Нью-Йорк.
16 апреля 2020 г., 20:18
Yesterday — The Beatles.
— Алло, да? Кристин?! Да, привет. Где мама? Ричи сидит в одних джинсах. Я привстаю и сажусь рядом с ним. Его голос ровно опускается. Я смотрю на его профиль. Тревожно обвожу тупым взглядом, возбуждение понемногу спадает. — Кристин, не молчи, я спрашиваю, где она? — он срывается на какой-то выкрик. На самом деле просто повышает тон, но во всей этой кромешной тишине он звучит именно как крик, пронизывающий уши, — Когда? Почему никто не позвонил мне?.. Я знаю. Отлично. Угу, до скорого. — Что произошло? — я кладу руки на его оголенные плечи, когда он зомбировано опускает телефон, медленно поворачивая ко мне голову. — Очередной приступ эпилепсии. Ее госпитализировали два дня назад, начались какие-то осложнения с головным мозгом… Мне надо уехать на пару дней, Эдс. Он так спокойно говорит это. Я привык, что он спокоен почти всегда и умеет держать себя в сложных ситуациях, но мне бы уже давно снесло крышу. Мне кажется, что он сейчас просто упадет и перестанет дышать, а стеклянные глаза буду смотреть в потолок, как у трупа. Но Ричи просто тихо встает с кровати и надевает футболку, которую подбирает с тумбочки. Она отлетела прямо на настольную лампочку с мерзким освещением, прикрыв его. — Созвонимся? — он вскидывает в мою сторону голову, спрашивая. Я киваю. Потом он подходит ко мне, наклоняется и целует в губы. Почему-то все внутри стягивает от этого поцелуя. — Ричи, напиши мне, что и как, пожалуйста, или позвони, прошу. — Первым делом тебе, Эдс. Остаюсь обнаженный на своей кровати, когда он захлопывает дверь моей комнаты за собой. И даже принимать душ мне не хочется. Хочу подольше оставить на себе ощущение Ричи.***
Я сижу на нашем диване внизу. На часах 00:12. Самолет через шесть часов, а спать совершенно нет никакого желания. Я трясу правой ногой и только потом понимаю, что папа сидит за столом на кухне и делает то же самое. Интересно, если убеждать людей в том, что клонирование возможно, и при этом в доказательство приводить нас с ним, они поверят? Папа сложил руки в кулак и приставил их к губам. Он почесал подбородок, от чего я услышал характерный звук отрастающей щетины. Папа громко вздыхал, он собрал волосы в хвост снизу. Поседевшие они волнами спускались к шее. Я почему-то смотрел на него и только сейчас думал, боже, как же он постарел. Как сильно видны мимические морщины у самых глаз, как сильно вены выступают на руках. Я не хочу стареть. — Ричи, ляг и поспи, — он раздраженно повернулся ко мне, но не потому что теперь был каким-то злым и жестоким по отношению ко мне. Всегда он говорил так раздраженно, потому что уже привык и, казалось, по-другому просто не мог. — В самолете посплю. — Что еще сказала эта стерва? Он всем сердцем ненавидел Кристин. — Ничего. Больше ничего. Защищать Кристин я не стал. Она действительно не самая приятная особа. Она на десять лет младше моей мамы, ей 32, но от затянувшегося алкоголизма выглядит на все 50. Серьезно, как дешевая проститутка, которая готова дать за бутылку водки. Кристин красит губы мерзким липким блеском, у нее на голове прическа из этих ее желтых волос, а дряблую задницу обтягивают лосины гепардового принта. И этот запах ее мерзких духов, я всегда чувствовал ее за километр и пытался съебаться раньше, чем она показывалась на пороге нашего дома. Потому что если не успевал, она липла ко мне, как те самые девочки из школы. Женщина, тебе четвертый десяток. Слезь с меня и найди себе мужика, если тебе так нужен член. На всем первом этаже горит только подсветка вокруг кухонного гарнитура. Я смотрю в упор на выключенный телевизор. — Я вообще-то хотел бы поехать с тобой, правда, но даже не представляю, как заявлюсь перед ней, — он с тяжелым вздохом встает с места, и присаживается рядом. — Обычно, я же тоже не знаю, после стольких лет нашего с ней «необщения», — мы враз вздыхаем. — Да и билет я только один забронировал. — Пап, я понимаю, вот только, вдруг мне придется остаться там на какое-то длительное время? Он смотрит на меня, приподнимая бровь. — Так ты же хотел, разве нет? — Теперь не хочу. Тут все… — Кажется, то же самое ты говорил про Нью-Йорк, парень, — он тянется мозолистой рукой и кладет мне ее на голову. Его губа, на которой есть небольшой шрам после того, как он разбил окно и полез через него, потому что никто не открывал дверь. — Теперь беру слова назад. Мы еще долго сидим. Теперь вместе смотрим телек с его увлекательной программой. «Черный экран» называется. Советую к просмотру, очень завораживает. Папа еще долго глотает протяжную тишину, а потом мне приходит уведомление в директ. eddiek: Ты как eddiek: ? Мы списывались с Эдди буквально час назад. Потом он отправился спать, но, как оказалось, ему тоже не спалось. god_is_richie07: Все нормально god_is_richie07: Ложись спать, родной, не встанешь eddiek: Напиши, как долетишь eddiek: И как сядешь тоже напиши god_is_richie07: Все будет в порядке, на связи Я убрал телефон в задний карман джинс. — Твоя подружка? — папа краем глаза посмотрел на меня, а потом ехидно заулыбался. Я как-то сконфуженно посмотрел на него, сглотнул, пряча взгляд в узорах ковра. — Да. Подружка.***
