пощечина твоему успеху.

Love Of My Life — Queen.

      Комната погружается в легкий полумрак. Мои руки обхватывают его ребра, пока он правой рукой перебирает мои волосы. Я вслушиваюсь в то, как бьется его сердце, пока моя голова на его груди. К черту панкейки. К черту все внешние факторы. Я хочу лежать и обнимать Ричи. Все, что делает меня счастливым сейчас, случается со мной. Я просто чувствую его запах. Я слышу его сопение носом, а у самого дыхание сводится к благополучному концу, потому что теперь оно мне не нужно. Ричи — теперь мой воздух.       Мы лежим уже минут двадцать в моей комнате, а такое чувство, что всю жизнь. Когда я взял его за руку, чтобы привести сюда, он так испугано смотрел. А теперь он спокойно лежит на моей кровати. Как десять лет назад. — Почему ты сделал это тогда? В ванной? — наконец я прерываю молчание, до этого мы просто улыбались друг другу, он иногда дотрагивался своими губами моего лба или щеки, большего он себе не позволял, а я хотел, чтобы позволил. Молчание. Иногда молчать намного приятнее. Правильное молчание даже лучше самых длинных диалогов. — Я захотел, не знаю, — он пожал плечами, — казалось, я всегда хотел этого… еще десять лет назад хотел.       Все внутри сжимается. Что он только что сказал? Я втягиваю воздух рвано, словно минуту назад рыдал навзрыд. Он чувствует это, и его рука еще нежнее водит по моему затылку. Я готов утонуть в нем.       Мне хочется умереть на месте от услышанного. — Ты не забыл, — я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядами. Зрительный контакт — лучшее, что могло произойти за последние минуты. Все время, проведенное с Ричи, становится все лучше и лучше, даже когда кажется, что лучше быть и не может совсем. Я касаюсь его лица пальцами, и он прикладывается щекой к моей ладони. Смыкает веки. — Я никогда не забывал, а ты? — он шепчет, — Мне было очень больно, Эдди.       Я вспоминаю, как уезжал, как вещи летели в наши с мамой чемоданы совершенно без задней мысли. Там, В Нью-Йорке, оставалось абсолютно все. И Ричи, который, теперь я понимаю, и был этим всем. Я вспоминаю, как даже не предупредил его. Меня насквозь всего прошибает каким-то невидимым током. Я не могу двигаться, не могу говорить. Я только смотрю, как его скулы становятся очерченнее, покамест он сжимает челюсть, стискивает зубы. — Я думал, ты забыл. — Ты был моим лучшим другом. Я любил тебя, тосковал, ненавидел, был готов убить, но никогда не забывал. Я не спал всю ночь, когда узнал, что жизнь снова свела нас. Только у нее есть удивительная способность — делать это при весьма странных обстоятельствах.       Я молчал, обрисовывал его взглядом. Мне было до такой степени больно морально, что даже самая сильная физическая боль бы просто блекла теперь на контрасте с этим. Мне стыдно. И я злюсь на себя за это.       Но он спокоен. Он улыбается, свет, который просачивается сквозь задернутую шторку, падает ему на ресницы. — Ну, и что вы скажете в свое оправдание, мистер Кей? — он открывает один глаз, щурясь.       Этот взгляд меня убивает, потому что это самый красивый взгляд. В какой момент я стал таким романтиком, что уделяю внимание каждой мелкой его детали? Каждой! Каждой веснушке на лице, которые от носа блекло уходят на щеки, бровям, которые вздрагивают, словно уходящее солнце опаляет их, отчего ему горячо, губам. Они такие красивые, слишком графичные, слишком искушающие. Так и хочется не отрываться от них. Но я не могу оторвать от лица Ричи в целом, что бы он ни говорил, что бы ни делал, я всегда буду смотреть на него, буду читать его, только бы он позволил. Я хочу вести пальцем, описывая его профиль, от лба, спускаясь ниже. Я хочу вести по этому прямому носу, а потом переключать внимание на губы. Но от этих мыслей меня освобождает его вопрос, на который я решаюсь дать ответ. И он внимательно погружен в меня. — Я не понимал ничего. Отец… — я прокручиваю воспоминания. Они вызывают боль, но эта боль глушится. Я давно пережил этот этап. Да. Мне не хватает папы. Мне так чертовски его не достает, но он всегда со мной, что бы ни случилось, — Папа. Он скончался тогда. В автокатастрофе.       