пощечина твоему успеху.

Fuckin` Perfect — Pink.

      Я вернулся домой уставший. Все последние соки из меня выжала глупая биологичка. Ненавижу. Мне необходимо делать проект по истории искусств, а вместо этого я буду сидеть на одном месте часа два и читать о строении белков, жиров и углеводов.       Я правда не понимал ни химию, ни биологию, что называется от слова «совсем».       Я любил историю, несмотря на то, что иногда был далек от тем, обсуждаемых в классе. Всем сердцем отдавал себя литературе. И даже состоял в четырех клубах. Любимым был театральный. Когда-то и мысли об актерской деятельности посещали меня, но скорее всего я предпочел бы остаться в кинематографической тени. Сценарист, думаю, подойдет.       Я разлегся на кровати, максимально растянувшись. Мне казалось, что я сейчас растекусь. Из головы не выходила ситуация, произошедшее после пятого урока.       Я видел Бауэрса, источающего гнев. Я боялся его. Все боялись. И я не забыл, как в девятом классе он избивал того парня на моих глазах. Майка Хэнлона.

***

      Мелкий дождь как-то неожиданно пролился на землю и так же неожиданно сменился на испепеляющее солнце. Мы даже не успели забежать в школу с заднего двора, как это уже делать не пришлось.       В одном наушнике играла Pumped Up Kick, я в такт покачивал ногой, но хотелось полностью отдаться заносчивому ремиксу и сильно дергаться под музыку, другой наушник был у Бев, а моя гранола почти была съедена. Не мной. Стэн отжал у меня половину, после все та же рядом сидящая Беверли откусила чуть-чуть, по ее словам. На деле же выхватила зубами вторую добрую половину. Мне крупно повезло, что Билл ненавидел всю эту тему. Поэтому часть моего перекуса все же попала ко мне в рот.       Мы сидели под деревом, и с листьев опускались капли прошедшего дождя. Сегодня я даже каким-то волшебным образом написал тест по биологии. Почти на четверку. Этот день был слишком хорош. До определенного момента.       Всегда так. Не может все быть идеально гладко и равномерно. Нельзя просто плыть по течению размеренно. Обязательно в один момент на твоем пути окажется какой-нибудь порог. — Так, кто это тут?       Тяжелая рука опустилась мне на плечо. Тяжелая горячая рука. А вот и порог. Беверли быстро вынула наушник, и я почувствовал, как мой сам вываливается из уха. — Какого черта, Бауэрс? — Билл оторвался от телефона. Я видел, как его настроение сменилось от беззаботного до состояния «как на иголках».       Он никогда не боялся, что называется, внести свою лепту. За это я его уважал. И нарвется же он когда-нибудь.       Генри проигнорировал его вопрос, что было крайне не типично для него. А мое плечо продолжало чувствовать невероятное давление. Кажется, завтра там будет красоваться синяк. Терпеть стало тяжелее. — Скажи мне, Каспбрак, знаешь ли ты того ублюдка в бежевых шортах?       Я тяжело вздохнул. Нет, я жадно схватил воздух ртом.       Старая добрая астма возвращалась ко мне, лишь когда я нервничал. Сказать, что я был напуган до состояния овоща, не сказать ничего. В прочем, я смог выдавить из себя жалкое: — О чем ты? — Не прикидывайся, Эдди. — он перешел на полушепот. Склонился у меня над ухом.       Я действительно не понимал. Но то ли мои нервы были настолько железными, то ли я просто был создан, чтобы играть эмоциями, казалось, он даже не понял, что мне, охренеть как, страшно.       Когда Бауэрс махнул головой в сторону, я увидел, что дверь заднего входа отворилась. Я увидел его. Того темнокожего парня, с которым я по средам хожу на волейбол. Кажется, Майкл. Он был хорош. Я имею в виду, в волейболе.       Генри был мерзким. Гомофобный и расистский кусок дерьма.       Майк не из самой богатой семьи. Я слышал, что его родители погибли во время пожара. Но каким-то образом ему всегда удавалось оставаться веселым. Это именно тот тип людей, от которых веет теплом, рядом с ними хочется улыбаться и дарить свое тепло взамен. Мы могли бы подружиться. Вот только он лишь условно учился в нашей школе. Ходил из-за спортивных секций и клубов. В основное же время оставался дома, на домашнем обучении. Он тоже любит историю. И еще он любит быть один. Во всяком случае так казалось. — Знаешь его? — Мы ходим вместе на волейбол, — хватка на моем плече ослабла. Значит, я сказал то, что ему было нужно. Но зачем он ему?       