пощечина твоему успеху.

Save Me — XXXTENTACION.

      Чья-то рука ложится мне на солнечное сплетение. Дыхание спирает. Оклемавшись, я понимаю, что на моем паху женская нога. Оборачиваясь, вижу лицо Греты. Она подмяла под себя одеяло, раскутав меня. Все мое лицо в ее волосах, а в шею ударяет ее дыхание с запахом наисильнейшего перегара.       Я скидываю ее с себя, пытаясь приподняться, но голова настолько сильно трещит, так что тут же опускаюсь на подушку. Где мои вещи?       Я с новыми силами приподнимаюсь, окидываю взглядом Кин. На ней тоже нет ни единого элемента одежды. Она все еще мирно посапывает, но теперь уже в подушку.       Единственное, что я помню, — это как ворвался в комнату и взял ее до неприличия жадно и жестко. Все остальное вылетает из головы. За исключением еще кое-чего. Что я вчера пытался сделать с Эдди?       В голове мелькают какие-то странные флешбеки из ванной. А потом я под натиском произошедшего трахаюсь с Гретой. Движения рваные. Помню свою руку на ее голове, как накручивал волосы на свое запястье и задавал темп. Потом помню, как она выгибает свою спину, я резко двигаюсь, даже не целую ее, чтобы она доверилась мне, никаких косаний, за исключение проникновения. Черт…       Мои мысли лишь о том, как бы поскорее избавиться от неприятного ощущения внутри себя. И дело сейчас вовсе не в чувствах. Я срываюсь с кровати, мне уже глубоко похер на головную боль, бегу в уборную. И меня тошнит. Я выблевываю весь выпитый алкоголь. Мне казалось, что я выпил не так много, но почему-то рвотные позывы не прекращаются. Я отстраняюсь от своего унитаза и, не глядя, смываю все.       Мои ладони еще долго находятся на глазах, доступ к свету которым я хочу перекрыть. Но потом я встаю, преодолевая тошноту и треск моей черепной коробки. Мозги кипят. Я влезаю в ванную и включаю ледяную воду самым сильными напором. Капли падают мне на голову, надеюсь, они отобьют последние мои воспоминания.

***

— Ох, Ричи, — Грета лежит на кровати, укрывшись, когда я возвращаюсь из душа, — я проснулась, а тебя нет рядом, мне было так одиноко.       Я стою в одних только трусах, пытаясь не смотреть в ее сторону. — Ты не рад? Тебе не понравилось?       Я все же рискую и направляюсь к кровати, присаживаясь на ее край. Она тут же подползает ко мне, обхватывая шею, целуя ее. Спутанные волосы щекочут мне линию челюстной кости, от чего я одергиваюсь. — Мне понравилось, — я стараюсь улыбнуться, но это выходит плохо, — так же, как и в прошлый раз.       Она улыбается в ответ, ее ногти с ярким маникюром водят по моей щеке. Еще сильнее зарывается куда-то в мою шею. — Ты вчера был такой властный, — Грета тянется к моим губам, но я отворачиваюсь. Я не хочу ощущать ее губы. Я хочу другие. Боже, нет. Нет, нет, нет. Я вспоминаю, как почти поцеловал Эдди. Как он дышал мне в губы, как его лоб был прислонен к моему, и как мы не отстранялись друг от друга. Дерьмо. — Интересно, что тебя так завело? — она касается пальчиком моего плеча, спускаясь ниже, провокационно улыбаясь. Ее глаза следят за движениями собственного запястья. Я молчу. — Ричи?       А что мне сказать? Да, Грета. Кое-что действительно завело меня. Понимаешь, когда мы трахались, я представлял не тебя. Так, немного другого человека. Немного парня. Немного своего друга детства. Так что ли?! — Я просто увидел тебя, и мне крышу снесло, — я окинул ее тупым взглядом со своей самонадеянной улыбкой, но потом вернулся к разглядыванию определенной точки, которую выбрал себе где-то рядом с дверным проемом. Я смотрел туда, в голове рассуждая совсем о другом.       Грета свела свои густые брови, останавливая взгляд на моем лице. Ее рука потянулась к моим волосам. Я ненавижу, когда мои волосы кто-то трогает.       Вдруг дверь в комнату распахивается. Кин резко прикрывается и испуганно смотрит на мужской силуэт в проеме. — Оу, черт, — отец тут же отворачивается, — извините, Ричи, можно тебя, — он еще немного смотрит кротким взглядом в пол, краем глаза ловит меня, — на секундочку, кхм?       