Ричи меняется в лице. Он испуганно хватает меня сильнее, сжимая все тело в какой-то защитной реакции, словно это мы сейчас попадем в аварию, и он пытается защитить меня. Он прижимает губы к моей макушке, а потом его хватка слабеет. Это позволяет мне продолжить. — Мама сорвалась с места, как одержимая. Ей было важно сменить обстановку. Все, что ей хотелось, — бежать. Ей надо было осесть где-то, где не было бы угнетающих воспоминаний о нем. Он был всем для нее, Ричи. — Эдс, прости. — Все в порядке. Все хорошо. Я знаю, это никак меня не оправдывает, но… Но теперь, спустя неполных десять лет, я хотя бы объяснился.       Он еще раз целует меня в голову, из-за чего я улыбаюсь. Все как в детстве. Ричи дарит мне эти мгновения. — А ты как тут оказался? Все-таки, черт возьми, Нью-Йорк и Дерри ой как далеко друг от друга. Не могло же все сложиться так, как сложилось, совершенно случайно. Разве такое бывает? — Ну, судьба коварна. — Веришь в судьбу? — Ну, мы же сейчас лежим здесь вдвоем.       Он откидывается назад, выпуская меня из своих объятий. Мне становится холодно без них. Хотя Ричи еще холоднее, рядом с ним я согреваюсь. Он поднимает руку, вытягивает над собой. Я слежу за этим движением. Он растопыривает пальцы, опаляя их струей солнечного света. Я вижу эти ушибы на точенных костях. Мое сердце обливается кровью. Я тоже вытягиваю руку. И мы сплетаем их в крепкий замок. Он поворачивает голову ко мне, а я к нему. Что может быть лучше зрительного контакта с Ричи? Тот факт, что весь Ричи рядом. Он целиком и полностью со мной. Он отдается моему присутствию, я ловлю дикое блаженство. Это будет похлеще, чем самая крепкая дурь. Он подносит сплетение из наших рук к своим губам, облизывает верхнюю и прислоняется ими к замку из запястий. Он с нежностью целует мою руку. А после выдыхает в нее. — Я расскажу тебе то, что никому не рассказывал в таком ключе.

***

— Да пошла ты нахуй! — кричал папа ей, когда собирал свои вещи.       Я хватаю себя за эту мысль и долго держу ее в узде, потому что я тоже сделал это. Я крикнул так же, как он. Мама стоит напротив меня и бесшумно плачет. Все ее руки высохли от тяжелой домашней работы. Она держит в руках полотенце. Меня не было всю ночь и весь сегодняшний день. Пока я трахался и курил траву у Дерека, она не спала. Но я не собираюсь отступать. — Отвали от меня, ясно? Я просто хочу спокойной жизни! Ты постоянно меня контролируешь! — Но, Ричи, я твоя мама, конечно, я буду сидеть, как на иголках, пока не увижу тебя дома, пока не убежусь в том, что ты в порядке, что ты тепло одет, что сыт, что счастлив, милый.       Он тянется ко мне своей худой рукой. Мама. Мама… Это слово даже не укладывается у меня в голове. Как я вообще могу быть нужен женщине, которая держалась за тупой брак всеми силами, а на сына наплевала, пытаясь вернуть мужа в семью. Волнуется за меня? Хуй там плавал. Ей было глубоко все равно на то, где я и с кем. Какой образ жизни веду. Единственное, что ее волновало, ни капли не сомневаюсь, это то, что я сижу на ее шее. — Не надо тут своих сентиментальных соплей, мы с тобой не в сериале о трудных неблагодарных подростках, которые даже не пытаются понять своих родителей. Ты упустила шанс быть моей матерью.       Я поднимаюсь наверх, а она остается с одернутой рукой. Она остается стоять посреди комнаты. Ее глаза наливаются слезами, когда я разворачиваюсь и быстрым шагом топаю по направлению в свою комнату.       Дверь хлопает с неимоверной силой. Я падаю на свою аккуратно заправленную кровать. Я не заправлял ее, когда уходил. Я, блять, не просил ее прибираться в моей комнате. Это моя комната! Я хочу, чтобы тут все было так, как было при мне.       Я вскакиваю с места, все вещи летят вниз. Я хватаю стеллаж с книгами за заднюю стенку и опрокидываю его. Все летит к чертям. Потом я хватаю стул и раскручиваю его. Ножки задеваю видеопроигрыватель, который меняет свое положение на столе. Я беру первое, что попалось под руку — пауэрбанк, и он летит в гребаное зеркало. Но я успеваю посмотреть в него. Мешки под глазами, ссадина на носу, спутанные волосы. Выгляжу, как отец, уставший от брака. И слава Всевышнему, что отражение трескается. Пошел ты нахуй, тупой мудак.       