась над чашкой Гарри… и тут резко отшатнулась, как будто из неё выскочила смерть.       — Мальчик мой, у тебя... — её голос почти сорвался, — у тебя Грим…       Шёпот, пронёсшийся по классу, затопил всё. «Грим… грим… что такое грим?..». Эйлин, почуяв, как сердце пропустило один удар, судорожно раскрыла книгу, листая в раздел на букву «Г», пролистывая страницы с будто липкими пальцами. И вот: "Грим: предвестник смерти."       Пальцы похолодели, когда она прошептала:       — Предвестник смерти…       Её глаза искали Поттера. Он смотрел в сторону, замерший, отстранённый. Эйлин повернула лицо к нему и чуть качнула головой: «Не верь. Не сейчас. Не ей.» Но он, видимо, не понял. Или просто не поверил. Он перевёл взгляд на Трелони снова — словно хотел узнать, шутит ли она, или это… уже началось.

***

      Уроки завершились. А Эйлин — вылетела из класса. Хотела исчезнуть. Раствориться в коридоре, где никто не обернётся и не спросит: «Ты с ним была на карте?» Но, как всегда, закон подлости не дремал. Перед дверью она практически влетела в отца.       Северус стоял, как будто уже давно ждал. Его взгляд был холодным, нетерпеливым. Как лезвие, заточенное до тихого звона.       Эйлин, увидев его, мгновенно затормозила. Остановилась, опустив взгляд, готовясь к вечному жесту — холодная рука на запястье и разговор в полутьме.       Но он прошёл мимо.       — Поговорим после моего рабочего дня, — отрывисто бросил он и скрылся в кабинете.       Она, кажется, даже не сразу поверила. Выдохнула, как будто скинула с плеч мешок. И — побежала. Мимо однокурсников. Мимо случайных взглядов. Мимо самой себя.       — Эй, дорогая, ты куда унеслась так внезапно? — окликнул Аарон, догоняя и садясь рядом, будто уже знал, что её ждёт. Он был один. В гостиной, к счастью, почти пусто. Всё располагало к разговору, который нельзя было оставить на «потом».       Эйлин села ближе. Прижала колени, не взглянула ему в лицо.       — Я снова пересеклась с Поттером.       Аарон на мгновение напрягся. Его лицо изменилось — не сурово, но настороженно. Он перевёл взгляд на неё, а та уже пожалела, что вообще открыла рот. Он молчал. Потом слегка усмехнулся, опуская глаза:       — Знаешь, я ожидал. У тебя, кажется, аллергия на спокойствие. Без приключений ты просто скукожишься.       И тут она улыбнулась. По-настоящему. Он всегда умел так — обнять словами. Как будто знал её лучше, чем она сама себя. На мгновение всё стало проще.       Но затем — снова холод. Воспоминание. Прошлая ночь. Карта. Петтигрю. Люпин. И та дверь, за которой она заперта — всерьёз. Она выдохнула, будто готовилась нырнуть — и всё ему рассказала. Медленно. Без приукрашивания. С деталями. Каждая фраза — как признание.       Аарон не перебивал. Только кивал. Иногда хмурился, иногда поднимал бровь. Но молчал.       Когда она закончила, повисла тишина. Но не глухая. Напряжённая. Как перед выбором слов, которые не должны быть лишними.       — Тут… ничего не поделаешь, — наконец сказал он. — Отец твой, как всегда, устроит тебе профилактику. Как это: "Я не запрещаю, но ты должна знать, как это закончится." — он даже подражал интонации Северуса, подняв брови. — Но ты же всё равно сделаешь всё по-своему. Такая ты у нас. Невыносимая.       Эйлин вдруг почувствовала, как поднимается в ней что-то — смесь благодарности, грусти и смеха.       — Спасибо, что выслушал.       — А ты перестань уже говорить «спасибо». Это звучит так, будто я делаю что-то из вежливости. Мы — мы. Этого достаточно.        