Я проклинаю его, но в то же время сто раз безумно благодарен, потому что сколько бы еще длилось это неловкое присутствие меня в комнате, в которой теперь, кажется, господствует Грета со своими влюбленными глазами и обнаженным телом.       Я закрываю дверь и, все так же в одних трусах, выхожу следом за отцом. Радость переполняет меня, потому что я более не чувствую пальцы Греты на себе, нет ощущения того, что я в чьих-то руках. — Ричи, что это за срач внизу? — он приехал с ночной смены и еще не успел переодеться. Его рубашка закатана в рукавах. Хотя я знаю, какие у него там ночные смены. Шлюхи и коньяк с его «коллегами». И ради этого он бросил меня и маму. Ненавижу его. — Срач? Так, творческий беспорядок, — я невозмутим. Он расплывается в моих глазах, поскольку я фактически слеп. Трудно живется со зрением в минус четыре. — Ричард! — его голос тяжелым басом разносится по коридору. — Хуичард! — я вскидываю руки, хочу сложить их в карманы, вспоминаю, что на мне одно только нижнее белье, — Тебя два дня не было, а ты еще будешь мне претензии предъявлять? Скажи это своим сукам, которые не удовлетворяют тебя настолько, что ты приходишь и срываешься на мне...       Я не успеваю договорить предложение, стискивая зубы, как моя щека уже пылает от его пощечины. Я с ненавистью прикладываю к этому месту ладонь и прожигаю его взглядом. Я смотрю на него, как на своего врага. В прочем, так и есть. Ненавижу больше всего то, что похож на него. Чертовски ненавижу, что мать постоянно говорит, что я такой же, как и он. И самое отстойное, что это правда. — Если ты еще раз, еще один чертов раз скажешь мне что-нибудь, касаемо моей жизни, — он сжимает мое плечо так, что там скорее всего будет синяк или даже какая-нибудь гематома похуже, — я клянусь, Ричи, ты вылетишь из моего дома! — О, как мило, и куда же ты меня отправишь? В Нью-Йорк, домой, к моим друзьям и маме? Вот это наказание! — Ты тут только потому что мама попросила, ты вытрепал ей все нервы, из-за тебя у нее начались проблемы со здоровьем. — Да? А мне казалось, это ты бросил нас, свалив в эту дыру.       Он — практически мое отражение. Я бросаю взгляд на его сжатые кулаки. А потом ловлю себя на мысли, что мои сжаты так же. По этой причине мгновенно расслабляю их, дабы избавиться от поганого клеше в лице моего отца. Я готов размазать ему это лицо. — Я все сказал, Ричи, — он разворачивается, — и прибери здесь все, пока я окончательно не пришел в бешенство.       Я еще немного спускаю пар, а потом с криком ударяю по стене кулаком. Лучше испытывать боль, чем ненависть, хотя моя никуда не делась.

***

      Я губами касаюсь его губ. Чувствую этот запах, запах его парфюма. И, кажется, время замирает. Я дышу, и нет моего дыхания, оно общее. У нас на двоих с ним одно дыхание. Одна затуманенная комната, а столько всего. Все, что есть в этом мире и ничего одновременно. Сердце бьется в такт его. Оно бьется со звуком, таким, что вместо удара слышно Ри-чи, Ри-чи… — Эдди! — Беверли машет своей рукой перед моим лицом, — Эдди, черт тебя побери! — А… — я возвращаюсь в реальность, отстраняясь от своих воспоминаний. Вместо Ричи передо мной сидит Беверли. Она негодует, потому что всю ночь не спала. Мне и вправду не стоило идти туда. — Эдди, прости, что ворвалась к тебе, ты, видимо, еще не проснулся, но эта ночь и так была слишком мучительной, а теперь, — она протягивает мне в руки кружку, в которую закинула шипучую таблетку аспирина, — может, расскажешь, какого хрена это было?       