Больше себя самого я ненавижу только его.       Я запираю комнату на ключ. Пусть только попробует зайти ко мне со своей заботой. Пусть только скажет о том, как любит меня. Нет. Я не верю в эти пустые слова. Хотя бы потому что это лишь буквы, сложенные в предложения. Нет никаких действий, доказывающих этот факт. Ничего нет.       Меня трясет. Коробит просто. Я вытягиваю из кармана пачку с сигаретами. Похуй, что самые дешевые. Может, сдохну. И в какой момент моя жизнь повернула меня в этом направлении? В какой из моментов я попал в мир, где я не ночую дома, выкуриваю по несколько пачек в день, и никто меня не любит?       Я засыпаю в надежде на то, что в один из дней встану лицом в нужном направлении. Нужно быть собой или нравственно страдать… — Говард, прости, но я так больше не могу. Он ни во что не ставит меня… Да. Я тебя услышала… Завтра. Я надеюсь, что моя нервная система не даст сбой до того момента, пока он тут. Хорошо. Ладно. Договорились. Я… Я люблю тебя. Прости, не должна была говорить этого.       Я спускаюсь по лестнице, когда она кладет трубку. — И сколько ты еще будешь унижаться перед этим ублюдком? Смотреть тошно.       Я тянусь рукой, чтобы закинуть пару тостов в тостер, сделать себе завтрак. Она игнорирует мой вопрос. — Я приготовила запеканку, ешь нормально, Рич, ты посадишь себе желудок.       Хочешь поиграть со мной? Ладно. Я тоже не отвечу тебе. 1:1.       Я устанавливаю таймер и ставлю хлеб жариться. Дальше я суюсь в холодильник, чтобы достать оттуда банку с джемом и еще одну банку. Пиво было бы очень кстати. Но только я хочу поставить свой завтрак на стол, ее руки перехватывают его у меня. — Я сказала, что не разрешала тебе это, — она смотрит на меня строго. Ее жалкий вид вызывает у меня только отвращение. Густые русые волосы заплетены в косичку, растрепанную еще со вчерашнего дня. Она моргает, смотрит на меня большими наивными глазами. Они всегда красные. За последнее время я ни разу не видел ее выспавшуюся. Я ненавижу то, как она пытается строить из себя святую великомученицу. Она пытается сделать всем хорошо, но на деле ненавидит весь мир. Свою жизнь устроить не вышло, решила докопаться до моей. — А я говорю, — я накрываю ее своей тенью, она такая маленькая передо мной, — читай по губам, — я беззвучно шлю ее нахуй.       От этого ее руки отпускают банку с пивом, за которую я уже успел схватиться. Я держу ее так крепко, а потом по вискам ударяет звук лопающегося алюминия и шипение, я делаю глоток. — О чем говорила с ним?       Мои тосты выпрыгивают, я тут же вынимаю их, подходя к столу. Отодвигаю стул ногой и падаю на него. Она садится напротив. Ее взгляд тяжелый и усталый. От жизни она тоже утомилась. Она ждет, пока я дожую. — О том, что ты неуправляем.       Я улыбаюсь и смотрю в тарелку, пока жую тост. — Да ладно тебе, Ксандра, — я давно не называю ее мамой, она привыкла к обращению по имени, — неужели этому мудиле важно, каким растет его сын? Главное, чтобы на глаза не попадался, так ведь?       Я вскидываю бровь, обращаясь снова к своему завтраку. — Ему есть дело, Ричи. Именно поэтому ты какое-то время поживешь с ним.       Я давлюсь корочкой хлеба. Кашель надавливает на меня, и я не могу остановиться. — Чего? Ну уже нет. Я в эту задницу не поеду! Даже не мечтай избавиться от меня. Я лучше сдохну, чем буду прозябать в этом… Городишке… Тут вся моя жизнь, тут мои друзья! — Люди, которые толкают тебя на необдуманные вещи, — не друзья. Все, что им нужно, твое положение. А если ты не прекратишь делать то, что делаешь, сдохнешь от СПИДа или кто-то пырнет тебя ножом, пока ты спишь накуренный.       Она принимает властный вид. Я впервые хочу заплакать. Правда в глаза попала. Но я ни за что и никогда не признаюсь в этом. Я не поеду в Дерри. Ни за что.

