взаимность.
14 апреля 2020 г., 23:55
Polygraph Eyes — YUNGBLUD.
Мы выходим из помещения, я держу Эдди за руку. Она такая маленькая, моих пальцев с лихвой хватает, чтобы обхватить все запястье. Он оглядывается по сторонам в страхе, что нас могут увидеть, мало того, что вместе, так еще и за руку из подсобки выходим. Пиздец просто. Он маленькими шажочками подступает сзади меня, я фактически тяну его за собой. Звенит звонок. Эдди резко одергивает мою руку. Ощущение спокойствия почему-то сразу же исчезает. Между нами опять пропасть. И мы вынуждены делать вид, словно и не такие у нас хорошие отношения, какие были в подсобке, например. Между тем, на моих губах все еще воспоминание о нем. О произошедшем. И все такое яркое от этих воспоминаний. — Пиздануться, ты чего такой дерганный? — Завались, Рич, — он намекает мне высоко поднятой бровью, — и вообще, мы прогуляли урок, нам не стоит попадаться на глаза Синк. — Только не говори о том, что ты пожалел. Эдди тяжело вздыхает, а потом все же улыбается. Я понимаю, что выиграл. Нет ничего лучше, чем убежденный тобой Эдвард Каспбрак. Он тот еще упертый баран. Но я то знаю — нужно просто подойти к нему с правильной стороны. Коридоры оживляются. Нет больше этой мертвой тишины. Мы стоим в центре, пряча глаза в пол. Нас обтекают люди, и мы теряемся в этой заносчивой толпе. Эдди еще немного стоит, кивая головой, словно заполняя неловкую паузу, которая, к слову, уже заполнена гулкими голосами, а потом упирается взглядом в дверной проем кабинета биологии, где появляются Стэн и Билл. Они, видя нас, тут же двигаются сквозь людей. — Вы где были вообще? Миссис Синк была в ярости, когда не досчиталась вас, ибо уже видела в школе, кретины, — Денбро покрутил у виска, но не враждебно, а скорее сочувственно, удивляясь нашей «тупости». Стэн только тяжело вздохнул и протянул нам наши работы, которые мы писали на уроке биологии. Я увидел отметку Эдди краем глаза, он получил свою тройку, поэтому с облегчением выдохнул. У меня же в углу листа красовалась большая пятерка. Я ожидал этого (тест по «циклу Кребса» был достаточно простой), поэтому просто молча расстегнул свой рюкзак, и даже не смотря на него, всунул листок внутрь, так же не придал этому значения, закрывая. — Мы сказали, что вам обоим плохо, — Урис пихнул друга под ребро, от чего тот недовольно поежился, изобразив прищур. Ну, тут еще подумать надо. Мне, например, было очень даже хорошо. Билл, конечно, очень недоверчивый, но Эдди в нем души не чает. Он говорил, что в детстве звал его Большим Биллом, господи прости. Мол, он был кем-то вроде лидера, старшего брата. Если Эдди любит его, почему мне стоит быть враждебно к нему направленным? Но что бы я ни делал, он всегда смотрит вот так, как сейчас. Билл сложил руки на груди, недовольно сверля меня взглядом. — Окей, вы благополучно всрали последний урок, а что теперь? — Билл еще немного надменно смотрит в мою сторону, а потом его отпускает. Стэн же смотрится вполне гармонично рядом с Эдсом. У него спокойный и умеренный тембр голоса. Урис вообще выглядит очень надежным, думаю, он хороший друг. Еще он расположен ко мне весьма приветливо, чего не скажешь об этом напыщенном его дружке. Ну, что ж, у Билла есть все поводы не любить меня, поэтому не жалуюсь. — Теперь мы ждем Бев, а потом идем по домам? — Я отвечаю ему, вопрошая. Из-за того, что он видит, как я расслаблен, как мой голос ровен, его плечи тоже опускаются вниз, а брови больше не сдвигаются в недружеском жесте. Он совершенно спокойно вскидывает бровь, которую в одном месте прерывает шрам, а дальше, удовлетворенный моим ответом, кивает. — Пойдемте на задний, — Билл сдвигается с места первый, направляясь в сторону входа, у которого я обычно покуриваю, — кстати, неплохой засос, Ричи! Эдс краснеет, пока Билл уходит вперед, усмехаясь.***