Я далек от того, чтобы идти с кем-то на контакт сейчас. Она настырно продолжает мне впаривать воду, в которой уже во всю расщепляется лекарство, я вспоминаю, как вчера я нырнул в бассейн и вокруг меня были такие же пузырьки. Я беру кружку из ее аккуратных рук, которые она всегда мажет кремом с алоэ, и чувствую приятный холодок кончиками пальцев, который исходит от прохладной воды. У Ричи такие же холодные руки. Черт возьми! Хватит об этом…       Я прислоняюсь губами к кружке, делая глоток. Горло немного болит, лишь бы не ангина, боже упаси. Мелкие пузырьки схлопываются у меня на языке, жидкость протекает в горло. Сушняк сходит на нет. — Я не знаю, Бев… — Я знаю, ты, никому не сказав, поперся на глупую вечеринку у Ричи дома. Для чего? — она вскидывает бровь, я вижу, что она уложена гелем, и когда мимическая мышца двигается, волоски расходятся, принимая свое естественное положение, — Ты не натворил каких-то глупостей? — Я… Нет. Точнее, немного, — я жмурюсь, ожидая того, что она вспыхнет, но, судя по всему, она входит в мое положение. — И как, скажи на милость, ты убил свой телефон? — она трясет им у меня перед лицом. — Он вроде живой, — я вытягиваю же его из ее рук. Еще раз проверяю, реагирует ли он. За ночь он полностью просох, даже ни капли не пострадал, надо же. Хотел бы я такие нервы, в ходе последних событий… — Билл и Стэн в курсе? — Что? Нет, конечно… — А ты тогда как узнала? — я, наконец, допиваю остатки аспириновой воды, жмуря нос. Я протягиваю кружку обратно Беверли, а она чуть отстраняется назад, ставя ее на мою тумбочку. — Джейн Остин спросила, почему меня нет на грандиозной вечеринке, а мой дружок плавает в бассейне в одежде.       Я пожимаю плечами, поднимая чуть ли не до самого роста волос свою правую бровь. Ну, ясно. Ох уж эта Джейн. — Понятно. — Что ты хотел сделать, Каспбрак, говори сейчас же. — Да ничего такого, просто… Просто немного подразнил его своим присутствием, ты же знаешь, как Ричи бесится, когда у него забирают его внимание. — Ну и доиграешься же ты, Эдди, — она сжимает губы и мотает головой, — так, а теперь иди в душ, видеть тебя такого помятого не могу. И пижаму в стирку брось, а то ночью ты, кажется, немного не туда наблевал.       Я в действительности оглядел воротник своей ночной рубашки. Часть ее была в каком-то дерьме, в прямом смысле этого слова. Беверли пришла ко мне еще в четыре утра, и пока она орудовала на моей кухне, варила мне бульоны, а потом искала тазик, я пытался оклематься. Но не физически, а морально. Мне по-прежнему не давала покоя одна очень важнейшая деталь. Я чуть не поцеловал Ричи Тозиера.

***

      Так. Ладно. Как там говорила мама? Взбить белок, добавить сахар и… А что дальше? Аааа!!! Надо было попросить Бев остаться и помочь с этими глупыми панкейками. До приезда матери максимум два часа, а я даже не знаю, чем ее встречать. В конце концов, пока ее не было, я прожил на одной только пицце. Если повезет, готовила Беверли. А теперь она усвистала домой сразу же, как я «встал на ноги».       Я все же решаю открыть интернет и взглянуть на рецепт. Это, конечно, не мамин, но за то я впервые приготовлю что-то сам. Единственное, что у меня выходит хорошо, — это какао. И то, только потому что Марш отпаивала меня им все мое детство. Ага, а что-то посерьезней не могла научить меня готовить? На одном какао как-то особо не протянешь.       Я достаю муку, как указано в рецепте, только начинаю следовать ему, как по всему первому этажу слышится назойливый птичий свист. Пора сменить этот глупый звонок, действует на нервы. Я очень надеюсь, что это не мама, потому что если да, то это очень и очень плохо.       Мои руки в муке, как и я весь. Нос тоже. На фартуке, пояс которого мне пришлось два раза обвязать вокруг торса, уже какие-то непонятные белые пятна от яиц, разлетавшихся по всей комнате во время их взбития. Я мысленно с головы до ног не самыми приятными словами покрываю того, кто стоит за дверью. Это не может быть мама, ее самолет прилетает в 6, а сейчас пол шестого, плюс время на дорогу от аэропорта.       