Она кивнула. И ушла в свою комнату. Но внутри — всё пульсировало. Грим. Петтигрю. Отец. Карта. И этот взгляд Поттера. Такой, как будто он уже знает, что всё — всерьёз.              День тянулся, как разлившееся зелье без вкуса и цвета. Вроде всё шло по расписанию — уроки, тетради, знакомые шаги по мозаике коридора. Но внутри всё дергало, всё зудело, будто тянуло за тонкую жилу под ребрами: казнь. Сегодня. Здесь. И она — ничего. Не может. Сделать.       Она не была сентиментальной. Не влюблялась в пернатых. Не говорила с лапами и клювами. Но всё равно — это было неправильно. И вся эта грязь тянулась из-под мантии одного конкретного человека.       — С каких это пор у меня появилось сочувствие? — проворчала она себе под нос, стоя у окна, будто в камере заключённого. Глаза смотрели туда, в холмы, где Гремучая ива тянула к небу свои побитые, но всё ещё опасные ветви. — Прекрасно. Чего ещё ожидать от месяца разочарований.       Гремучая ива давно была её личной загадкой. Кто посадил? Зачем? Почему охранные чары на дерево, которое сносило всё, что двигалось? Да, туда нельзя было идти одной. Но внутри что-то всё равно дергалось. Любопытство — как зуд между пальцами.       Северус после той ночи — пустота. Молчание, которого она раньше жаждала, теперь раздражало. И это было ещё одной угрозой. Значит, либо он потерял контроль, либо готовит новую волну. Стало не по себе.       — Мисс Снейп, — голос мягкий, но подрезанный дрожью стены, заставил вздрогнуть.       Римус Люпин. Конечно. Кто же ещё умеет появляться, как запах дождя. Он стоял рядом, с тем своим полуулыбчатым выражением лица, как будто всё видел — и ничего не осуждал.       Он тоже смотрел на Иву. Но в его взгляде — ностальгия, как будто он видел не дерево, а уходящий силуэт.       — Она меня спасала. — Слова из его уст были неожиданно искренними. — Когда всё рушилось, Гремучая ива — единственное, что делало боль физической. Иногда это легче, чем душевное.       Эйлин сморгнула. Не зная, что ответить, сказала только:       — Мне она интересна. Молчаливая. Но злая.       Он посмотрел на неё. Ей показалось — даже с нежностью.       — Когда придёт время, ты поймёшь, кто её посадил. И почему. — Он развернулся и ушёл, оставив воздух чуть холоднее.       Не успела она снова собраться, как сзади снова шаги. Тяжёлые. Увере нные. И до зубов знакомые.       — Эйлин.       Она вздрогнула. Не от страха — от злости. Только он мог вот так внезапно стоять рядом, даже не сделав ни одного предупреждающего шороха.       — Что ты здесь делаешь?       Он подошёл ближе. Становился рядом. Молчал. Дразнил своим спокойствием. А внутри у неё уже всё трещало — как стекло перед рассветом.       — Поговори со мной, — голос его был тише, чем обычно. И именно это разозлило сильнее всего.       — Сегодня казнят Клювокрыла. — Голос у неё — стальной. — Помнишь такого?       — Я же говорил, — тихо ответил Драко, опуская взгляд. — Я пытался… но отец…       — Да ну? — перебила она, повернувшись к нему. — А не ты ли, милый друг, первым кинулся в его кабинет со своими нытьём? Не ты ли устроил истерику перед папочкой?       — Хватит! — рявкнул он, ударяя по перилам кулаком. Легкий разряд, как от перегретого воздуха, прошёл по его запястью. Он вздрогнул, но не подал вида. — Я делал это ради тебя!       — Ради меня?! — Эйлин прижала ладонь к груди, будто всерьёз обиделась. — Я тебя об этом просила?! Это по-твоему забота?       