Сначала мягкая, а потом более резкая мелодия выбегает из-под моих пальцев. Мне нравятся подобные переходы. Когда ты обманываешь слушателей, играя что-то одно, а потом взрываешься, переходя на тяжелый рок. Комната заполняется этим звуком. Жесткая музыка вырывается из электрогитары. — Ричи, черт тебя побери, я работаю, ты можешь хоть немного быть тише? — грозный силуэт, который попадается в поле видения моего бокового зрения, распахивает дверь в комнату. Он вбегает, яростно размахивая руками. Но я не отрываюсь. Все еще играю, игнорируя его присутствие. — Ричи! Говард подходит ближе, я расселся на кровати и подогнул ноги. Он резко выдергивает провод из комбоусилителя. — Что. Я. Тебе. Говорил??? — он пыхтит, смотря мне в глаза. Его волосы растрепаны, а от самого несет виски. Ясно, как он там работает. — Ты много что говорил мне, — я пожимаю плечами совершенно равнодушно, перебирая пальцами струны, тем самым действуя ему на нервы. Он еще больше морщит подбородок, — например, что я самая настоящая ошибка, и не будь меня, мать бы не мучилась со здоровьем. Еще ты говорил, что я сторчаюсь и умру в подворотне, пару раз упоминал, что я педик, потому что одеваюсь не так, как тебе хочется, а еще… Он не дает мне закончить, его крепкая рука поворачивает мое лицо на него самого за подбородок. Мне вдруг непроизвольно становится страшно. Я действительно боюсь его, но не потому что он сделает мне что-то. Я боюсь, что в один момент меня переклинит, и кулак полетит не в стену, а ему в лицо. И в этот самый момент я не смогу остановиться. Этого я боюсь. Боюсь его, но в своем лице… — Ты прекрасно знаешь, о чем я, Ричи, — он дышит на меня тяжелым воздухом с тонкими нотками вчерашнего перегара, но уже приглушенные выпитым сегодня алкоголем, — я сказал, если ты еще раз будешь играть в моем присутствии, я клянусь, в один из дней ты придешь домой и не найдешь это режущее уши дерьмо! Его голос срывается на рык. Мои плечи сами приподнимаются от того, насколько он громок. — Запомни, Ричард, ты живешь со мной, я не мама, которая будет пятки тебе лизать, лишь бы ее сынок не пропадал по ночам. Пусть я плохой отец, но ты самый дерьмовый сын, который только может быть. — Ох, какая ирония, интересно, почему! — Я встаю с кровати. Я уже дорос до него и даже начал немного перерастать, потому что взгляд мой уже скорее падал на него, а не был направлен строго перпендикулярно его лицу. Но я выглядел на его фоне очень худым, даже болезненно костлявым. Он же со своими широкими плечами смотрелся куда выигрышнее. Так или иначе, я уже готов убить его одним только взором, — Ты ушел от матери, когда был нужен ей. Ты упивался до беспамятства. Ты ходил налево. О, и, как забавно, ты сомневался в том, что я твой сын! Ты делал ебанный ДНК тест! А так не видно, пап? Я вообще могу тебя так называть? Как можно называть отцом такое ничтожество, как ты?! Он сжимает кулаки. Я чувствую, что сейчас его терпение лопнет, но останавливаться не собираюсь. Мне нравится, что он чувствует себя уязвимым. Больше всего на свете я бы хотел, чтобы он страдал. За все, что делал с матерью, за все, что делал со мной. Как он не приходил домой сутками, пропадая где-то, а потом отвечал Ксандре самыми жесткими словами. В голове