Дочь Снейпа

      Проспать второе задание — уже преступление, но проспать Поттера в смертельной подводной миссии? Это почти измена сердцу. Эйлин смотрела на воду так, будто могла прожечь взглядом озёрную гладь, заставив ее раскрыть все тайны, что скрывались под её поверхностью. Самуил, как всегда, уже в курсе событий — он и рассказал вкратце, в чём суть: нужно было найти и спасти то, что не хочешь потерять. Интригующе. Особенно когда ты не знаешь, кто чьим "спасителем" оказался — и кому в итоге пришлось бороться не с водорослями, а с собой.       Её утро началось с ужаса: часы, взмывшие стрелками за пределы допустимого, вырванная из сна паника и спешка настолько дикая, что она даже забыла почистить зубы — за это её внутренний перфекционист готов был подать в отставку. Но теперь вот она здесь, на трибуне, среди тысяч глаз и голосов, пока её сердце стучит вовсе не из-за того, что она прибежала на последней минуте. Нет, теперь оно работает только под имя Гарри Поттера.       Флёр Делакур уже сидела у кромки, укутанная в полотенце, сломанная не физически, а морально. Она выкрикивала имя, и это имя звучало как сломанная мелодия материнской тревоги. Виктор Крам вынырнул с Гермионой в руках — в состоянии, которое можно было бы назвать «почти живым». С лица Аарона стекала капля пота, а на лице — что-то между облегчением и восхищением. Эйлин даже улыбнулась ему, будто разделяя его внутреннюю бурю.       — А вот и Седрик, долговато же они с Поттером, — пробормотал Аарон, не отрывая взгляда от берега.       Эйлин ходила, как заведённая. Хлопки, всплески — всё казалось невыносимо громким. Только отсутствие Гарри — оглушительным. Драко, усевшись рядом, был едко спокоен:       — Ты всерьёз думаешь, что им позволят просто так умереть? Вернётся твой ненаглядный, не переживай.       — Да, ты прав, — сказала она, но внутри не верила.       Сорок секунд спокойствия — и она уже снова стоит, как солдат на страже, нога нервно выбивает ритм, а внутри давно играет не вальс, а тревожное аллегро. И тогда он выныривает.       Поттер. Мокрый, растрёпанный, но с той самой девушкой, за которой плакала Делакур. Он спас не только свою «жертву», он спас чужую. И пока все вокруг взорвались криками — Эйлин замерла. Хотела бы подбежать, встряхнуть, обнять, сказать "ты дурак, но живой", но только вжалась сильнее в перила. Её чувства хотели вырваться, но она держала их в кулаке, как хрупкую фарфоровую чашку: нельзя разбить при всех.       Когда объявили баллы — всё было предсказуемо. Седрик и Крам на вершине. Но потом… Дамблдор решил, что подвиг Поттера не просто достоин баллов — он достоин равного места с чемпионом. Эйлин почувствовала, как зависть впивается в грудную клетку и перехватывает дыхание. Когда Гарри обняли с двух сторон, внутри неё что-то щёлкнуло. Не злоба, не гнев — зависть к тем, кто может быть рядом с ним без колебаний.       — Всё как всегда, — буркнул Сэм. — Поттер схитрил.       — Но разве не это ценится в Турнире? — ответила она с дерзкой ухмылкой, побеждая свой внутренний упрёк.       — Хитрость? Тогда ему бы к нам, на Слизерин, — добавил Аарон с усмешкой.       — Было бы неплохо… — выдохнула Эйлин.       И только потом осознала, что сказала. И покраснела так, как будто огонь Турнира горел теперь где-то у неё под кожей.              Клиффорды весело переглянулись, едва сдерживая смех от цвета лица Эйлин. Её щёки были настолько пунцовыми, что напоминали два подрумяненных яблока на блюде со слизеринской иронией. Но не Драко. Он не смеялся. Он просто смотрел. Прямо. Долго. Будто изучал её, будто ловил в лице что-то, чего раньше не замечал. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, как это делал всегда, когда мысли крутились одна за другой, не давая слову прорваться.       Эйлин больше не могла этого выносить. Все эти взгляды, смешки, гул толпы, хихиканье… Всё слишком громко. Слишком жжёт изнутри. Она резко развернулась и двинулась прочь с трибун, направляясь в сторону замка. Щёки всё ещё пылали, и даже ветер не остужал. С каких это пор она так смущается? С каких пор на неё так действует чья-то улыбка или чужое объятие? Эта новообретённая мягкость её пугала. Её раздражала. Ей хотелось вернуться в прежнюю оболочку, где чувства были глубоко под кожей, а не на лице.       Сзади шаги — неторопливые, тяжёлые. Аарон. Конечно, Аарон. Он всегда знал, когда нужно быть рядом. Не болтать. Просто быть.       — Постой, — сказал он негромко, но она услышала. Услышала, как будто голос прорезал пространство между ними. Она остановилась. Колом. Не поворачивалась.       Он подошёл ближе, не лез в лицо, не цеплялся. Просто слегка приобнял за плечи и повёл дальше, придерживая, как будто чувствовал, что внутри у неё всё хрупкое, как стекло на морозе.       — Ты обиделась, что ли? — спросил он, как будто в полусон. Легко, но с заботой.       — Нет, — отрезала Эйлин и отвернулась. Слишком резко. Слишком быстро.       — Смущаешься? — усмешка скользнула в голосе, но мягкая, не язвительная.       — Нет, — выдохнула она. Слишком ровно. Слишком неуверенно. Сбросила его руку. Ей хотелось сбросить всё: это чувство в груди, эту мысль в голове, этот его взгляд — он знает.       — Не умеешь врать, влюблённая, — тихо сказал Аарон, но так ясно, будто выжег на воздухе это слово.       Фраза Аарона прозвучала будто заклинание. Простое, тихое — но от которого внутри что-то съёжилось. «Влюблённая». Она даже не поняла сразу, что вздрогнула. Просто ощутила, как будто внутри тела что-то изменило форму, как будто сердце резко сжалось, а потом расправилось — чужое, не её.       — Не говори глупостей, — отозвалась она резко, глядя в сторону, будто увидела на горизонте нечто куда важнее. — Это не так.       — Ну да, конечно, — усмехнулся он, глядя на неё с видом человека, которому не надо доказывать очевидное. — Просто румянец, просто тревога, просто хочешь, чтобы он был в порядке больше, чем себя.       Она остановилась, повернулась и посмотрела ему в глаза. Прямо. С вызовом. Почти злостью.       — Я не влюблена в Поттера. Он просто... вызывал эмоции. Он всех раздражает. И беспокоит. Это нормально. Это — не чувства, — выдала она, будто тренировалась говорить это вслух. Каждое слово — как обрубок правды.       — Конечно, — медленно кивнул Аарон. — Просто... если будешь отрицать слишком громко, можешь случайно убедить и себя.       — Отлично. Именно этого я и добиваюсь, — ответила она, пожав плечами и ускоряя шаг.       Он остался позади, как и эта фраза. А она шла — быстро, жёстко, будто с каждым шагом могла вытолкнуть из себя всё это нелепое чувство. Потому что влюбиться в Гарри Поттера — это как встать посреди поля под громогласное «Люмос Максима» и ждать, пока грянет молния. С ума сошла, что ли.

***

      Прошло всего пару недель с окончания второго испытания, но ощущение было, будто вся школа застряла в этом дне. Обсуждения не утихали: в коридорах, на переменах, за обедом. Поттер — герой? Поттер — шарлатан? Каждая реплика сводилась к одному: фамилии, которую Эйлин больше не могла выносить. Гарри Поттер стал фоном её мыслей, её сна, её ярости. Она пыталась скрыться ото всех: в тишине библиотеки, в тени спальни, в окнах гостиной, в пустоте мыслей. Даже просто имя злило.       Тогда она решила спрятаться туда, где, как надеялась, шум утихает — в комнату отца. Северус с ней почти не разговаривал последние дни. Он был… отстранён. Не груб. Просто отсутствовал. А она скучала. Не потому что ожидала объятий или советов. Просто потому, что он был её единственным якорем. Единственным, кто был рядом всегда. Хотелось ощутить, что он всё ещё помнит, что она — не просто ученица в его доме.       — Привет, пап, — проговорила она, открыв дверь после разрешения.       — Здравствуй, Эйлин, — не громко, не холодно, не тепло. Просто по-человечески. — Ты что-то хотела?       — Нет. Просто… хотела немного времени с тобой, — устало выдохнула она и рухнула на кровать лицом вниз.       — Уверена, что со мной? А не с моей подушкой? Выспаться не можешь? — почти сразу отозвался он, и в голосе даже мелькнул оттенок иронии.       Эйлин, не поднимая головы, нахмурилась. Вопросы? От него? За несколько секунд — целая череда. Она почти не привыкла к такому интересу.       — Всё хорошо. Я высыпаюсь. Просто устала, — приподнявшись, ответила она. — Мне кажется, ты хочешь что-то спросить.       — Поттер ворует у меня зелья, — сказал он сразу, без предисловий, без отступлений. Как будто ждал сигнала, чтобы высказать.       Эйлин фыркнула. Она даже не знала, что ожидала. Может, вопроса вроде «Ты в порядке?», или хотя бы «Как ты себя чувствуешь?». Но, разумеется, разговор снова свернул на Поттера. Даже у отца не осталось других тем. Это почти обидно.       — Что? — рассмеялась она, с ноткой недоверия. — Ты шутишь?       — Я абсолютно серьёзен, — глядя прямо в глаза, произнёс Северус. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось… какое-то ожидание. Она, не выдержав, отвела взгляд. — Из моего кабинета пропала шкура бумсланга и жаберник. Знаешь, для чего они используются?       Конечно, знает. Она всё это знала. Не зря её детство проходило среди пузырьков с экстрактами и книг по зельеварению, которых в доме было больше, чем окон. Только несколько старых романов, когда-то принесённых Мари, хранились в комоде — спрятанные, почти святые. Но всё остальное — зелья, свойства, формулы. Это было её окружение.       — Да. С помощью жаберника он мог дышать под водой. — Её голос стал металлическим, и фамилия Поттера сошла со скрежетом, как тупой клинок о кость. — Но ты серьёзно? Как можно обвинять такого… незрелого мальчишку?       — Я пока его ни в чём не обвинял, — спокойно ответил Снейп. — Но ты только что сказала всё, что мне нужно было знать.       И опять. Опять он использует её. Использует то, что она знает, чтобы сделать шаг ближе к своей личной ненависти. Её раздражение вспыхнуло.       — Почему снова разговор про Поттера? У вас у всех других тем нет? Всё вокруг него — все разговоры, все взгляды. Он на улице. Он в Хогвартсе. Он… — она запнулась. — …в моей голове.       И тут же — ладонь ко рту. Слишком резко. Слишком честно. Она сама не поняла, как это вырвалось.       Северус на долю секунды распахнул глаза шире. И всё же… не сказал ни слова о «влюблённости», не начал нравоучений. Он просто кивнул с тем выражением лица, которое не обнажает ни одобрения, ни осуждения.       — Я рад, что ты это поняла.       Холодно. Отстранённо. Как будто речь шла о контрольной по ЗОТИ. Не об этом. Не о ней.       На сердце что-то провалилось. Хотелось просто побыть рядом. Просто напомнить, что она — не только дочь, но и человек. А вместо этого… снова Поттер. Снова холод. Снова тишина.       С шумным выдохом, будто выдавила из себя последние ожидания, она вышла из комнаты, шаг за шагом уносясь в спальню, которую теперь ненавидела почти так же сильно, как… свою честность.

***

      Дверь в гостиную отворилась, и первым, что она увидела, были три родные мордашки. По привычке резанула надежда — вдруг в этот раз ни слова о Турнире? Ни споров, ни баллов, ни упоминаний Чемпиона. Просто вечер, просто свои. Улыбнувшись устало, Эйлин рухнула на диван рядом с друзьями, глубоко втянув воздух. До смешного пронзительно пахло духами Малфоя — тот сидел ближе, чем обычно. Аромат был насыщенный, терпкий, с ноткой чего-то древесного. Захотелось вдохнуть ещё. Она, не задумываясь, сделала это — и тут же услышала тихий, ленивый голос, звучащий слишком близко:       — Нравится?       Он опять подошёл так, будто стены не существовали, будто людям вокруг не было дела. Шепчет, глядит в упор, и всё это — при публике. Она вздрогнула, выпрямилась, обрела серьёзный вид. Драко приподнял бровь, усмехнулся, чуть откинулся назад, глядя на неё сверху вниз своей фирменной кривой полуулыбкой.       — С чего ты взял?       — Потому что наш Аарон сегодня целый день ходит за мной, вдыхая мой аромат, — совершенно спокойно пояснил Малфой, не глядя на Эйлин, а повернувшись к Клиффорду. — Закатывает глаза вот так же, только с большим удовольствием.       Аарон, на которого и смотрели, ничего не ответил. Только снова закатил глаза, но в сторону, будто хотел исчезнуть за спиной друга. Эйлин рассмеялась, хотя внутри ей просто было тепло. Потому что Аарон всегда был именно таким: чутким, искренним, где-то невыносимо чувствительным. И пусть часто раздражал — он всё равно был одним из самых светлых её воспоминаний.       Когда они были детьми, он не мог пройти мимо ни одного цветка, посаженного Мари. Остальные играли, бегали, гремели на весь двор, а Аарон возился в земле, пересаживал, поправлял, говорил с лепестками, будто это были его собственные дети. Сэм в это время всегда носился с мячом и подговаривал Эйлин на шалости. Потом пугал её из темноты, ловил момент, чтобы крикнуть из-за угла, и получал взбучку от матери. Но именно в этих маленьких днях и была их семья — такая, какой она осталась у неё внутри.       Она снова вернулась к гостиной, когда чья-то рука тронула её за плечо. Аарон смотрел с той самой улыбкой, в которой чуть меньше проказ и чуть больше тепла.       — Ты снова смешно шевелишь носом, когда о чём-то думаешь.       — Самая необычная и прекрасная привычка, — поддержал Малфой, даже не раздумывая. — Хотя нос у меня, конечно, красивее.       Эйлин только закатила глаза. Ей не нужно было угадывать — он всегда любовался собой. Да и было, чем. Платиновые волосы, зачёс назад — как по учебнику. Только пряди, упрямо выбивающиеся из макушки, всегда всё портили, делая образ… живым. Настоящим. Лицо — точёное, угловатое, будто у статуи, вырезанной с особой тщательностью. Всё в нём раздражало своей безупречностью. И, конечно же, привлекало.       — Тебе ужасно идёт самолюбие, Драко.       И это был тот редкий момент. Из тех, которые сложно вернуть, но которые остаются внутри — надолго. Спокойная обстановка, диван, друзья. Их голоса, их шутки. Тогда не было Турнира. Не было Гарри. Не было этой сумятицы внутри. Тогда она просто жила. И, кажется, была… по-настоящему счастлива.