Нью-Йорк. Черт возьми. Все такое громкое. Такое грязное и шумное. Я бы сказал, что люблю его, потому что нет ничего приятней, чем ощущение родного города, куда возвращаешься, словно в родимый дом после долгого отсутствия. Но я не могу сказать этого. Не могу, потому что на контрасте с Дерри он ничтожен. Абсолютно уверен, что не хочу быть тут. Этот город гнилой, для меня уж точно. И только я ступаю на его территории, тут же проваливаюсь в эту грязь. Как будто, находясь с Эдди, я совершенно очистился от предыдущего дерьма, а теперь снова берусь за старое. Поскорей бы уехать. Я еще раз смотрю на адрес, который мне скинула Кристин, пытаюсь вспомнить, как добраться до госпиталя, в который сам ни раз попадал. Хотя все это и было в бессознательном состоянии, чаще всего после какой-то драки, я все же знал дорогу, а теперь как отрезало. Совершенно отвык от городской жизни. Может, и не для меня это было вовсе. В конце концов я оказываюсь в пункте назначения. На меня надевают халат, а в нос бьет неприятный запах медикаментов. Свет падает в глаза так, что тонкое лезвие раздражения проникает в головной мозг и режет, режет, режет. Я вхожу в палату и вижу ее. Болезненно прикрытые глаза, мертвецки бледная кожа. Я присаживаюсь рядом, когда редеющие ресницы начинают дрожать. Она открывает глаза, но только совсем чуть-чуть. — Мам, — я кладу свою руку на ее. Капельница протянута к ней. Пальцы с синими ногтями подрагивают. У нее было много припадков за последнее время. Но до такого ни разу не доходило. Чтобы она вот так, в предсмертном состоянии, лежала на больничной койке. Все внутри скрутилось в узел из боли и утраты пока еще не утраченного. На тумбочке лежал раскрошенный в чистом виде морфий, помещенный в колбочку. Белые кристаллики одним своим видом надавливали мне на мозги. Неужели у них тут нет других обезболивающих? — Ричи, — она почти прохрипела. Это даже был не ее голос, а голос восьмидесятилетней старушки, которая хочет сказать мне предсмертные слова. Сознание сделало переворот. — Да, и скажите, чтобы в четырнадцатую палату тоже занесли, — дверь открылась, больничная суета просочилась в небольшую комнатку, ударила по мозгам, а потом прекратилась. На пороге появился мужчина в белом распахнутом халате. — Так, Ричард Тозиер? — Все верно, сэр. Я привстал, протянул руку для того, чтобы поздороваться, но врач лишь взглянул на нее и уставился обратно в свой планшет с бумажками. Так же быстро, как оказался на ногах, я вернулся на стул. На бейджике можно было разглядеть фамилию лечащего врача. Мистер Эванс. Он покачивал головой, когда писал что-то, а потом переводил свои светлые глаза на меня и оценивающе поджимал губу, а потом снова качал головой. — И давно вы тут, Ричард? Почему не навещали мать? — Я живу с отцом, почему-то мне никто даже не сообщил о случившемся. Я вообще из Мэна прилетел только сегодня, а потом сразу сюда. — Понимаете, мистер Тозиер, — он приподнял бровь, — ваша мама недолго прибывала в сознании, а ее подруга, Кристин Тернер, вообще сказала, что у нее нет близких родственников, но я-то прошерстил все документы, конечно, есть. Среди этих самых родственников и вы. Вот только никто так и не заявился, а контактов нам не дали. Стало быть, проблем нет. Тупая сучка Кристин. Я тяжело вздохнул на его быстрый ответ. Почему-то он улыбался, хотя улыбка его была тяжелой и несколько натянутой. Все пытался подобрать верные слова, пока мамина рука подрагивала, ища мою. Она уже снова прикрыла глаза и стала похожа на старую фарфоровую куклу, потрескавшуюся с годами. — Извините, э., — я еще раз взглянул на его бейдж, удостовериться в имени, — могу я знать конкретней, в чем дело. Знаю, за последний год эпилептические припадки зачастили, что вполне я мог объяснить ее возрастом и частыми стрессами, но, — я кинул на нее короткий взгляд, — но такого не было. Что за осложнение с головным мозгом? — Прошу, выйдем. Он направился в сторону выхода из палаты, а я двинулся за ним. Что-то нехорошее ждало меня за дверью. Когда я тихо прикрыл белую полую дверь, он прошелся по