***

— Ричи… — Я знаю, я сука, последняя и конченная мразь. Я не смогу рассказать тебе все, просто потому что это дерьмо не уложится в твоей голове. Но вот, Эдди. Теперь я тут. Сижу перед тобой, исповедуюсь. Ты не сможешь принять меня. Меня срывает, прости если сделаю тебе больно. — Ты не сделаешь, господи, — я дрожащими руками обвожу его щеки. — Ей же сделал. И вообще всем делаю… Но мне стыдно. Только теперь я понял, как скучаю по ней. Я… Я люблю ее. — Ричи, посмотри мне в глаза, — я услышал все, что он сказал. Я хочу, чтобы он не чувствовал этой боли. Его глазные яблоки стекленеют, покрываясь слезами. Он такой маленький и беззащитный. Ему просто нужна любовь. Я обещаю, что он получит ее. Каждый имеет на нее право, — Ричи, я всегда буду с тобой. — Эдди… — Да?       Он закрывает глаза и смыкает свои губы на моих. Сердце отдается в слове «нежность». Ричи — олицетворение этого слова. Он боится сделать что-то лишнее, обращаясь со мной, как с хрусталем.       Его губы такие горячие. Он целует меня. Я не хочу опять так. Я хочу больше. Поэтому он поддается моему натиску, открывает рот, а я проскальзываю языком внутрь. Между его губ так приятно, а дальше лучше. Все ощущения, абсолютно все во мне — это Ричи.       Ричи Тозиер, вы украли мой первый настоящий поцелуй. Я не отрываюсь. Его руки теряются в моих волосах, я не могу контролировать себя, оказываюсь сверху. Я сижу на паху Ричи. Боже. Он скользит руками, перебирая каждую прядку моих волос, разъединяя их. Как назвать эту религию? Тозиерианство? Прости, Господи, но теперь я понял. Моя душа просто не лежит к католицизму.       Я обхватываю за скулы всеми ладонями, где только достаю, мне все равно, даже если я задохнусь от нехватки воздуха. Пусть он сделает мне искусственно дыхание в таком случае.       Ричи расковывается. Это так забавно. Ричард Тозиер — опасный парень, что закатывает крутые вечеринки, на которых к нему липнут девчонки, на которых он блистает среди всех с ярлыком «Авторитет», этот Ричард млеет от одного моего выдоха ему в губы, от одного моего касания. Ричи Тозиер тает подо мной.       Если бы меня спросили: «хей, Эдс, а какой твой любимый вкус, чувак?» То я бы просто назвал имя того, кто сейчас так яростно бегает по мне пальцами.       Он отстраняется и дышит тяжело. Нам нельзя продолжать. — Эдди, я бы все отдал за продолжение, — он кивает в сторону двери, — но твоя мама… — Черт.       Я слезаю с него, понимая, что возбуждение настигает, но от его отсутствия подо мной вроде отпускает. — Не стоит торопиться, слышишь, ты ведь никуда от меня больше не убежишь? — он убирает одну мою кудряшку за ухо.       Я киваю, и он чмокает меня в щеку. От этого простого прикосновения, я улыбаюсь, и он тоже. Его руки все еще иногда проходятся по мне. От этих дрожащих задеваний, меня уносит. Я не могу описать это ни одним словом. Просто знаю, что с Ричи мне спокойно. Знаю, что с нами все будет хорошо. — Ты должен позвонить ей, — вдруг вскакиваю я с кровати. — Чего? — Позвонить маме! Ты должен поговорить с ней, сказать все то, что сказал мне. Как скучаешь, как любишь. — Нет, ни за что. — я смотрю на него жалостно, и его глаза закатываются делая оборот. Он тяжело выдыхает, а потом выдает свое одолжение. — Ладно, уговорил.       Я улыбаюсь широко-широко. Потому что это делает меня счастливым. Мой Ричи будет счастлив. Мой…       И пока я улыбаюсь ему в лицо, во дворе раздается хлопок, который подозрительно похож на закрывание дверцы машины. Мама! Черт. Я так соскучился. — Ну, беги уже, чего сидишь, повар, блин.       И я оставляю Ричи в своей комнате, а сам несусь встречать маму. Я так соскучился, так устал от одиночества и ее отсутствия. Я обязательно дожарю эти панкейки вместе с ней.