***

      Испытание всё приближалось, и на лице Поттера это отражалось всё яснее: под глазами легли тени, движения стали нервнее, взгляд — пристальнее, но расфокусирован. Он будто искал что-то невидимое — или пытался скрыться от чего-то в самом себе. И вдруг — будто по щелчку — начал избегать Эйлин. Не грубо. Просто… отстранённо. Пара коротких, неровных фраз в ответ — и сразу уход. Она пыталась заговорить, подходила несколько раз, но каждый раз его плечи словно каменели. А потом — тишина.       И это задевало. Эго. Гордость. Сердце. Всё. Эйлин не понимала, что именно произошло. Поэтому стала просто наблюдать. Искала взгляд, ловила повороты головы. Раньше между ними были молчаливые мосты — теперь, казалось, он сам рвал доски под ногами.       — Ты слишком часто на него смотришь, — послышался за спиной голос. Тихий. Обиженный. Узнаваемый.       — Нельзя так подкрадываться к девушкам, Драко, — не оборачиваясь, отозвалась она, продолжая смотреть, как Поттер и Грейнджер о чём-то переговариваются внизу. Он не посмотрел в её сторону. Конечно.       Драко уселся рядом. Не близко, как всегда, а на другой край лавки — будто сам заложил между ними воздушную стену. За минуту он шумно выдохнул не меньше семи раз. Эйлин, прижав колени к груди, бросила взгляд.       — Что случилось?       Если честно, ей не хотелось ни с кем говорить. Она думала. Опять. Снова и снова. О нём. Об отце. О словах, которые не выходили из головы: «и ты не иди за мной». Что он имел в виду? Ответ почти сложился в голове. Но она отмахивалась. Отказывалась. Придумывала другие объяснения. Потому что как только примешь истину — назад уже не свернёшь.       — Случилось то, — начал Драко, — что я давно потерял ту самую Эйлин, которой было глубоко плевать на Поттера.       Слова больно защёлкнули внутри. Она не огрызнулась. Просто смотрела, как в небе медленно, лениво плывут облака — будто не знают, что их мир вот-вот перекроит буря.       Война. Она чувствовала это. Знала. Всё ведёт к этому. Поттер — в эпицентре. Он был началом прошлой истории. И станет началом следующей.       — Ты не понимаешь, — тихо сказала она, не уверенная, как продолжить. — Скоро что-то грядёт. И меня это пугает. Пугает то, что он — Поттер — избегает меня. Пугает, что отец стал чужим. Как будто и не было ни разговоров, ни ужинов, ни того, как он однажды держал меня за руку в больничном крыле. Пугает, что ты смотришь на меня с упрёком, даже если молчишь. А Сэм… он стал другим. Закрытым. Напряжённым. Я ничего не понимаю. Ничего!       Последние слова сорвались слишком громко. Повернулись. Кто-то среагировал. Но ей было всё равно. Она смотрела в небо — туда, где облака всё ещё белые, будто и не подозревают, что снизу всё трещит по швам.       Драко молчал. Задолго. Видимо, всё обдумывал. Он знал. Он точно знал. Он видел, как изменился его отец. Он чувствовал, как небо становится тяжелее.       — Эйлин, — сказал он наконец, — я знаю больше, чем ты думаешь. Даже больше, чем хочу знать. От этого не сбежать. А что касается Сэма… я тоже не понимаю. Это пугает меня так же.       Он подвинулся, осторожно взял её за руку. Без давления. Просто чтобы она знала: я рядом. Не сбегаю. Не отворачиваюсь.       Самуил стал чужим. Даже брат Аарон не мог до него достучаться. Он будто исчез, заперся где-то в себе. И теперь каждый из них — и Драко, и Сэм, и Аарон, и она — чувствовали, как земля под ними меняется. Всё уходит из-под ног.       Эйлин повернулась. Солнце попадало прямо в лицо Малфоя — его зрачки засеребрились. Её пальцы сжались вокруг его ладони. Невольно. Но крепко. Она не нуждалась в словах. Ей хватало этого — прикосновения. Простой тишины рядом.       — Мы всё решим. Мы будем вместе, — почти шёпотом сказал Драко. Затем осторожно притянул её к себе, обнимая за плечи.       Он знал, она не любит прикосновений. Но сегодня — она сама потянулась. Сама спрятала лицо в изгибе его шеи, вдыхая тот самый аромат: резкий, тёплый, его. Запах спокойствия. Запах друга. Запах человека, который — несмотря ни на что — будет рядом.       И пока в небе ещё не разошлась буря, пока мир ещё держал хрупкое равновесие — она просто сидела в этих объятиях и позволяла себе быть слабой. Хоть чуть-чуть. Хоть сегодня.