триггернуло. Нет. Не хочу быть таким, как он. Но ты уже такой, Ричи. — Лучше заткнись, Ричи, лучше закрой свой рот сейчас, пока не поздно. — Ох, а то что?! — я демонстративно вскидываю руки, как это делал он. Отвратительно, — что ты мне сделаешь, Говард?! Ударишь меня? Бей! Сколько раз ты делал это? Да у меня, блять, иммунитет выработался! Бей, чего ты стоишь?! Его губы дрожат. Он стоит напротив меня, как обиженный ребенок. Он стоит и смотрит круглыми глазами. — Да! Я не идеальный, Ричи! Я делал ужасные вещи, и что делаешь сейчас ты? Повторяешь мои ошибки? Он впервые говорит об этом. О том, что он ужасный человек, о том, что он — мое начало. О том, что мы идентичны. К горлу подступает тяжелейший ком. И на этот раз не проглатывается. Я стою не в силах вдохнуть новую порцию воздуха. Говард слишком близко. Он смотрит на меня сочувственно, а я даже не знаю, чему он сочувствует своим выражением лица. — Я не виноват, что не любил Ксандру. Я никогда не любил ее, — на его глазах наворачиваются слезы, он падает на мою кровать. Его голова уже тяжелеет от выпитого алкоголя, мне примерно представляется, что он сейчас чувствует. Я вижу, как он падает ей в раскрытые ладони и трет веки. — Ты был единственной причиной, почему я не уходил. Но она… Она мне вконец осточертела. Я даже не думал, что брак тяжелым грузом упадет на меня. Я даже не думал, что она забеременеет тобой… Я молча слушаю его исповедь. — Мы предохранялись, я… я, правда, не знаю, как это вышло… Я любил другую, сильно любил, Ричи. Я узнал, что она должна выйти замуж. Я был так пьян. Мы познакомились с твоей матерью в одном из ночных клубов. Это был просто секс на одну ночь. А потом… — А потом случился я? — почему-то прерываю его горестную речь. Смотрю в одно место на полу. Все в голове мутнеет. Он так быстро тараторил, а потом остановился. Продолжил более тихо. — Ричи, я не хотел быть с ней. Я хотел быть с другой. Та, что любила меня, но ей пришлось выйти замуж за другого, потому что родители настояли. Мы планировали, как уедем сюда когда-нибудь. У нас были свои мечты, свои мысли. Мы думали об одном. мечтали, как она будет рисовать для меня, а я петь для нее. И что случилось? Родители всегда все портят. Я присаживаюсь рядом. Это действительно очень больно. Я вспоминаю, как мне было тяжело без Эдди. И даже сейчас, когда его нет рядом, хотя мы не виделись всего часа полтора, мне очень волнительно за него, за себя. Я боюсь, что отвернусь на секунду, а его снова не окажется рядом. Он снова уедет куда-нибудь, но теперь безвозвратно. От этой мысли я весь морщусь, как от лимона. — Сын… Он назвал меня сыном? Не полным именем или каким-нибудь подонком… Сын. Даже слышать это не могу, потому что в этом слове столько боли, столько тяжести. Тем не менее, он говорит его. Что-то мерзко сворачивается во мне, что-то непринудительное, такое должное. Я словно был готов расплакаться. Как будто это норма — плакать из-за того, что отец впервые назвал тебя своим сыном. — Ричи, я просто хочу сказать тебе. Если любишь кого-то, всем сердцем держись за него. Я любил ее, но не смог дойти до конца… Посмотри, скольких людей я сделала несчастными. Посмотри, сколько всего я натворил! Просто держись за этого человека, если он есть у тебя, если любишь, просто схватись за него. И похер, что скажут другие, что скажет мама или я… Даже если я буду против, не слушай меня, — он пускает наивный смешок, — но ты ведь никогда не слушаешь, да? Помни, Ричи, материально человек уходит только тогда, когда умирает. В любой другой