Звонок все настырно продолжает бить по барабанным перепонкам. — Да иду я, иду, боже, — я вытираю руки о фартук, возмущаясь, вспоминая самые нехорошие слова, — ну, кто там? — я открываю дверь. — Ой, я видимо невовремя… — Ричи? — я отхожу в сторону, как делаю это обычно. Что… Что ему надо? — Ты чего тут? Как ты мой адрес, черт возьми, узнал? — Скажи спасибо своей привлекательной подружке. — Бев… — я прикрываю глаза, вспоминая о том, как недавно она от меня ушла, а уже успела каким-то образом пересечься с Ричи или, возможно, списаться и доложить о моем местонахождении. Серьезно? Как она вообще сказала ему? Да ей поверить в то, что он меня убьет и в лесу закопает, проще, нежели отправить его прямиком ко мне в дом. — Именно, — он осматривает мою прихожую, — что, даже не впустишь? А я вот очень гостеприимен, между прочим. — Ой, прости, входи, конечно, — я впускаю его внутрь, а дальше закрываю дверь. По спине бегают мурашки. Я вмиг замерз и так же быстро согрелся.       Ричи безалаберно скинул с себя кроссовки, сняв один одной ногой, а другой — второй. Он прошел вглубь кухни. Я почему-то замер у себя в прихожей в оцепенении. Он ничего не помнит? Снова? Я хочу расслабиться, сделать вид, что ничего не было, но комок отчаяния подступает к горлу и давит, давит, давит. Я хочу захлебнуться в слезах, но даже сил нет на то, чтобы выплескивать эмоции. — Так, зачем ты пришел? — я ступаю одной ногой как-то слишком неуверенно, будто боюсь, что пол провалится подо мной, но, убедившись, что это не так, все же, делаю следующие шаги. И каждый из них дается слишком тяжело, настолько, что, кажется, все силы покинули меня в один момент. — Я за вещами своими, — он вскинул голову, осматривая каждый угол моей гостинной, соединенной с кухней барной стойкой, за которую он и уселся. Его пальцы быстро застучали по столешнице. Эти удары звучали, как музыка. Он отбивал какой-то бит. Бит из «Wе will rock u». — А, подождешь минутку, я занят немного, — я закусил губу, он останется? Я даже сам не знаю, хочу ли я этого. — Да вообще без проблем.       Я возвращаюсь к своему занятию.       Начнем сначала. Взбить белок. Я беру чистую посуду, и разбиваю туда два яйца. Достаю миксер. Я включаю на минимальную скорость, совершенно не обращаю внимание на Ричи. Точнее, делаю вид, что не обращаю. Боковым зрением я вижу, как он улыбается, закинув ногу на ногу. Рукой он подпер подбородок. Потом он опускается на стол и, как щенок, смотрит исподлобья. Мне показалось, что стало совсем жарко. Еще и белки эти гребаные не взбиваются. Черт. Выгляжу, как придурок. — Лучше всего взбивать в сухой посуде, — вдруг добавляет он, — и лимонную кислоту добавить надо, а вообще, в идеале, стеклянную миску нужно предварительно убрать в холодильник минут на десять.       Он вскакивает с места.       Пф, сам разберусь как-нибудь. По мере его приближения мышцы начинает сводить, я уже не в силах пошевелить хоть какой-то своей частью тела. Вчера я был пьян. Сейчас я абсолютно трезвый и крайне неуверенный в себе. Что произошло? В какой момент мое тело начало так реагировать на него? Мы, блин, под одним одеялом спали раньше.       Он встал почти вплотную сзади. Что он делает? Мои пальцы трясутся, а я, как полный придурок, продолжаю смотреть в миску с не взбиваемыми яйцами. Мне пора бы уже отрастить свои. Я совершенно потерянными движениями вожу миксером покругу, пока его рука не оказывается сверху моей. — Смотри, ты включил на самую маленькую, может, еще бы вручную венчиком взбивал? — его пальцы переключают скорость, с этим мое сердце колотится быстрее. Я слишком странно дышу. Это не астма. Это, мать вашу, Ричи. Гребаный Тозиер упирается своим телом в мое со спины. Это как вообще? Миксер шумит громче, и оборот становится быстрее. — Я понял, — он наклоняется вперед, свешивая голову через одно мое плечо, я еще раз повторяю, потому что осознаю, что он не расслышал, — я говорю, понял.       