***

      Торжественная, напряжённо-медная мелодия разливалась по школьному двору, как некое зловещее вступление к финальному акту драмы. Четверо слизеринцев — Эйлин, Драко, Сэм и Аарон — пришли почти первыми, не договариваясь, но будто внутренне зная, что торжественность этого дня не оставит места случайностям. Они шли с разным ритмом в ногах, с разным напряжением в спинах. Сегодня на душе было особенно мерзко — как будто воздух снаружи впитывал страхи и выдавал их обратно удушьем.       Эйлин старалась не думать. Не вспоминать, не предугадывать, не сводить к итогам. Но мысли, как это бывает именно в такие дни, лезли в голову со всех сторон — предчувствия, обрывки разговоров, чужие взгляды, молчания. Драко шёл рядом. И пусть на лице его была лёгкая тень воодушевления, его глаза выдавали тихую, неотвратимую тоску. Он старался её спрятать, как и она прятала свою. Им становилось легче рядом друг с другом, но, возможно, они уже давно заражали друг друга этой тяжестью. Их печаль пульсировала как общий ток.       Сэм, как обычно, сохранял маску беззаботного циника, вечно улыбающегося на фоне чёрного неба. Только губы иронично подрагивали. А глаза… глаза у него в последние недели были как стекло. Аарон двигался ровно и чуть быстрее всех, изучая взглядами новое место, будто искал выходы, зацепки, укрытия. Он всегда был таким — смотрел по сторонам на пару шагов дальше остальных. Как будто инстинктивно готовился.       Перед ними раскинулся лабиринт. Колоссальный, плотно сжатый из магически модифицированных кустов, где каждая стена была высокой, неумолимой, с шорохом, который нельзя было объяснить ветром. Лабиринт. Последнее безумие Турнира. Всё, что происходило до этого — было лишь прелюдией. Они все понимали это. Эйлин не знала точных правил. Но она знала, что победа достанется тому, кто найдёт Кубок. Только, если вдуматься, — в этом больше безрассудства, чем порядка. Зачем были испытания раньше, если теперь победитель решается не логикой, а скоростью, случайностью, удачей?       Думать не хотелось. Но и не думать было невозможно.       Профессора подходили к своим местам. Как по команде. По чьему-то внутреннему сценарию. Последним, следом за директором, появился Северус. Высокий, черноволосый, выточенный. Он сел рядом с Дамблдором. И взгляд Эйлин сразу вцепился в него. Как когти в древесину. Как будто взгляд был единственным средством, чтобы хоть как-то вернуть себе отца. Он заметил. Она знала — заметил. Потому что на секунду, мимолётную, почти незаметную, он посмотрел на неё. И даже… едва улыбнулся. Но потом — как будто специально — снова надел ту маску ледяной отстранённости. Маску, в которой он больше не был «папой». А был профессором, шпионом, кем угодно. Только не тем, кто называл её когда-то «смыслом моей жизни».       Эта мелкая, скупая реакция не только не согрела — она прожгла. Сделала только хуже. Это было слишком мало. Это было катастрофически мало, чтобы снова почувствовать себя нужной. Как же ей хотелось хотя бы на миг вернуться в то, почти сказочное детство, где он — пусть и не каждый день — но бывал мягким. Притрагивался к её волосам. Звал по имени без строгости. Где он был не маской, а отцом.       Иногда она думала: а если бы всё сложилось иначе? Если бы он отдал её Мари? Если бы её воспитала она? Стала бы она кем-то другим? Звали бы её всё так же? Была бы она вообще собой?       — Папа… — прошептала она в голос, тихо, почти не слышно, больше для себя, чем для кого-либо.       И не заметила, что Северус повернулся. Смотрел на неё. Долго. Внимательно.       А чемпионы уже выходили. Последнее испытание. Все взгляды были прикованы к четвёрке. Эйлин не отрывала глаз от Гарри. Его лицо… оно было бледным и замкнутым. В нём не было ни мальчишеского задора, ни храбрости. Только… отрешённость. Будто он уже знал, во что ввязывается, и просто поднимал щит. Эйлин слушала правила слабо, почти фоном, но тревога сжимала грудь, как будто изнутри её кто-то опоясывал лентой страха.       