ситуации борись за него. Мои пальцы подрагивают. — И ты не самый дерьмовый сын, ты, на самом деле, лучшая моя ошибка, — он смеется, сквозь слезы. Его хмельной голос совсем опускается, когда он такой. Такой родной, что ли. Впервые я чувствую некую гордость за то, что похож на него. Он смотрит мертвецки в пол. Как я. Рука сама тянется к его плечу. Влажная от пота рубашка под моей ладонью. Он резко поднимает голову. Его волосы, уже дающие седину какими-то прядями, сальные на макушке, прикрывают его щеки, а потом падают вниз. Он смотрит на меня красными глазами. — Пап. Голос срывается на какую-то копию его. Так же опускается вниз и хрипит. Он прижимает меня к себе. Мое хрупкое на его фоне тело вжимается в широкую грудь. Сердце ритмично отбивает слово «прости». Так и есть. — Прости за все, сынок. — И ты прости меня. Годы ссор и ненависти зачеркиваются одном только словом. Прощать — действительно самая сильнейшая способность человека. — Я тоже мечтал играть, — он вдруг кивает в сторону гитары, которую несколько минут назад был готов расколоть в щепки, — ты же знаешь, как бывает. Мы, старики, убиваем свою жизнь, а потом, сами того не замечая, убиваем вашу. У тебя круто выходит. Почему-то губы трогает улыбка. Но не какая-то натянутая от неловкости, а та самая улыбка, когда дети осознают, что за них гордятся. Когда получают похвалу от родителей, когда понимают, что их любят и они нужны. — Я позвоню маме, мне хочется сказать ей кое-что. — Конечно, Ричи.***
Очередные гудки бьют по ушам. Я сижу у Эдса дома, пока он следит за мной, обгрызая ногти. Я одергиваю его руку ото рта, чтобы он не поддавался этой вредной привычке. Его большие глаза бегают, наблюдая за моими телодвижениями. Я уже в пятый раз звоню Ксандре… то есть маме. И она каждый раз не отвечает. Каждый раз как будто в пустоту звоню. Боже, почти всю жизнь я так и обращался с ней. Как с пустотой. Как с ничем. Она отчаянно двигалась в моем направлении, а я отталкивал, думая лишь о себе. Но ведь долгое время обо мне никто не думал. Если сам о себе не позаботишься, кто сделает это за тебя? Дикое желание прибегнуть к своей вредной привычке, хочу достать сигарету. Мое сердце разрывается на куски от долгого ожидания. Я просто падаю назад, на идеально заправленную кровать Эдди. Эта кровать пахнет кондиционером для белья, и от этого запаха я чувствую какую-то чистоту вокруг, но только не внутри. Весь я, кажется, прогнил. Мне мерещится везде мамин лик, обремененный мной, моим отношением к ней. Какой же я уебан. Мне в конечном итоге надоедает, и я откидываю телефон куда-то вбок. Он летит в сторону подушки. Вены на запястьях начинают ходить от напряжения. Я сжимаю руку в кулак. — Ничего… Может, ну ее. Глупая какая-то затея. Не так уж сильно я и нужен ей. — Ричи, ну что за ерунда? Конечно, нужен! — Эдди припадает к моему лицу совершенно близко. Он ложится рядом, свешивая ноги вниз. Мы лежим лицом к лицу. Мне хочется смотреть в эти его оленьи глаза. Они такие глубокие, такие теплые. Именно тот карий цвет глаз, который отдает цветом жженой карамели, если солнце попадает на радужку. Руки Эдди накрывают мои. Он водит по ним, а сам смотрит мне в глаза. Интересно, о чем он думает? — Как ты понял, что любишь меня? — вдруг спрашивает он. Его лицо такое по-детски наивное, когда он задает вопрос. Почему-то в голове промелькнул кадр из детства. — Почему ты сел ко мне за парту тогда? — Не знаю, просто… Просто люди же эгоисты. Мне вот хорошо с тобой. А тебе со мной? — Мне очень хорошо. Тишина разрезает комнату. Как-то