Ричи удовлетворенно кивает. Я же сказал, что уже понял. Почему он все еще стоит сзади? Он увлеченно смотрит за поднимающейся пеной, а я смотрю на его профиль, повернув голову почти на девяносто градусов. Это уже даже не выглядит странным на контрасте с тем, как близко ко мне Ричи. Он воспринимает это, как должное. Он специально? Издевается надо мной.       И я уже не слышу шума, который издает миксер. Я вижу только лицо Ричи. Я вижу, как его ресницы практически порхают. Он редко моргает. Его челюсть напряжена, но брови абсолютно расслаблены. Он сдувает одну свою настырную кудряшку наверх, а она все равно возвращается. И еще раз. И еще. Я вижу это, а потом рука сама тянется. И пока правая на миксере, а поверх нее ледяная ладонь Ричи, я указательным и средним пальцами левой откидываю эту прядь куда-то назад. Губы Ричи трогают в улыбке, но он продолжает заниматься своим делом, в котором я уже не принимаю никакого участия.       Шум гаснет. И вдруг диаметрально противоположная этому шуму тишина одергивает меня. Ричи стряхивает венчики миксера. — Так, теперь всыпай сахар.       Я судорожно киваю. Он сейчас на полном серьезе просто говорит мне, как готовить дурацкие панкейки? И все? Тем не менее, я слушаюсь. Добавляю сахар строго по рецепту. — Ты хочешь умереть от сахарного диабета? — Во-первых, это для моей мамы, а во-вторых, что? — Три стакана? Ты убить ее хочешь? — он одергивает у меня третий стакан сахара, который я хочу добавить. Он сейчас как тот чувак из «Адской кухни» выглядит. Как же его? А, Гордон Рамзи, вспомнил. — Ты что, самый умный? Откуда ты этого понахватался вообще? — почему-то на язвительный комментарий мне хватает смелости, я надуваю ноздри и пластично выгибаю брови, сводя их друг с другом. — Да дураку понятно, что это лошадиная доза! — Лошадиная доза — это тот пакет с травой у Эда Коркорана, — выкидываю я, и Ричи смеется. Я тоже перехватываю этот смех. Напряжение улетучивается. — Так ты, Эдвард, знаток в наркотиках. — Неправда, — и тут в голове витают воспоминания о моем покуривании со Стэном. Я редко курил. И это было всего четыре раза. Но почти всегда со Стэном, потому что он всегда знает, где достать, но почти никогда этим не пользуется.       Ричи пожимает плечами. Кажется, он совсем опустил эту тему и вернулся к тому, с чего начал. Прошелся вперед, за мукой. Молча начал всыпать ее в отдельную тарелку через сито, а потом туда просеял разрыхлитель и ванилин. Бессмысленная фигня. Какая вообще разница? Все равно все потом в одну жижу превратится! Я параллельно этому начал вмешивать сахар в устойчивые пики в моей миске. — А если серьезно, откуда ты все это знаешь?       Я бросаю короткий взгляд на Ричи. Он по-прежнему невозмутим, и непонятно, какие эмоции испытывает. Он поджимает губы, синхронно с этим поднимает идеальные брови. Нет у меня больше слов, кроме как «идеальный». Если бы у меня была своя эстетика, она бы выглядела именно так. Ричи Тозиер — до жопы красивый придурок. — Мы часто готовили с мамой. — И все? Нет никакой предыстории или там, не знаю, — я поднимаю глаза, рассуждая всем своим видом, я случайно вскидываю руку, забывая о наличии венчика в ней. — Неа, мне нравится жить и знать, что в один прекрасный день я не помру с голода, — он стреляет глазами в мою сторону, делая акцент на «Я». Я характерно для его напыщенности закатываю глаза. Что ж, от скромности он, определенно, не умрет…       Я еще какое-то время комкаюсь. Сахар сто раз успел раствориться, а я все мешаю эту бодягу. Не знаю, что мной движет, но я решаюсь. — Ричи, я хочу задать тебе вопрос…       Он замирает. Его рука останавливается и больше не смешивает сухие продукты. Он моргает какое-то время просто так, без надобности. А потом отмирает. Его движения остаются таким же монотонными, но с каждым оборотом замедляются. — Да, Эдди? — В общем, эээ, нужна ли соль? — не вышло. — Щепотку, — он сглатывает. Я располагающе киваю, мои руки предательски трясутся. Я вроде не такой алкоголик, чтобы так себя ощущать после выпитого, тем более на следующий день.       