Её руку накрыла чья-то ладонь. Холодная, но сдержанная. Это был Драко. Он знал. Он всегда чувствовал, когда ей становилось плохо. Он не смотрел на неё, не говорил ни слова. Просто положил руку. И она не отдёрнула свою. Уже никогда не отдёрнет.       Участники вошли в лабиринт. Листья за ними сомкнулись. Всё. Больше они ничего не увидят. Только ожидание. Только собственное дыхание.       — Как думаете, кто победит? — неожиданно спросил Сэм. Вопрос был задан без интереса. Как будто фоном.       — Гарри Поттер, — ответил Аарон, посмотрев прямо в глаза брату. Он даже улыбнулся.       Сэм хмыкнул.       — А я думаю, победителей не будет. Все проиграют.       От него такого не ожидали. Он всегда болел за Крама. А теперь… эта улыбка. Та, которой улыбаются, когда знают то, чего не знает никто. Взгляд у него был какой-то странный, скользкий. В нём не было чистой злобы — но было беспокойство. Может, не злодейство, а просто отчаяние.       Парни заговорили между собой. А Эйлин снова… вернулась к отцу. Искала глазами. И — на удивление — нашла его взгляд. Он смотрел прямо на неё. Прямо. Долго. Без намёка на жест. Без улыбки. Но он видел её. И в его глазах… что-то было. Не просто контроль. Не просто учёт. Что-то тяжёлое, сдержанное, похожее на… тревогу. Это чувство эхом отразилось внутри неё. Пробежало по позвоночнику. Рассыпалось в теле как дрожь. Всё сжалось.       Она резко встала, не сказав ни слова, не глядя ни на кого. С трудом дыша, она начала уходить прочь — прочь от голосов, от музыки, от магии, от чужих мыслей. Драко заметил это первым.       — Стой! — крикнул он.       Он догнал. Обнял сзади, разворачивая. Не спрашивая, не объясняя, просто притянул к себе, сдержал, как якорь. Она дрожала. Не от холода. Не от усталости. А от того, что эмоции захлестнули её, заполнив даже кончики пальцев. Дыхание сбилось, переходя в судорожные вдохи без слёз. Аарон аккуратно встал напротив, обхватил её лицо ладонями, чтобы заставить её сосредоточиться.       — Всё хорошо, Эйлин. Слышишь? Всё хорошо. Мы рядом. С тобой ничего не случится. Что произошло, скажи?       Она молчала. Потому что и сама не знала. Потому что было слишком много всего. Слишком. Драко сзади тихо качал её, словно укачивал. И ей, как всегда, от этого становилось легче. Его объятия были тихими, но твёрдыми. И не надо было слов. Просто… быть.       — Я… не знаю, — прошептала она.       Сэм подошёл чуть позже. Усмехнулся, но не издевательски:       — Напугала ты нас. Пошли обратно. Представление ведь. Вдруг упустим.       …Представление.       Слово больно отозвалось внутри. Как будто в нём было что-то уничижительное. Показное. Нечестное. Это не представление. Это чья-то жизнь. Это их мир, стиснутый в руках судьбы.       Но Эйлин не успела ответить — не успела бросить Сэму в лицо упрёк, потому что в следующую секунду из тени, глухо и резко, раздался голос:       — Не сейчас. Дайте мне с ней поговорить.       Они обернулись. Северус. Он стоял чуть в стороне, будто всё это время ждал — именно этого момента, когда дочь начнёт осыпаться. Его тон был низким, почти ласковым, но в нём звенела твёрдость. Он не просил. Он приказывал. Мальчики, обменявшись молчаливыми взглядами, нехотя отступили.       Драко, последний уходящий, задержался ещё на мгновение. Он легко скользнул ладонью по плечу Эйлин — почти прощаясь, почти успокаивая. И только тогда скрылся.       Она осталась одна. С ним.       И тут же:       — Не бойся, — сказал он. Просто. Без прелюдий.       — Не бойся? — эхом отозвалась Эйлин. Голос сорвался, дернулся, набирая силу. — Ты… смеешь так говорить? После того, что ты сделал? Или точнее, чего ты не сделал — ведь ты даже не был со мной рядом, когда это было нужно. Ты думал, достаточно появиться из тени, кивнуть — и всё?       Вокруг неё воздух начал вибрировать. Едва заметно — словно температура изменилась на мгновение, словно ветер появился там, где его не было. Северус прищурился, чуть пошевелил пальцами — не угроза, а инстинкт.       — Ты исчез! Из моей жизни, из моего мира! А я… я продолжаю говорить себе, что ты всё равно рядом, что ты защитишь меня, что ты всё объяснишь, — она сжала кулаки. — А ты… ты молчишь. Всегда. И сейчас тоже. Да что с тобой?!       С последним словом рядом с ней вздрогнула земля. Буквально — несколько крошечных трещинок расползлись по покрытию под ногами. Никаких заклинаний. Никакой палочки. Просто эмоция, потерявшая оболочку.       Ветер усилился, подняв в воздух щепки, пыль, края мантии. Сверху посыпались два легких искрящихся разряда — как будто само пространство на секунду пробилось от перенапряжения.       Северус смотрел на неё с тем самым выражением, в котором смешались тревога, осторожность и отголосок… гордости. Не та гордость, что хвалится. А та, которая знает: она сильная. Даже слишком.       Он медленно сделал шаг. Очень медленно. Магия на секунду затихла — будто сама прислушалась.       — Ты не представляешь, насколько я… — он осёкся, сжал губы. — Я заслужил это. Твою злость. Твои слова.       Он хотел дотронуться — и не стал. Понимал: сейчас любое касание может вызвать обратную реакцию.       — Но запомни: если ты сейчас способна соткать такое поле одним дыханием, без заклинаний… значит, ты куда ближе к ответу, чем тебе кажется.       Он смотрел ей в глаза. Без страха. Но и без вызова.       — А теперь… сохрани это. Не вытрави. Ты не обязана сдерживать силу. Ты обязана направлять.       Он ушёл. Просто развернулся и пошёл — не в гневе, не в спешке, просто… исчез в своей обычной манере, когда дверь за ним не хлопает, а воздух как будто сжимается от недосказанности. Эйлин осталась одна. И в этой тишине не было ни облегчения, ни отголоска уюта. Только звенящее напряжение, будто сама магия ещё не знала, рассеяться ей или стать бурей.       Она обняла себя руками, осталась стоять там, где он её оставил, стараясь замереть. Хотела — удержать в груди тепло от его слов. Но оно не согревало. Оно обжигало.       Под ногами трещина в земле всё ещё пульсировала слабой, тонкой искрой. Волосы на затылке шевелились от прошедшего импульса. Она посмотрела на свои ладони — те самые, что дрожали от ярости. А теперь… от бессилия.       Остаться одной было необходимо. Чтобы не смотреть, как другие живут в неведении. Чтобы не слышать, как друзья говорят «всё будет хорошо» и улыбаются, не зная, что надвинулась бездна. Она была благодарна, что Северус прогнал остальных. Он хотя бы понял, что иногда — нужно дать ей молчание.       Прошло, может, две минуты. Может, пять. Она села на край ступени, глядя в сторону лабиринта, из которого уже не доносилось ничего. Ни свет, ни звук, ни крик. Сердце било слишком медленно. Или слишком громко. Она не разобрала.       И вдруг — чьи-то шаги. Не спешные. Но уверенные. Без страха. Она обернулась. Он снова стоял перед ней. Северус.       — Я всё же хотел… — начал он, будто неуверенно, но быстро взял себя в руки. — Я хотел остаться. Но знал: тебе нужно немного одиночества. Хотя бы на пару вдохов.       Он говорил медленнее, чем обычно. Почти не по-северусовски.       — И ещё… — он протянул руку и положил на скамью рядом маленький белый платок. — Магия — это прекрасно. Но слёзы… иногда — тоже. Не бойся их. Не считай слабостью.       Он собирался уйти снова, но посмотрел на неё в последний раз, задержав взгляд чуть дольше. Глубже.       В его чёрных глазах не было загадки. Только усталость. И… вина.       А она просто кивнула. Не улыбнулась, не поблагодарила. Только слегка повернула голову. Приняла. Поняла. Он исчез. Вновь. Но теперь — она осталась уже не такая, как раньше. Слабость отступила. Вместо неё — дрожащая решимость.       К удивлению самой Эйлин, внутри неё было… спокойно. Не в привычном смысле, не как после отдыха или разговора, а скорее — как затишье перед бурей. Как будто тревога наконец замолчала, не исчезла, а просто — смирилась. Потому что тайна раскрылась. И теперь оставалось только ждать.