неловко становится от этого всего. Что я ляпнул, блин? Вообще не романтично. — Вообще-то, я, правда, не знаю. Ты какой-то другой. Ты словно специально для меня, понимаешь? Я все сделаю ради тебя, буду держаться, бороться за тебя, если это будет необходимо. Просто потому что ты — Эдвард Каспбрак. Просто потому что это ты. Я люблю тебя, потому что только ты смотришь на меня вот так. Только ты касаешься меня с такой нежностью и любовью. Я чувствую отдачу. Разве может быть что-то более приятное, чем взаимность? Он улыбается. — Прости, я не силен во всем этом, я просто… Я же биолог, это ты у нас красноречив до жопы. — Поцелуй меня. Он смотрит напористо. Казалось бы, два слова, а это то, о чем я говорил. Два слова — столько эмоций и оттенков в голосе. Я вытягиваю губы и чмокаю его в лоб. Он еще больше лыбится. Его глаза тоже улыбаются. На одной щеке та очаровательная ямочка. Все, целиком и полностью, сходится в этой улыбке. Все самые приятные эмоции, самые чудесные воспоминания. — Ты — чертова красота, Каспбрак. Мы вытягиваем наши руки вверх. Тонкая струя света падает на них, проникая в помещение. В этом лучике света видно витающие в воздухе пылинки. Я сплетаю наши пальцы. Его ладошка такая теплая. Мы трогаем друг друга. Провожу по каждой фаланге. Тыльной стороной, внутренней. Я вижу его руку, даже когда уже свел свой взгляд с его. Его ресницы растут так забавно, куда-то вниз. Густо посаженные волоски дрожат, когда он смотрит на мои губы. — Ну, чего ждешь? — я тоже смотрю на низ его лица. Еле заметные веснушки есть даже на губах. Нос такой маленький и вздернутый, что хочется умиляться и умиляться. Эдди накрывает мои губы своими. Мы лежим, повернув головы друг к другу. А потом поворачиваемся совсем. Его дыхание горячим потоком ударяет по губам. Если бы я не привык к этому, мог бы подумать, что у него повышена температура. Впрочем, думать, что у этого мальчика всегда болезненный жар — не странно. Эдди, правда, слишком горяч. Слишком хорош. Именно этот мальчик влюбил в себя пол школы, а достался мне. Мои губы часто пересыхают, от чего трескаются. Поэтому теперь, когда Эдди оттягивает нижнюю, прикусывая, она немного надрывается. Вкус железа проникает нам в рты. Это что-то невероятное. Поцелуй со вкусом крови. Эдди облизывает мои губу буквально кончиком языка в процессе. Он немного отстраняется, смотрит в мои глаза. — Прости, я буду осторожней. — Не нужно, мне все нравится. И он снова притягивает меня к себе. Я держу его за шею. Она горячит. Эдди переворачивается на спину, не прерывая поцелуй. Я оказываюсь сверху, когда он оттягивает меня на себя. Податливые губы полностью отдаются мне. Я проникаю языком глубже и провожу по небу, чего почти никогда не делал при поцелуях. Вообще никого я не хотел целовать именно так глубоко и долго. Я чувствую такое же действие в свою сторону. Его язык щекочет мне нёбо, краешки губ немного расходятся в улыбке. Как же это приятно. Как же приятно быть с ним. Мои скулы сводит от удовольствия, я вбираю в себя нижнюю губу Эдди, прикусывая. Он резко выдыхает носом. Ноги и руки совершенно отказывают, хотя только они сейчас являются моей опорой, потому что полностью лечь на него я себе не позволяю. Я сжимаю простынь в руках от этого блаженства. Своим телом я укрываю Эдди, чтобы он чувствовал себя, как под куполом. Мои кудри щекочут ему лоб, из-за чего он тоже иногда расплывается в улыбке. Я перехожу на уголок его губ и оставляю там трепетный поцелуй. Такой юношеский, доверительный. Мои глаза прикрываются, пока