тень прошлого.
28 марта 2020 г., 19:43
Never Be The Same — Camila Cabello.
Мысли в кучу. На часах девять вечера, и я один двигаюсь по темным улицам города. Холодный однако апрель в этом году. Через два месяца лето, а я все еще не снимаю свою весеннюю куртку. На ногах высокие кеды, прикрывающие щиколотку. Свободные штаны цвета охры парят на ветру. И этот ветер с силой дует мне в лицо, как будто так и хочет выдуть все мысли из моей головы. Защита проекта прошла успешно. Даже не потребовалось настаивать на том, что моя работа одна из лучших. «Отлично» мне нарисовали, не глядя. Я вспоминал все. Я помнил его, рылся в голове. Я никогда и не забывал. Просто весь его образ стал настолько мыльным, что даже нельзя было собрать в одного двух этих разных людей. Каждый момент своего детства, связанный с ним. Мне лишь не хватало фото, послужившего тому доказательством. Имя, прилагающееся к нему сделало все за меня. Парня этого я знал очень хорошо. Точнее, не этого, а того. Того мальчика.***
— Эдвард, почему ты не собрал все, что тебе нужно? — мама трясла у меня перед лицом пеналом. Ненавижу школу. Я хотел рисовать для себя, а не для школы. — Соня, ну, где вы? — отец всунул голову обратно в дом. Он не любил ждать, но никогда не злился. Всегда мягок со мной. Я люблю папу. Слишком ли, если скажу, что даже больше, чем маму? По крайней мере мне так казалось. Мама демонстративно встряхнула руками. Ее шарф был завязан не до конца, один конец небрежно волочился в воздухе, задевая ее колено при каждом движении. Взгляд сказал все сам. А я, мальчик шести лет, снизу смотрел на нее. Я так сильно злился на нее. Почему она кричит? Я не хочу идти туда! Папа, не разувшись, прошел в гостинную. Он присел на колени рядом со мной. Мое лицо не переставало быть «надутым» от маминого крика. — Послушай, Эдди, — рука коснулась моей. Потом уже обе поднялись выше и обхватили худые плечи, — почти никто не любит школу. Там все эти маленькие несносные дети бегают по коридорам, грозные учителя заставляют учиться, подавляют твое собственное «я» и притесняют в правах — да. А хулиганы, те, кому, хлебом не корми, дай поглумиться над кем-то, кто, по их мнению, слабее, почти всегда остаются безнаказанными. Это суровая правда сложной жизни. Будь готов к этому с самого детства, друг. Но ты возьмешь себя в руки, соберешь свой портфель, и мы двинемся покорять это отстойное место твоей прекрасной харизмой! Ты меня услышал? Я кивнул. Его речь меня действительно воодушевила, но желание остаться дома все еще присутствовало. — А после мы закажем пиццу. — И картошку фри сверху? — Конечно, мужик. — он положил большую руку мне на голову, растрепав все то, что мама пол часа укладывала. Непослушные кудри были зачесаны набок, волос к волосу. Я так сильно его люблю. Сердце шепнуло мне кинуться ему на шею и с силой заключить в объятиях, передавая любовь. Всю ту, которая только у меня была. Дорога до моего маленького ада, который я был вынужден делить еще с шестьюстами таких же, как я, была коротка. Злополучное место сказало мне привет, как только мама отпустила мою руку, а после запрыгнула в машину к отцу, и они меня бросили, уехав по своим «взрослым» делам. Они меня бросили. Даже пицца того не стоит. Мисс Нил встретила меня у входа, где собирался наш класс. Потом мы шли по длинному коридору. Казалось, он бесконечен. Каждый раз я шел по нему, словно на каторгу. За все пол года, что я посещаю школу, я так и не нашел себе друзей. Мама всегда говорила мне, что я очень талантлив, что очень умен для своих лет. Она даже пыталась отдать меня в какой-то там пансион, но попытка не увенчалась успехом. Папа говорит, что я — это я. И я должен делать так, как считаю нужным, если это касается исключительно меня и не затрагивает чьи-то права за