***

      Ожидание длилось нескончаемо. И вдруг… они появились. Гарри и Седрик.       Вместе.       Толпа взорвалась радостью. Громкие аплодисменты, визг, крики имён, волны поздравлений перекатывались через площадку. Все думали одно: они победили. Вместе. Возможно, взяли Кубок одновременно. И разве это не красиво?       Даже Эйлин, при всей сдержанности, ощутила, как её сердце вздрогнуло — не от страха, а от... надежды. Впервые за долгое время она двинулась вперёд, в глубь толпы. Хотелось разглядеть лицо победителя. Хотелось — впервые — видеть Гарри не издалека.       Но потом — музыка смолкла. Порыв ветра словно всё разрезал пополам.       — Это мой сын! Это мой мальчик! — разрывая воздух, закричал кто-то истерично.       Голос Амоса Диггори. Истерика. Настоящая, срывающаяся. Не победная. Не от радости. А от горя. Эйлин перестала дышать.       Всё тело замерло, точно на неё внезапно наложили заклинание иммобилиуса. Звук схлопнулся, остался только ритм её сердца, стучащего где-то между рёбер с такой силой, что казалось — она не выдержит. Она проталкивалась вперёд, отталкивая чужие руки, глядя, видя… мертвое тело.       Седрик.       Лежал на земле. Широко открытые глаза. Смотрящие в никуда. Лицо, в котором застыл не страх, а панический ужас. Такое выражение бывает у тех, кто умирает не просто внезапно — а осознаёт, что мир рушится. И он — унесён первым.       Гарри… Гарри сидел рядом. Повалившись на колени. Он не отпускал тело. Его трясло. Он повторял что-то, зарываясь лбом в плечо погибшего друга. Он был на грани.       — Он… мёртв? — голос Аарона прозвучал глухо, у самого уха.       Эйлин не ответила. Потому что в её голове уже зазвучало другое:       — Это он убил его! Волан-де-Морт! Он убил Седрика! Он вернулся!       Имя. Имя, которое десятилетиями не произносили. Имя, которое врезалось в позвоночник, как лезвие.       Вся толпа замерла. Кто-то рыдал. Кто-то падал на колени. Кто-то прятал лицо. Но Эйлин смотрела только на Гарри — и на Седрика, мёртвого, неподвижного, с каменными глазами. Она не могла оторваться. Только одно: Он вернулся… Он вернулся… Он… вернулся…       Её пальцы вцепились в руку Аарона — так, что он поморщился. Но не отдёрнул. Он сам отступал назад, на негнущихся ногах, бледный, как мрамор. Он хотел унести её подальше. Убежать.       Крик Гарри стих. Его унесли — или утащили. Как и Эйлин. Кто-то схватил её сзади. Северус. Отец. Он пытался увести, затянуть подальше. Но она вырывалась. Она искала. Его.       — Гарри! — кричала она, не разбирая звуков. — Гарри!       — Уведите её! — услышала она знакомый, строгий голос. И снова — стальная хватка отца.       Он поднял её, как в детстве. Унёс — буквально. Она не сопротивлялась. Не сейчас. Теперь она просто уткнулась в его плечо, сцепив пальцы на его мантии. И впервые за очень долгое время — почувствовала, что позволяет себе прятаться.       Словно снова — девочка. Маленькая. Ранимая.       Он унёс её в свою спальню — не в больничное крыло, не в их общую. Только туда, где ему проще держать на ней руку. На пульсе. На жизни. Уложил в постель. Осторожно, без лишних слов. А она просто лежала. Смотрела в глаза. Не выпрашивала объяснений. Только молча спрашивала: будешь?       — Отец… — сказала она наконец. Голос был сдавленным, охрипшим. Но — твёрдым. — Это то, про что ты говорил?       — Да, — тихо ответил он.       Как же страшно стало от этого одного слова. Да.       — Ты останешься со мной?       Он не удивился вопросу. Он знал, что она это скажет.       — Я всегда с тобой, моя мисс. Всегда. — Он сел у изголовья, положил руку ей на лоб, отодвинул пот со лба. — Я совершил слишком много ошибок. И я готов за них заплатить. Но не тобой. Ни твоей жизнью, ни твоим спокойствием.       Его пальцы гладили её по волосам. Мягко. Повторяюще. Как заклинание: я рядом, я живой, я здесь.       Она лежала. Слушала, как он дышит. С каждым выдохом сердце в груди успокаивалось. Медленно. Ещё не до конца. Но хватало, чтобы не сойти с ума.       Она устала. Устала бояться. Не спать. Жить на грани тревоги. Слишком долго всё было почти-плохо. А теперь стало необратимо. Кошмар стал явью.       Но… в этом ужасе была точка опоры — рука отца. Его дыхание. Его молчание, в котором было больше, чем в любой защите.       Она позволила себе закрыть гла за. Почти. Почти заснула — впервые за многие ночи.Он не ушёл. Он остался.