Беверли вскинула бровь. Она сидела на спинке скамейки, поджав ноги. Ее массивные кожаные ботинки оставили след на деревянном сидении, когда она спрыгнула. — У тебя какие-то проблемы, Генри? — Смотри, как бы они не появились у вас! Держите свою подстилку при себе, — он похлопал меня по плечу, давая понять, что все в порядке, сегодня мне не достанется. — Ладно, свидимся еще.       Беверли даже не обратила внимания на этот его язвительный комментарий, но я был готов голову ему оторвать, Стэн и Билл, без сомнений, тоже.       Мы выдохнули из себя все напряжение. Майк был тем, от кого веет радушным теплом. Генри источал адский огонь. — Хэй! Смотрите! — я и забыл, что Стэн тоже был тут на какое-то время. Он всегда молчал в подобного рода ситуациях. Но не из-за страха. Мне порой казалось, что он самый смелый из нас. Просто чувствует, анализирует, когда нужно применять каждую черту своего характера. Сейчас, например, применил терпеливость.       Мы повернулись. Последнее, что я увидел, как кулак этого психопата летит в лицо моему соклубнику. А дальше все, как в тумане.       Помню, что было много крови. Помню мне кричащую Беверли остановиться. Билла, который оттягивал меня за футболку назад. И Стэна. Он не останавливал меня. А значит, я делал все правильно. Я верил ему.       Мои кулаки один за другим летели в лицо этому придурку. Я уже не понимал. Не различал, где моя кровь от разбитых костяшек пальцев, а где кровь Бауэрса. Я сидел сверху и продолжал одаривать его ударами. Еще помню, как Майк лежал на спине, оперевшись на локти. Он сбито дышал. Думаю, его сердце сделало тысячу кульбитов. Мое, кажется, вообще прекратило биться.       А потом удар. И я в отключке.       Оказалось, что удар был не один. И мне прилетало в таком же большом количестве, что и Бауэрсу. Просто я был так увлечен, что даже не заметил. Не заметил, как Билл и Стэн подрались с Рыгалой Хаггинсом, Виктором Крисом и Патриком Хокстеттером, которые прилетели на помощь «другу», к слову, дружбой это сложно назвать. Не заметил, как Беверли рыдала, наблюдая эту картину, а ее успокаивал сидящий рядом с ней Майк.       Мне так стыдно.       Я помню, как мои друзья еще недели три ходили с синяками и ссадинами. У Билла остался шрам на брови, которую он разбил, когда Крис швырнул его в стол лицом. Стэн отделался парой ушибов и синяком на скуле. У Бев были разбиты коленки. Она тоже пыталась влезть в эту пучину крови и боли, но, боже, как я благодарен, что Майк оттянул ее назад, прижав к себе, пока она билась в истерике.       Я сломал руку. Вот, честно, хоть убей, не помню, как именно. И еще месяц просидел дома под предлогом того, что мне еще «нельзя в школу, Эдвард, ты хочешь себе каких-нибудь осложнений».       Нам сделали серьезный выговор. Да. Отлично. Я теперь, наверно, местный отброс общества.       Думал я.       Но в школу все же вернулся. Все как-то странно на меня смотрели. Девочки улыбались, шептались между собой. Вели себя, как самые настоящие дурочки.       Парни одаривали меня одобрительным взглядом. Кто-то подходил и благодарил, пожимал руку.       Я не вкуривал. Вообще.       Оказалось, что Майк рассказал обо всем директору. Все рассказал. Генри отстранили от учебы до конца этого года. Что означало полную свободу от тирании, дискриминации и насилия. Я стал местным героем, а мое окружение — локальной элитой.

***

      Я ненавидел вспоминать эту ситуацию. Но теперь мне пришлось. По сути, этот Ричард попал в подобную, до боли похожую на мою.       Меня передернуло. Холодная дрожь пробежала по спине, спустилась куда-то вниз. Что-то внутри меня осело.       Тозиер.       Я не просто видел его где-то. Имя уже крутилось у меня на языке. Уверен, что знаю его.       Мне лишь необходимо какое-то количество времени, чтобы вспомнить. И пицца не помешает. И какой-нибудь энергетик. Как-то же нужно сделать так, чтобы времени хватило не только на эту несчастную биологию, но и на проект, от которого зависит моя гребаная аттестация.       Что ж, ночка будет веселой.