я продолжаю припадать губами к различным частям его тела. Мне без разницы, куда я попаду, потому что это же Эдди, черт возьми. Я уже покрываю его шею влажными поцелуями, когда он отдергивает голову назад. Эдди пахнет, как моя мечта. Он пахнет собой. И в добавок к этом запаху преподносится еще запах его сладких, даже слишком для традиционного «мужского» аромата, духов. Это похоже на какой-то ягодный микс. Я втягиваю в себя фарфоровую кожу. Он весь такой бархатный. Если бог все же есть, то, чувак, это лучшее твое творение. Мне нравится, как он подрагивает от моих действий, как запускает пальцы в волосы. Он так дышит, что, мне кажется, сейчас перенасытится кислородом и откинется. Поэтому я успокаиваю его легкими поглаживаниями. Хотя что-то мне подсказывает, именно от них он дышит с такой скоростью и так рвано. Я не хочу уже ничего. Хочу Эдди. Даже не в физическом плане. А просто хочу. Вот, истерику, как маленький ребенок, могу закатить, а хочу и все тут. Всего, без остатка. Люди действительно эгоисты. Мои губы немного царапают его шею, так невзначай. Кожа покрывается багровыми пятнами, в которых видны вкрапления более темного цвета. Кровеносные сосуды лопаются. Я не хочу причинять ему вред, потому что засосы, вообще-то, — это очень вредно. Не хочу, чтобы мой маленький Эддичка скоропостижно скончался от каких-то там тромбов. Поэтому ставлю их на максимально большом расстоянии друг от друга, делаю их по максимуму легкими. Ограничиваясь четырьмя такими метками, продолжаю целовать шею, иногда прикусывая, слишком увлекшись. Эдди шипит от удовольствия. Он тоже занял свои руки. Аккуратные пальцы настолько сильно намотали мои волосы, что я начал чувствовать их у самых корней. В порыве страсти я резко оторвался, усевшись на Эдди сверху. Теперь он немного приподнялся, и я сдернул с него футболку, откинув куда-то в сторону. Гори все синим пламенем, есть только я и Эдди. Только наши души. Только наши тела. Он ответно снимает футболку с меня. Не могу оторвать глаза от его подтянутого тела. Оно слишком умопомрачительно. Я целую его живот, обвожу языком чувствительный сосок, его тело содрогается. Пресс напрягается, когда веду им от груди и вниз. Уже ощущаю возбуждение. Оно так тихо подкрадывается и приносит с собой какие-то неправильные мысли. Слишком соблазнительные. Вот, пусть я буду самым конченным человеком, но я скажу это. Даже если это будет у меня в голове. Я хочу трахнуть Эдди. Не очень романтично, но так заманчиво. Мои губы уже болят от количества слюны, которая то и дело высыхает, а потом я снова увлажняю их, и она снова испаряется, оставляя губы обветриваться, краснеть и трескаться. Эдди тянется руками к моей ширинке, когда я в последний раз оставляю на нем поцелуй. Я снова присаживаюсь сверху, пока его пальцы переплетаются на ремне. — Эдди, я хочу тебя, очень, — я смотрю ему в глаза, а он дико в ответ, — но я спрошу… Можно? — Я бы не потянулся к тебе, если бы было нельзя. Он продолжает двигать пальцами. Я слышу, как пряжка щелкает, а далее кожаный ремень выскальзывает с характерным звуком из петелек джинс. Он судорожно расстегивает пуговицу. Я следую его примеру. Когда я стягиваю с него джинсы, и он остается в одном только нижнем белье, меня уносит. Я не могу смотреть на него. Это уже как зависимость какая-то. Все слишком странно отображается на мне, моем сознании и теле. Он такой эстетичный, сошедший с фресок Микеланджело. Мне открывается весь вид на натянутую ткань в паховой области. Я еще раз взглядом спрашиваю разрешения, а