Одаривая его неуместной и глупой улыбкой, на которую он бросает эфемерный взгляд, я тянусь за солью.       Мои руки дергаются настолько сильно, что я роняю солонку на пол. — У тебя руки вообще из того места растут, — он наклонятся за солью, которая катится к его ногам. Но я тоже тянусь за ней. Что за список стереотипных ситуаций? Я ведь видел, что Ричи тянется к ней первее… А он видел, что я тоже хочу поднять ее.       Моя рука задевает его. Я оставляю на его тыльной стороне ладони полоску из муки. Веду пальцем по свеже разбитым костяшкам. Он замирает, вся его робость снова появляется. Снова взгляд становится по-детски наивным. Я думаю, что с него достаточно, что можно отодвинуть руку, но он касается меня пальцем. Сердце останавливается. Я должен отдышаться, но воздух не поступает, в нем витает мука. — Ты хотел задать другой вопрос, не так ли? — и все мое лицо вспыхивает. Я покрываюсь багровыми пятнами от щек до ушей. Почему так только когда он рядом?       Он поднимает черные глаза на меня. Такие, что я не вижу ничего в них. Они переливаются с долей пылкости, отдавая какой-то кофейный оттенок. Глаза — зеркало души, а его душа, будто бы закрыта. Я киваю. Мы синхронно встаем. Думается, что мы теперь все делаем идентично, потому что мое тело подстраивается под его. — Ричи, — я веду рукой по барной стойке, присаживаясь на стул, он следует за мной попятам, — ты помнишь, что произошло ночью?       Он сглатывает. — Об этом я и сам хотел поговорить. — Ричи, я… — мне до боли в сердце хочется вставить свою реплику, которую я буквально со вчерашнего дня прокручиваю в голове. «Что между нами? Ты помнишь меня? Ты должен вспомнить». Но даже такой приятный голос, как его, способен говорить неприятные вещи. — Я понимаю, это все алкоголь, мы не должны были, ты же знаешь, как это бывает. Попробовали — не понравилось. Ну так…       Все внутри меня рушится. Каждый нейрон отмирает. Я зависаю на одной точке. Зацикливаюсь, и эта фраза крутится и крутится на одном месте. «Попробовали — не понравилось». Я понимаю, что глаза предательски начинает прожигать. Ричи что-то говорит, пытаясь развеять обстановку. Не понравилось?       Он все жестикулирует, все пускает какие-то глупые смешки. Я чувствую, как начинаю падать и падать. Мысли накрывают, а опору под собой все не чувствую.       Я не могу так больше. Это последний шанс, последняя возможность. Я просто вскидываю взгляд на недоумевающего Ричи и обхватываю ладонями его щеки. Меня бесит это, я хочу показать ему, что нет, ему понравилось!       Я видел его вчера, там, в ванной! Он сам прижался ко мне, не дал уйти сразу. Он сам притянул меня к себе, сам уперся в мой лоб, словно просил не покидать его, и я остался. Это он подарил мне прекрасные ощущения, и сам же от этих ощущений томно выдыхал мне в губы.       Я не хочу больше бояться. Я хочу пробовать что-то в этой жизни. Я хочу чувствовать, понимать, что это такое.       Я притягиваю его лицо и свожу его губы со своими. Он поддается. Сразу же поддается. Его губы на моих. Я не могу теперь представить, какой будет моя жизнь без этих губ. Он прижимается сильнее, дышит через нос. Его руки на моей шее. Я хочу, чтобы они всегда были там. Ричард Тозиер, воспринимай это как хочешь, но я выиграл.       Я не могу насладиться этим моментом до конца. Все, что разрушилось, моментально принимает былой вид. Я отстраняюсь. Ладошки Ричи отходят от моей шеи, оставляя влажные следы. Он недоумевает. Ему страшно, и он растерян. Я тоже. Коленки до безумия дрожат, если я встану на ноги, то тут же упаду, клянусь в этом. Но через какое-то время осознания, он прижимает меня к себе.       Я ощущаю его сердцебиение. Он просто обнимает меня, прижавшись носом к моей шее. Он вдыхает мой запах, я чувствую, как он вдыхает меня. От этого голова идет кругом, а все остальное идет нахер.       Тепло разливается по моему телу. Теперь я веду. — Так, что ты там говорил о «не понравилось»?