Он подошёл ближе, вплотную. Их дыхания смешались.       — Ты ни разу не сказала, чего хочешь от меня. Только судишь. Всегда. Как отец.       Слово «отец» будто что-то сломало.       — Не смей… — прошипела она, и в этот момент палочка в её руке вспыхнула. Слов не было. Только импульс.       Слишком сильный. Слишком горячий.       Магия рванула из её пальцев, сорвалась дугой — и, не встретив цели, отскочила по камню. Вспышка ударила по перилам, разлетелась, и один из осколков — тонкий, как лезвие — врезался ей в плечо.       Она вскрикнула. Тихо. Сдавленно. Почти удивлённо. Пальцы тут же коснулись ткани. Под рукой — липкое. Горячее. Кровь.       Драко отшатнулся. В лице — страх. Но не от магии. От неё. От того, на что она способна. Даже себе.       — Эйлин, ты...       — Не трогай. — Она отбросила его руку. Глаза её горели.       И в этом свете — не просьба. Приказ.       — Прекрасно. — Он развернулся. Уже почти шептал. — Ты и правда хочешь всё сделать сама. Тогда делай. Ближе не подойду.       И он ушёл.       А она осталась — не дрожа. Не ахая.       Просто стояла, зажав ткань на плече, и смотрела на белую Иву в окне. На её мёртвую, но хранящую тайны кору. Плечо ныло. Но внутри — ныло больше. Потому что злость, которую она не удержала, ударила по ней самой.       Эйлин стояла, опираясь на стену, пальцы дрожали от выброса магии, а ткань мантии в области плеча быстро напитывалась тёплой, предательской влагой. Пахло палёной каменной крошкой, озоном и металлом — как после взрыва, как после того, что никто не хотел сказать вслух.       Но шаги всё равно вернулись.       Малфой появился в проёме коридора с той самой надменной походкой, но сейчас — без театра. Глаза его были сужены не от гнева, а от сосредоточенности. Он что-то держал в руке — кусок ткани, может быть, платок, может быть — какая-то древняя руна, вытянутая из кармана в панике, которую он, разумеется, никогда бы не назвал паникой.       Он подошёл, как будто просто мимо. Но резко остановился и бросил:       — Ты... ты ненормальная. — Он ткнул пальцем в неё, в кровь на плече, в ту магическую бурю, что только что, быть может, чуть не расплавила воздух. — Истеричка. Клянусь, Эйлин, ты… ты...       Он замолк. Подошёл.       Пальцы осторожно раздвинули ткань у её плеча, и даже если бы она хотела его оттолкнуть — рука не поднялась. Он аккуратно прижал тряпицу к ране. Его пальцы были тёплыми, но держали крепко, почти зло — как будто кровь шла из него.       — Больно, да? Отлично. Пусть хоть что-то заставит тебя остановиться, — буркнул он, не глядя в глаза.       Эйлин молчала. Только глаза горели от остаточного гнева. Но в этой тишине не было упрямства. Это было признание: да, я опять не справилась.       — Ты могла себя испепелить, — процедил он. — Ты… идиотка. Храбрая, безбашенная, невозможная идиотка.       Он посмотрел на неё. И в этот момент не было никакой маски.       — И, чёрт возьми... — его голос дрогнул, — я всё равно за тебя стану стеной, даже когда ты пытаешься сжечь эту стену до основания.       Он отпустил ткань и шагнул назад.       — Но если ты ещё раз так рванёшь на эмоциях — я тебя сам заколдую. Прямо посреди ужина. Чтобы все видели. Ты уяснила?       Эйлин села прямо на пол, сползла вниз, глубоко вдыхая воздух, в котором ещё витала сгоревшая магия.       И прошептала:       — Уяснила.       Но когда он отвернулся, губы её дрогнули. В этот момент она знала: он всё видел. Всё понял. И всё равно остался.