он, расслабившись, кивает. Опускаюсь ниже. Оттягиваю резинку. С его уст срывается нежный вздох. Этот звук сладко проникает в уши. Я пристально смотрю на его лицо, останавливаясь. Мне так нравится заинтриговывать его. Пальцами надавливаю на член сквозь просвечивающую немного ткань трусов. Потом веду легче, чувствую его всего под одеждой. Эдди сжимает руки на простыни. — Ричи, пожалуйста… Я улыбаюсь, смотря на то, как он закрывает глаза, сжимая губы. Он сдерживается, чтобы не показать своей слабости, но я уже довел его до пика возбуждения, и он просит меня. Мне так нравится, как он просит. — Скажи мне, Эдди, что бы ты хотел, чтобы я сделал сейчас? Я веду пальцем чуть ниже, облизывая губы. Он дышит громко, его грудь бешено поднимается и опускается. Эдс переводит свой взгляд на меня, даже не смея что-то предпринять. Его руки расположены по разные стороны на кровати. Он держится за постельное белье, словно я приковал его к нему. — Просто не останавливайся, — я сжимаю руку на нем через тонкую ткань, он не договаривает предложение, втягивая воздух, — я имею в виду, продолжай… — А конкретнее? Ну же, Эдс, давай, не бойся своих мыслей, милый, все мы знаем, что в твоей голове. Хотел бы как в том порно? — Блять, Ричи… Я непроизвольно пускаю смешок. — Я ведь посмотрел его, от начала и до конца, Эдди. — Ричи, я бы хотел, чтобы ты просто взял меня, мне не важно, как, просто возьми и трахни меня. — Какие мы честные, — я наконец запускаю руку ему в нижнее белье. Чувствую горячую кожу, на которой выступают вены. Она гладкая и мягкая. Я вспоминаю, как несколько часов назад она была у меня во рту, в горле. Я бы с радостью повторил это. Эдди оттягивает резинку, помогая мне избавить его от последнего элемента одежды. Я так хочу, чтобы он сказал мне все, что думает, все те мысли, что укромно пылятся где-то в его сознании. Такие грязные и возбуждающие. Я прислоняю губы к внутренней части худого бедра. Эдди ведет себя, как самый настоящий недотрога. Так невинно дергается, когда я просто оставляю поцелуй на его теле. Никто, с кем я занимался сексом, не вел себя так. В тех грубых и бесчувственных сношениях не было столько эмоций и страсти. Я даже представлять боюсь, что будет, когда все зайдет намного дальше. Его кожа обжигает кончик моего языка. Такая девственная и чистая кожа. Я оставляю слюну на бедре, а потом веду уже всем языком к члену. Я обхватываю его рукой, останавливаясь. — Скажи, что ты хочешь от меня, и я сделаю это. — Ты сейчас меня шантажируешь? — он улыбается, быстро облизывает губу и так сексуально вскидывает бровь. — Если ты не скажешь, то я больше не сделаю так, — я немного сдавливаю его член и двигаю рукой, от чего он снова весь сжимается, удовлетворенно вдыхая воздух. — Я хочу… Я хочу, чтобы ты трогал меня там, где никто не смеет. Хочу, чтобы ты просто брал контроль, чтобы делал это все в приказном тоне. Я хочу чувствовать твои руки на себе везде, хочу, чтобы ты перевернул меня на живот и прижал. Хочу почувствовать тебя внутри и, — я снова двигаю рукой, Эдди почти всхлипывает. — Продолжай. — Хочу, чтобы ты был нежен со мной, а потом сделал это жестко. Да! Да я бы хотел, как в том порно! Хотел бы, чтобы ты привязал меня к этой гребаной кровати, а потом задрал одну мою ногу, боже… Я бы хотел, чтобы после всего этого ты попросил меня взять в рот. — Какие мы пошлые, а ведь так и не скажешь, Эддичка. Я поднимаюсь к его лицу. Кажется, он уже испытал лютейший оргазм от того, что сказал. Я и сам готов кончить от его слов. Ангельское лицо, а внутри