исключением моих. А я считал себя самым обычным ребенком. Но взаимодействовать с другими, такими же как я, мне не хотелось. До этого момента. — Ты чего такой молчаливый? — ко мне подсел какой-то мальчик. У него на зубах блестели брекеты, а он сам был одет в какую-то дурацкую зеленую рубашку и короткие шорты. Это позволило мне увидеть его колени, судя по всему разбитые, на них были странные пластыри со зверятами. Мама тоже покупала мне такие. Вот только еще год назад перестала. Большие очки спускались ему на нос. Он выглядел крайне нелепо. — А тебе что до этого? — я смутился. Еще секунду назад с любопытством одаривал его взглядом, но сейчас глаза забегали и опустились на парту. Мальчик закинул свой большой рюкзак рядом с моим лицом. Неожиданность накинула на меня свою тень. Я вздрогнул от такого грохота. — Что ты творишь?! — Я Ричи Тозиер! Он проигнорировал меня. Он меня бесит. Мне не нравится его глупая рубашка. — Я и не спрашивал, — мне и не нужны были новые знакомства. Я как-то планировал провести остаток своих дней в этом месте в полном одиночестве. — Теперь понятно, почему с тобой никто не дружит, — кудрявый упал на свободный стул, — но, так и быть, я сделаю тебе одолжение. Что он несет вообще? Мои ноздри надулись, и я задержал дыхание, дабы не сболтнуть чего лишнего. Почему этот нахал посягает на мое личное пространство?! — Эдвард, — процедил я, — Эдвард Каспбрак. — Эдс, значит, заметано! — его руки активно поползли в рюкзак, начали быстро перебирать весь хлам, лежащий там. Краем глаза я заметил комикс «Что если?» Человека-паука. Я всегда мечтал почитать. Он был новый, совсем недавно вышедший. Еще мне хотелось нарисовать свою серию комиксов. Ладно, возможно, совсем чуть-чуть, эта деталь меня заинтересовала. В конце концов он достал из рюкзака большой сэндвич. — Угощайся, Эдс. — Не называй меня так.***
Еще полтора года назад я и подумать не мог, что этот мальчик станет моим лучшим другом. С Ричи было весело. Он хоть и дурак, но отличный друг. Мне пришлось смириться с его глупыми рубашками, а однажды даже надеть одну из них. От безысходности, конечно. — Что это за глупость? — Это не глупость, а моя любимая рубашка, мистер Кей! Давайте, надевайте. — Да не надену я! Ее словно единороги обблевали! — Потому что у кого-то рот дырявый! Надо было нормально есть, а не обляпываться в мороженном. На днях у меня день рождения. И на него я хотел позвать лишь его. Хотел или больше некого было? Мы могли оставаться друг у друга на ночь и не спать на протяжении всех 24 часов, потому что были увлечены комиксами. Но чаще он оставался у меня. Он приглашал меня исключительно тогда, когда его отца не было дома. Еще он постоянно слушал Queen. Позже и я втянулся, но все же отдавал свое предпочтение The Beatles. Мы постоянно спорили, кто лучше. И это звучало еще тупее, чем выглядели его рубашки. Я был в самом настоящем предвкушении праздника. Уже через два дня. Я знал, что подарит мне отец. Он не умел делать сюрпризы. Совсем не умел. Я всегда мечтал о чем-то таком, что имело за собой историю. Мечтал о том, чтобы это что-то оказалось у меня в руках и так же пронесло историю за собой. Я так мечтал о печатной машинке. Мама говорила, что она мне ни к чему, что мне надо думать о том, что мне действительно необходимо. Но однажды отец тихо наклонился к моему уху и произнес: «Только если напишешь свою историю». Мурашки пробежали по всему телу. Телефон на первом этаже все не мог успокоиться. Мама хлопотала на кухне, изредка бросая в сторону свое «сейчас — сейчас». Словно звонки от этого прекратятся. И вот через минуту она, вытирая руки о фартук, вышла в гостинную. Зажала телефон между плечом и ухом. — Да? Я слышал, как она чрезмерно молчит. Иногда отвечая то «да», то «нет». Это сильно напрягало. Когда она вбежала в мою комнату, на ее лице читалось беспокойство. Такой я не видел ее еще никогда. Она быстро начала скидывать все необходимое ей в миниатюрный клатч. — Мам? — она все кружилась по комнате в поисках какой-то вещи. Мои слова пропускались мимо ушей, — Мам, все хорошо? Ты куда? — Эдди, сынок, я скоро буду. — чуть ли не психуя, вырвалось через ее натянутую улыбку. Я видел боль. Я не понимал, что происходит, но все внутри сжалось. Стиснулось куда-то вниз. Я испытал самый настоящий страх. Дверь хлопнула. Я остался один.***