***

      Начало смеркаться. Луна уже появилась на небе, ещё не полная, но уже ощутимо яркая — серебряная рана на темнеющем шелке. Эйлин не хотелось возвращаться в комнату. Там, за тонкой занавеской мирной обыденности, сидела Панси с вязкой голосовых упрёков, с вечным "как ты посмела", "что за выражение лица", и Эйлин не могла вынести её пустую болтовню — не сегодня, не в эту ночь, когда воздух сам по себе казался глухим от тревоги. Хотелось уйти в темноту, раствориться, стать звуком шагов на камне.       Коридоры, в которые она свернула, были как древние туннели внутри крепости, по которым шла не она, а кто-то другой — затаившийся, внимательный, дрожащий изнутри. Она шла вдоль окон, и холодный ветер шевелил шторы, и всё это — Ива, небо, камень — будто шептало: смотри внимательно.       Она дошла до своего любимого окна — и остановилась. Гремучая Ива была видна отчётливо, её ветви плясали в темноте, как живые, то ли от ветра, то ли от чего-то более опасного. И вот — внутри них кто-то пробежал. Быстро. Почти незаметно. Но Эйлин видела. Видела и не ошиблась.       Сзади послышались шаги. Резкие. Хлёсткие. Чужие, но до боли знакомые. Она мигом спряталась за колонну, сердце встало в горло. Отец.       Он прошёл мимо, не оглянувшись.       И тут в ней вспыхнуло. Страсть к разгадке, вкус запретного. Если не сейчас — то никогда.       — Это будет трудно... — прошептала она себе, и, вдохнув глубже, пошла следом. Плавно, как тень. Изучая каждый его шаг. Пригнувшись, прячась, живя в каждой складке пространства.       Он шёл в сторону тропы — туда, где начинается путь к Иве. Эйлин замедлилась. Она уже знала: он направляется туда. Сердце стучало не в груди — в горле, в висках, в каждой клетке. Он знает проход. Он знает, как проникнуть. Значит, то, что спрятано там — весомее сотен лжи.       И она побежала. Стремительно. Сквозь ветер, через судорожное дыхание. Но, споткнувшись о мокрый корень, рухнула. Лицо ударилось о грязную, впитанную дождём траву, по щеке хлестнуло — тонкое, как игла, лезвие камня. Но боль сейчас была даже не в этом. Она могла упустить его.       И вдруг увидела проход. Настоящий. Прорезь в корнях — как рот древа. Она подалась вперёд — и в тот же миг сверху с грохотом рухнула ветвь. Массивная, как оружие.       Она отлетела в сторону. Плечо будто взорвалось болью. Потом — удар в спину. Её швыряло, как игрушку. Как предупреждение: не иди туда.       Её дыхание сбилось. Она прижалась к земле. Внутри — рвалось. Не плакать. Не сейчас. Ты зашла слишком далеко, чтобы бояться смерти.       Она вскочила. Сдерживая крик. Стиснув зубы так, что заболели виски. И рванула в дыру.       Темно. Влажно. Воздух здесь густой, как молчание перед убийством. Но она шла. Шла, слыша голоса. Вначале — неслышные. Затем узнаваемые. Отец. Люпин. И… Поттер.       Её пальцы уже сами выдернули палочку. А взгляд уже искал, где смотреть незаметно.       И то, что она увидела… это было как сон наизнанку. Отец. Люпин — не напуганный учитель, а стоящий прямо, уверенно. И Сириус Блэк. Не чудовище. Не монстр. Просто... человек.       И Гарри тянется к палочке Гермионы. Эйлин не думает.       Она врывается в комнату. Лёд по венам. Палочка в руке. И голос, сорвавшийся сам:       — НЕ СМЕЙ!       Он выкрикивает заклинание. Она отражает. Воздух звенит. Камень трескается. И всё замирает. На один удар сердца.       — Тебе бы следить за дочерью, Северус, — усмехается Люпин. Словно знал, что она здесь.       — Вы — предатель! — кричит Эйлин, и волна ярости пылает в её груди. — Вы лжёте! И играете в доброго! На самом деле вы… вы такой же как он! — пальцы её горят, и снова магия вспыхивает — искра сорвалась и прожгла пыль под ногами.       Люпин выдохнул. Не защищаясь. И это бесит сильнее. Потому что он принял. А она — не может.       — Убирайся! — голос отца глухой. Ровный. Грозный. — Здесь не место.       — НЕ ПРИКАЗЫВАЙ МНЕ!       