засел маленький извращенец. Я прикусываю мочку уха, а потом шепчу, обдавая своим дыханием: — Повернись. Он беспрекословно слушается, оказываясь на животе. Оглядывается назад, пока я устраиваюсь на коленях рядом. Я нагибаюсь, целуя всю его спину. Сначала лопатки, потом веду немного пересохшим от частых облизываний языком по позвоночнику. Он упирается щекой в подушку, открывая рот. Хрен знает, откуда взялось во мне столько уверенности и властного начала, я неожиданно, даже для самого себя, приподнимаю его бедра. Эдди прогибается в спине. — Шире. Эдди ставит ноги пошире, эти прекрасные ножки. В следующий раз я куплю ему гребаные чулки, и он будет в них, если ему так нравится изображать из себя девственника-недотрогу, который играет со мной в «папочку». Я раздвигаю упругие ягодицы, и каким бы Эдди не был молящим о том, чтобы я делал с ним все, что моей душе угодно, он натянут, как струна. — Расслабься. Я не хочу, чтобы это звучало так равнодушно, но он попросил быть властным и непринужденным. Он разжимается, мышцы его расслабляются, но не сразу. Он еще несколько раз волнительно закрывается, потом все же доверительно пропускает мои обильно смоченные в слюне пальцы. Из него вырывается легкий выкрик. Мне сносит голову, потому что это как-то уже слишком неправильно. Не могу я быть таким равнодушным. Ну, не могу я наплевательски относиться к его телу, холодно и надменно смотреть, пока он переливается всеми оттенками красного, лишь потому что мои пальцы внутри него. Я начинаю двигать средним пальцем. Эдди от этого еще сильней прогибается. Мне так нравится, что он поддается мне, и я чувствую ответную реакцию. Да. Это правда. Нет ничего более приятного, чем взаимность. Мне хочется сделать больше, поэтому, когда я чувствую, что Эдди готов к новому ощущению, в ход идет второй палец, указательный. Я прокручиваю ими, становится влажно. Потом я вынимаю пальцы из Эдди и обхватываю мокрыми руками его бедра, опуская их вниз. Член уже горит. Вся кровь подступила к нему, главное — совершенно не потерять голову. Я хочу сделать это сейчас. Я начинаю целовать его в плечо, нависая сверху. Мозги совершенно перестают работать. В голове только два слова. «Эдвард» и «Каспбрак». — Милый, мой хороший и любимый мальчик, — я шепчу прямые синонимы к его имени и фамилии, не спеша входить. Я целую его всего перед этим. Как можно просто взять и воспользоваться его телом без каких-либо чувств?! Эдди — целая палитра эмоций, палитра, красками которой тебя раскрашивают. Я вижу по его лицу, как он счастлив, когда я говорю эти слова. Он ищет рукой мое бедро и гладит его, прося о действиях, а не просто о словах. Я целую его в щеку. Хрупкая нежность рассыпается у меня на губах, когда я касаюсь его раз за разом. Эдди томно переводит дыхание. А потом я готов. — Можно? — дышу ему в ухо. — Тебе можно все, Ричи. Я привстаю на руках, заглядываясь ниже. Идеальный изгиб тела. Идеальные бедра, две ямочки на пояснице, прогиб в спине. Я снова раздвигаю теперь уже расслабленные мышцы, и хочу войти. — Ричи, у тебя телефон, — он хватает его, потому что тот лежит прямо возле его лица. — Похуй. Пелена опадает с глаз. Я возвращаюсь в серую реальность. Эдди тоже меняется в лице, становясь озабоченным не тем, чем сейчас хотелось бы. — Нет, Ричи, это мама.
Примечания:
я камбэкнулась!!1
вообще-то я хотела выпустить часть еще вчера, но мой компуктер сказал мне "фигушки" и не включился. тупой, как его хозяйка. как хорошо, что он не умер. но я не оправдываюсь. честно.
спасибо за ожидание, дорогушиии.