На часах пробило пол девятого вечера, когда мама вернулась домой. Это была не мама. Женщина, вернувшаяся откуда-то извне была пустой. Глаза — ничего не отражающими. Она опустилась на диван, стягивая с себя легкий кардиган. Я уже переоделся в пижаму и устроился на кровати, но прискакал вниз, когда услышал открывающуюся дверь. Но где отец? Я услышал всхлип. А потом еще один. И еще. Моя мать разрыдалась. Я чувствовал нестерпимую боль. На секунду мне показалось, что меня вывернули достали все мое содержимое и проделали первую операцию снова. Ноги сами пошли к дивану. Я прижался к ней со спины. Нежные ее руки стали грубее. Она словно лет на десять постарела. — Эдди, сынок, — только и смогла промолвить мама. И я почему-то все понял. Мой детский мозг как-то сам обработал всю ситуацию. Но я по-прежнему отгонял от себя отвратительные мысли. — Мам? — Мне так жаль, родной, — слезы снова вырвались из нее, — мне жаль… Меня обдало жаром. Бросило в пот. Мысли растворились где-то далеко внутри. Я не хотел плакать. Лишь почувствовал, как соленые слезы оставляют горячий след на моих щеках. Ни одна мимическая мышца не дрогнула. — Что произошло? — проглотил я последнюю букву, прошептав ее. — Авария, милый, — больше я ничего не спросил. На сегодня было достаточно боли. Я поднялся к себе в комнату лишь в четыре утра, когда мама уснула в моих объятиях, а после проплакал всю ночь. На следующий день я пропустил школу. Я знаю, он бы не хотел этого, но мне совсем не удалось поспать. Мы с мамой отправились по каким-то делам сутра. Всего процесса я не понимал. Но время пролетело очень быстро. А потом вся моя жизнь покатилась по длинной горке с трамплинами, я в ней сделал несколько переворотов.***
Дверь сама захлопнулась за мной, тяжелый груз упал с моих плеч. И только сейчас я заметил, что шел с расстегнутым рюкзаком всю дорогу. Кисти, которые я просто засунул в большой карман, вывалились наружу. На улице мне было очень даже не холодно, но зайдя домой, я ощутил весь контраст температур и продрог уже от тепла. Мои пальцы выглядели так, словно я снова раскрасил лицо Генри, но на деле они просто окоченели от холода. Мама смотрела свой сериал, иногда пуская короткие смешки. Она знала, во сколько я приходил, поэтому тупых вопросов, которые обычно любят задавать родители, не последовало. Ну, вы знаете: «Ты дома?», когда ты кричишь из коридора им о том, что пришел, «Ты был в ванной?», когда ты выходишь с мокрой головой из нее, «Ты что, посуду моешь?», когда ты держишь в руках губку, намыленную средством. Иногда мне кажется, что я совсем не тот ребенок, который нужен моей маме, что приношу ей одни разочарования. Искренне не понимаю, почему она все еще вкладывает в меня все, что только можно. Ну, и она не идеальна. А кто идеален вообще? Она лишь вскинула на меня короткий взгляд, а после отвернулась к своим «Королевам крика», обращаясь ко мне. — Кушать будешь? Там сырники на столе. — Не, не голодный, — я прошел мимо. — Как проект? — она теребила цепочку у себя на шее. Ее маникюр снова поменялся, я обратил на это внимание, потому что еще вчера она жаловалась на то, какие позорные ногти делает миссис Хильген, на что мне было как-то все равно. Но сейчас я вспомнил это. — Отлично. — Молодец, Эдди. Поднявшись наверх, уставший я уставился на себя через зеркало. Что ты за человек такой? Порой я совсем себя не знаю, в плане, не понимаю, что делаю или что говорю. Не понимаю, что чувствую. Думаю, мне все же стоит взять небольшой отдых, пока я совсем не откинулся перед каникулами. Так ведь и помереть можно, живя на одних энергетиках. Но времени на еду у меня не было. Единственное, что сейчас было необходимо, — сон. А перед ним ванна. И я направился смывать с себя все дерьмо, произошедшее за день.***