Они уже оба с палочками. Между ними воздух натянулся, как аркан. Но заклинания кидают другие.       Северус парирует — но, когда Люпин дергается вперёд — он отталкивает дочь, резко, жестко, как от взрыва. Эйлин падает, и кто-то — Гарри — помогает подняться. Рука тёплая. Без слов.       А потом всё трещит.       Петтигрю. Крыса. Тот, кого она видела на карте. Тот, кто продал.       Все говорят. Поттер бледен. Гермиона в ужасе. Рон держит палочку, как ложку.       И тогда её отец подходит. Поднимает за плечи. И она чувствует — он дрожит. Он дрожит.       Она не понимает, что говорит. Только одно: это — правда. Он боялся, что она всё узнает. Потому что здесь — именно то, от чего он хотел уберечь.       Они выходят.       На воздухе она выдыхает. Наконец. Но не отпускает. Гарри рядом. Спрашивает: «Ты в порядке?» Она кивает. Он трогает её щеку, на которой уже свернулась кровь. Она отшатывается от боли, от неожиданности. Он шепчет: прости.       И тогда отец поворачивается к ней. Лицо его бледное, но стальное.       — Ты снова подвергла себя опасности. Ты хочешь, чтобы я перевёл тебя в другую школу?       — Я не ищу опасности, — холодно произнесла она. — Я просто ищу правду. Которую ты от меня годами прячешь.       — Ты не должна её знать.       — Потому что я разочаруюсь?       — Да.       Она молчала.       — То, что ты моя дочь — уже опасно.       Слова отца, сказанные почти спокойно — «Да. То, что ты моя дочь — уже опасно» — больно резанули по ней, как неудачно наложенное заклятие. Они вошли в неё не медленно, не с уговорами — резко, как клинок в обнажённую кожу. В какой-то момент всё вокруг будто стихло, даже ночной ветер, который до этого дул меж веток Ивы, затаился, улавливая ту самую тишину после фразы, от которой трескается что-то внутри.       Эйлин стояла, смотря на него широко открытыми глазами, в которых сначала мелькнули недоумение, потом злость, потом — боль, такая острая, что воздух, казалось, задрожал от перенапряжения.       — Значит, моё существование — это уже риск? — её голос дрогнул. Не от страха. От пульсирующей ярости. — Прекрасно. Просто чудесно. А ты тогда кто? Страж? Тень? Или просто тот, кто ждал момента, чтобы сказать, что я — ошибка?       — Эйлин... — голос Северуса был устал, но не сломлен. Он хотел объяснить, но не знал, как. Не знал, можно ли это исправить.       Она отступила на шаг, и в её пальцах — без предупреждения — вспыхнула магия, как будто от жара внутри загорелась сама палочка. Без заклинаний. Без слов. Просто — вспышка яркой, бело-жёлтой искры, пронзившая её ладонь.       Отец напрягся. Он знал этот свет. Это был не огонь. Это была граница взрыва.       — Остынь, — сказал он, почти шепча. — У тебя дрожит рука.       — У меня всё дрожит. — выкрикнула она, и магия рванулась в небо — дугой, шальной, необузданной, ударив в ближайшее дерево с такой силой, что ветка сверху обрушилась у них в двух шагах. Птицы, скрытые в листве, разлетелись во все стороны, испуганные этим бессловесным гневом.       Северус схватил её за запястье, и на мгновение это был не отец — а просто маг, который знает, как удержать неконтролируемую силу.       — Дыши! — рявкнул он. — Сейчас же!       — Ты всё хочешь контролировать! Всех, всегда! Даже меня — когда я разлетаюсь! — вырвалась она и ударила в грудь ему кулаком — не магически, физически, просто, по-человечески — «за всё».       Он не отшатнулся. Он стоял. Магия вокруг них начала оседать, как пепел после заклятия.       — Я боюсь, что ты узнаешь всё. — вымолвил он. — Боюсь, потому что ты — не должна быть такой, как я. А ты… слишком похожа.       Она замерла. Это прозвучало… слишком точно.       — Тогда скажи мне всё. Иначе я стану тобой, даже не зная, как.       — Если ты узнаешь… — он произнёс это тяжело, с нажимом, — ты меня возненавидишь.       — Поздно. — Она усмехнулась. Но в этом смехе не было ни злости, ни боли — только одинокая, почти взрослая горечь. — А может, я уже и так знаю.       