***

      Пятница. Наконец-то.       С этими мыслями я открыл глаза, как робот, по будильнику. Ненавижу пятницу лишь по той причине, что сидеть семь уроков, два из которых биология и химия. А так, я любил ее. Нам обычно задавали устный материал, который никогда не был прочитан мной. А потом следовали два прекрасных дня, когда я мог позволить себе валяться с друзьями в своей комнате или в комнате Билла, или же смотреть какой-то фильм в одиночестве, отдыхая от всех и вся.       Подняв свою тушу с кровати, я направился к зеркалу.       Я понятия не имел, зачем оно мне надо. Но это вошло в привычку. Да и сложно проходить мимо неимоверно большого отражения тебя, которое ты видишь день ото дня.       Мне было как-то неловко сначала. Даже жутковато. Зачем моя мать повесила его напротив кровати, я так и не догнал. Я даже вздрочнуть нормально не мог. Повторюсь, мне было крайне неловко.       Подойдя к этой несчастной поверхности, на меня уставился измученный жизнью парень.       Я имел привычку выпивать много воды за день. Поэтому просыпался с таким же опухшим лицом, как и человек, друживший с алкоголем самой крепкой и долговременной дружбой.       Мои волосы непослушно падали мне на лицо. Мама заставляет меня подстричься уже вторую неделю подряд. Возможно, действительно стоит. Но не сегодня.       Я стоял в длинной футболке с Фредди Меркьюри и рассматривал себя.       Я знал, что многим нравлюсь. Знал, что не только девушкам. Это мне вообще не льстило. Я их не понимал.       Беверли постоянно твердила мне, что я человек, цитирую, — «с самой наимилейшей мордашкой», трепала по волосам и за щеки. Потом и Билл подобрал за ней эту привычку.       В последнее время я немного похудел. Просто потому что не успевал даже поесть. Десятый класс вытягивал из меня все соки. Я жил от пятницы до воскресенья, а потом выживал.       Наверно, мне никогда не удастся понять этих людей. Да. Они могут быть до неприличия красивыми. Беверли была одной из таких. Стэна и Билла я тоже находил симпатичными. Майк Хэнлон красив, Бен Хэнском красив, Грета Кин, пусть и сучка, но она тоже красива. Да даже ебанутого, не побоюсь это слова, Бауэрса я находил достаточно красивым. Вот только часть этих людей я знал достаточно хорошо, любил их. Часть ненавидел, потому что те были самым настоящим мусором. Отбросы общества.       Я находился в полном недоумении. Как не знающие меня люди могут пускать свои слюни, говоря о том, какой я «ангел»?!       Иногда я себя просто ненавидел. Ненавидел эти веснушки, свои тупые огромные глаза. Пару раз учительнице по полит. экономике показалось, что я под кайфом из-за темных глаз, радужка которых сливается со зрачком. Ненавидел себя всего. Но иногда мне хотелось встать напротив этого чертового зеркала и передернуть, смотря на свое лицо.       Либо так не только у меня, либо, клянусь, я конченый.

***

      В школу я пришел с опозданием в семь минут. Мама отчитывала меня, потому что нашла под моей кроватью три банки энергетика. «ТЫ ВООБЩЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ЭТО ВРЕДНО ДЛЯ СЕРДЕЧНО-СОСУДИСТОЙ И НЕРВНОЙ СИСТЕМ»       Да, мам, понимаю. Так, может, ты дашь мне спокойно откинуться, чтобы не доживать до понедельника?       Я почти ворвался в кабинет. Было уже бессмысленно спрашивать, могу ли я войти, ибо почти стоял у учительского стола, но я сделал это. — Входи, конечно, Эдвард.       Я был в группе с лингвистическим уклоном. Билл со мной. Беверли сейчас сидела на элективе по финансированию, а Стэнли рисовал свои несчастные гомологи и изомеры на глупой химии. Потом у нас должна быть общая английская литература.       Тело ломит. Я снова буду считать минуты до конца урока, несмотря на то, какую любовь испытываю к французскому языку. Я поспал два часа двадцать две минуты. Не думаю, что Миссис Кин будет против, если я вздремну эти сорок минут сплошного счастья. В конце концов ее урок подарит мне драгоценное время, которое необходимо подростковому организму для здорового и крепкого сна.       Плюхнувшись за последнюю парту, я упал лицом на свои сложенные руки и проснулся, лишь когда Денбро навис надо мной. Даже не заметил, как прозвенел звонок. Весело.