Я с радостью могу сказать, что мои выходные прошли идеально. В субботу ко мне завалился Стэн со своей несчастной химией, но мне удалось раскрутить его на просмотр фильма, так что про этот глупый предмет он забыл. Вечером подтянулись Бев и Билл, который притащил своего младшего брата. Он до безумия хороший ребенок. Всегда с нами на одной волне. Но, как не странно, Билл шипит на меня, когда я выражаюсь при нем, или же демонстративно и напорно смотрит на Беверли, которая рефлекторно достает сигарету. Мы просидели за комиксами, смеялись так, что мама раз семь заходила и говорила быть потише. Просто проводили время вместе. Часто я думал, почему мы все еще не надоели друг другу. Боялся, что они не чувствуют того же, что и я. Но с каждым днем все больше убеждался, они любят меня так сильно, как только можно любить. А я их. Мы не говорим об этом. Но я точно об этом знаю. Воскресенье я провел с мамой. Давно у нас не было таких душевных разговоров. Я спрашивал у нее о жизни в Нью-Йорке. Она даже пару раз упомянула отца, но в основном говорила о своем юношестве. В свое время этот город осточертел для нее, и она решила, что мы должны сменить обстановку, чтобы ничего не напоминало мне о моем детстве, которое бы ассоциировалось у меня со смертью отца. Смертью в этом городе. Не до конца я понимал ее в тот момент, но она не скрывала от меня ничего. Говорила все, что может сказать. Я же поделился своими провалами в области естественных наук. «Ты весь в отца, Эдди». Она улыбалась. И я знал, что ей нужна моя поддержка. Мы вместе приготовили черничный пирог, который я обожал. Я и забыл этот чудесный запах. Раньше она всегда пекла его по утрам. Чтобы забыться, уходила в домашние обязанности. В какой-то момент она превратилась в типичную домохозяйку. Прибавила немного в весе, стала совсем, казалось, неуверенной в себе. Я видел, как моя мама гаснет на глазах. Она — женщина часто утрирующая и иронизирующая, но в этот момент ее жизни эти качества переросли во что-то невыносимое. Я часто думал, что она ненавидит себя. А потом что-то в ее жизни перевернулось, она начала заниматься спортом, вовлекла в это меня. Совсем забыла о пирогах и была помешана на своих диетах. Тогда я совсем потерял связь с ней. Но теперь я видел ее. Я так скучал. Я не видел ее с того дня, когда дверь холодным хлопком закрылась в нашем доме. На пороге появилась опустошенная после смерти мужа женщина. И вот она прежняя рядом. Я могу слышать ее шутки, ее привычный драматизм в голосе. В тот день я почувствовал, что причины были во мне. Мне всего лишь нужно было быть рядом. Быть ее опорой. А что делал я? Отвергал каждое ее действие. Делал так, что ей было больно, думая лишь о себе. Я поклялся, что не сделаю этого снова. Я поклялся. И вот, я стою в школьном коридоре. Счастливый и выспавшийся. Даже понедельник не стал для меня очередным разочарованием. В рюкзаке у меня кусок вчерашнего пирога и записка, которую мама оставила сутра: Удачи в школе, родной! Вдруг тяжелая ладонь обжигает мне плечо. Только не это. Но стоит мне обернуться, я вижу лицо Майка. — Каспбрак, выручай. Он глубоко смотрит мне в глаза и моргает быстро, тяжело при этом дыша. — Что такое? — Нужен еще один игрок… Будешь играть за первую сборную!