Они молчали. Между ними стояли упавшие ветки. Остывший воздух. И неприкасаемые воспоминания, которые всё равно скоро всплывут.       С мыслей Эйлин выдернул истерический крик — рваный, пронизанный ужасом. Сердце её тут же сорвалось с ритма, забилось так, будто внутри тела не находилось места.       — Римус, ты принимал сегодня лекарство?!       Северус и Эйлин в один миг обернулись. Сириус сжавшимися пальцами держал Люпина за плечи, и тот — побледневший, дрожащий, с расширенными зрачками — смотрел в небо. На луну. Его тело начало издавать неровные, сдавленные звуки, переходящие в гортанный рёв.       — Оборотень… — выдохнула Эйлин и помчалась вперёд, будто каждый звук вокруг отодвинулся во второстепенное.       Она не дошла — чья-то рука перехватила её за талию, бросив назад. Она рухнула на землю, плечом впечатываясь в камень, и взвизгнула — от боли, и от неожиданности, и от того, что боль была той самой, старой: той, в которую ты ударяешься не телом, а памятью.       Северус уже был впереди, вытянул палочку, но не успел — обернулся Люпин. Полностью. Без остатка. И… не кинулся.              Пока.       — Где Питер?! — голос сорвался у Эйлин, с трудом поднявшейся, опираясь одной рукой на колено, второй судорожно сжимая палочку. В сторону. Вон там. В куче сброшенной одежды — пусто. Он сбежал. Крыса. По всем смыслам.       Северус был на земле — он не двигается. Она снова упала рядом, пальцы били по щекам, по лицу. Мокрые от утреннего тумана, но горячие.       — Папа! Папа, очнись, прошу… — и страх, как липкий туман, проникал в неё, вытесняя всё: память, разум, волю. Только ритм — его дыхания. Она слышала? Не слышала. Она не знала.       И вдруг — вой.       Глухой. Жуткий. Такой, как во снах о кошмарах.       Эйлин резко подскочила. Подхватила палочку. Стояла перед оборотнем. А он был... её любимый профессор.       И всё же она нацелила палочку. Руки тряслись. Но голос внутри — стоял на этом, как щит: "Если нападёт — я его остановлю. Даже если это он."       Северус поднялся. Он встал между ними — и в эту секунду вся сдержанность, весь холодный контроль Снейпа встал перед учениками — как стена. Как отец.       Волк выскочил из темноты — напрыгнул на оборотня, оттащив его от детей.       — СИРИУС! — выкрикнул Гарри — и помчался за ними.       — Гарри, стоять! — Северус бросился, но был слишком медленным. Гарри скрылся — туда, за линию страха.       Гермиона хотела следом, но Северус схватил её. Удержал. А Эйлин, всё ещё дрожа, всё ещё с наполняющимися глазами, не могла смотреть, как Гарри исчез.       Ком подступал к горлу. Боль в плече вернулась. Мир — рассыпался.       И тут... холод. Реальный. Не вечерний. Кожа покрылась мурашками. Сердце — сжалось.       — Дементоры, — прошептала она. Глаза поднялись в тьму. Там, как тени от чужих кошмаров — они.       Она знала, что это. Она помнила этот ледяной страх. И Гарри — там. Один. С Сириусом. На льду. В этом холоде.       — Нет! — выкрикнула она и рванула вперёд, вырвавшись из хватки отца. Он звал — далеко. Уже не важно.              Эйлин бежала. Сквозь воздух, который, казалось, перерос в лёд. Сквозь боль в плече. Сквозь дыхание, переходящее во всхлипы.       — Поттер! — кричала она. Уже не ради ответа. Ради неба, которое, может, услышит.       Она добежала до озера. И увидела. Тела. Два. Гарри — как кукла, раскинутый, с лицом, погружённым в снег. Сириус — не двигается вовсе.       — Гарри, нет. Пожалуйста, нет…       Эйлин упала на колени рядом с ним. Пальцы тряслись. Руки — над ним.       — Поттер… Поттер, ты не смеешь вот так… ты не смеешь быть как все… ты не имеешь права...       Пар. Тонкий. Он жив.       — Жив…       К Сириусу. Проверить. Он тоже дышал. Меньше. Но — да.       И только после этого с неё слетело всё. Напряжение, боль, ужас — и она рассмеялась. Прямо на снегу. Сквозь слёзы. Хрипло. Горько.       — Живы… тупые, упрямые… живы.       Подоспели и остальные члены команды спасителей.       Снейп присел рядом с ним смотря на два тела, которые еле дышали. Северус сразу подхватил Эйлин, ставя её на ноги. — Надо их вынести отсюда, — быстро произнёс Снейп и подхватил Сириуса. — Гарри отнесите в медпункт, если сможете, а Сириусу не нужно появляться в замке. Медленно идя в какую-то другую сторону, он скрылся. Рон не мог даже нормально стоять из-за сломанной ноги, а Гермиона подхватила Гарри за две руки, поднимая его. Эйлин сразу взяла его за вторую руку, помогая гриффиндорцам, и они молча двинулись в сторону замка. Подняв Гарри, Эйлин почувствовала сильную боль в плече, однако, не подав вида, она продолжала нести Поттера. Всё же ему сейчас хуже. Придя в комнату после долгой «прогулки», Эйлин просто упала в кровать, скрипя зубами от боли в плече, но сразу же отключилась. Проснувшись рано утром, она сразу же побежала к лазарет. Во-первых, боль в плече до сих пор её мучала при любых движениях, во-вторых, она хотела навестить Поттера, узнать всё, что призошло, узнать, как он. — Привет, — тихо сказала слизеринка и села на край больничной койки. — Привет, — ещё тише ответил Гарри, поворачивая голову к Эйлин. — Ты как? — с такой же интонацией спросила Эйлин. — Хорошо, мадам Помфри сказала, что сегодня я уже выйду отсюда, — улыбнулся Поттер, немного привстав. — Ты как? — Немного болит плечо, — ответила слизеринка, смотря прямо в глаза Гарри. Впервые в жизни Гарри не отвёл свой взгляд от её глаз. Впервые она действительно могла осмотреть их. Да, глаза у него явно матери. Портрет Лили Поттер сразу всплыл в памяти Снейп. Такие бездонные зелёные глаза. — Я могу осмотреть, — послышался знакомый добрый голос сзади мадам Помфри. Эйлин кивнула, отойдя куда-то вдаль от Поттера. Немного припустив плечо, она стиснула зубы от боли. Начав аккуратно водить рукой по полечу слизеринку, она мигом ответила: — У тебя растяжение, милая, я дам тебе мазь и перевяжу повязкой. Так сказать, полечив плечо, она вернулась к Поттеру, который будто ждал её. — Предателем оказался Питер? — прошептала Эйлин. Поттер лишь кивнул. Поговорив ещё о вчерашней ситуации, она попрощалась с Гарри, оставляя на душе, на этот раз приятный осадок от разговора, и ушла. В её мысли, также неожиданно, как он всегда появляется рядом с ней, профессор Люпин. Она сразу же оказалась рядом с кабинетом ЗОТИ. Зайдя в него, она побежала туда, где обычно сидел профессор вне урока. Даже не постучав, Эйлин ворвалась в кабинет, осмотревшись. Профессор уже собрал вещи и стоял у окна, что-то очень завороженно осматривая. — Подойди, Эйлин, — сразу сказала Люпин, немного отступая место. Снейп сразу же послушалась и двинулась к профессору, который, как оказалось, смотрел на Гремучую Иву. — Помнишь, я говорил, что ты узнаешь, как она мне помогала? — Да. — Так вот, я там переживал превращение в оборотня, — опустил голову Люпин, — Дамблдор посадил её. Специально для таких, как я. Эйлин просто молчала, смотря на двигающиеся ветви Ивы. — Ты не боишься меня? — вдруг спросил Римус. — Нет, не боюсь, я рада, что с Вами всё хорошо. Люпин усмехнулся, смотря на ученицу. — Твой отец нам очень помог, — обернулся от окна профессор, — Сириус в безопасном месте. Передай ему мою благодарность. — Вы уезжаете сегодня? — обеспокоенно спросила Снейп, игнорируя его слова. — Да, надеюсь, мы ещё с тобой увидимся, рад, что ты зашла, — сказал Люпин, выходя куда-то, оставляя Эйлин одну. — Папа, — аккуратно произнесла Снейп, входя в комнату отца, — ты не занят? — Нет, Эйлин, входи, — сидя на стуле проговорил Северус и обернулся дочери. — Как твоя рука? Мадам Помфри уже сообщила. — В порядке, ты как? Северус лишь кивнул, говоря тем самым, что он в порядке. Несвойственно слизеринке, она обняла отца, не обращая внимание на боль. Немного ошарашенно, но приятно удивлённым, он аккуратно обнял дочь в ответ, шепча: «Скоро домой…»