коридору, прислоняя истории болезней, как я потом понял, увидев имена пациентов, к себе. — Понимаете, Ричард, я думаю, что могу говорить с вами, как со взрослым человеком. Я ведь могу? Я кивнул. А он продолжил. — Опухоль. Центральная нервная система сильно поражена. Все щелкнуло. Мир взорвался. Я почувствовал, как к глазам подступили слезы, а сам не мог выдавить слова. Мы шли вдоль нескончаемого коридора, а я смотрел мертвым взглядом под ноги. Лицо мое совсем ничего не отображало. — Злокачественная? — Боюсь, что да. Он тяжело посмотрел на меня, пока я шел за ним попятам. Я не думал останавливаться, казалось, что знал этого врача всю свою жизнь. На секунду даже показалось, что он мой коллега, а я обсуждаю с ним пациента. Вот только пациентом теперь была не просто Ксандра, а моя мама. — А расположение? — Я вижу, вы понимаете, о чем идет речь. Интрацеребрально головному мозгу. — И сколько? — я проглотил последний слог, потому что выговаривать слова было сложно. Но мы оба понимали, о чем идет речь, поэтому он без затруднений ответил на вопрос, который же мне дался с очень большим трудом. — Крайне не просто сказать, прогнозируем не больше недели. Не поверите, мистер Тозиер, но у нее уже было четыре микроинсульта ко всему вышеперечисленному. Это просто удивительно. Как бы вам сказать, очень странно, что сам инсульт не ударил раньше, чем хондросаркома пустила метастазы. Понимаете, она расположена в нескольких местах сразу, врастает в кость, боюсь, на этом этапе любое лечение попросту бесполезно. Внутри все потяжелело. — Да, да, я знаю, доктор. Боже. Мне захотелось найти пятой точкой место, куда можно было бы присесть. Она жила с этим сколько? Года три-четыре? Несколько лет она мучилась изо дня в день, а я даже не знал. У нее не было времени на то, чтобы обследоваться, а я забивал хрен на ее здоровье, хотя понимал во время приступов, что осложнения есть. Моя мама угасала на моих глазах. Гирей все рухнуло вниз от осознания одной вещи, вдарившей в голову. Кажется, от этой мысли все пломбы в полости моего рта начали плавиться. Она отправила меня к отцу не потому, что я ей надоел. Она не хотела, чтобы я видел ее такой. Не хотела, чтобы я видел, как она страдает. Она сама знала, что ей осталось недолго. Лучше от мыслей, настигавших меня, не становилось. Попытался выбросить из головы. Ничего. — Ричард, с вами все хорошо? Только сейчас я начал замечать, как пространство мутнеет. Я опускаюсь вдоль стены, надеясь, что найду опору внизу, но я не находил, а все падал и падал. Ее глаза. Вечно красные от недосыпа, вечно измученное лицо, растрепанные волосы, отсутствие на себя времени. Сколотые от работы ногти и трескающиеся, как у меня, губы. Она затягивалась сигаретным дымом прямо в доме, хотя ей было нельзя, а потом долго кашляла. Именно такой я запомнил ее. Ксандру я запомнил именно такой. Но мама — она была красивой. Я помню, как она носила исключительно белую одежду, густые русые волосы до поясницы тяжелили ее голову. Ресницы она никогда не красила, потому что они и без того были темные и длинные. Тонкая шейка, которую всегда украшало колье, подаренное бабушкой. Мягкие розовые ручки, гладившие меня перед сном по щекам. Прямой греческий нос. Что мы с тобой сделали? Что я сделал с тобой? — Да, да… — я начал смотреть на него снизу вверх. Я сидел на корточках у стены. Я встал, осознав все, — я могу увидеть ее снова? И как часто я могу навещать ее? До скольки у вас часы приема? — Можете приходит каждый день, Ричард, до шести вечера. Возвращайтесь в ее палату. Тогда я просидел с мамой весь день, а она ни разу больше не открыла глаза.***
Смеркало. Ее ладони заключены в мои. Я все шепчу какие-то неразборчивые слова, говорю, что люблю ее. прошу прощения. Очень долго я сидел перед ней, вслушивался, дышит ли она. Держал ее руку. А она хрипела во сне тяжелым дыханием. Это дыхание царапало ее гортань. Я вздрагивал, когда немного дремал. Снова судорожно бегал по ее рукам, чтобы нащупать пульс. В четвертый или пятый раз не нащупал. Я начал прислонять экран телефона к носу, посмотреть, запотевает ли он. Пальцами трогал ее кожу, узнавая, циркулирует ли кровь. Я умер вместе с ней. На часах было 17:58. Доктор вошел в палату, когда я с осушенными глазами на коленях сидел напротив обмякшего тела. Я целовал каждый ее палец, а ее приоткрытый рот уже не издавал никаких звуков. — Сестра! — только и было последним словом Эванса, которое я услышал. Потом я вышел на улицу. Набрал отца. Отражаясь в намокшем асфальте, побрел, будто бы зная, куда иду. — Пап… Папа, — я кричал. Люди идут по своим делам. Кто-то из них спешит домой с работы, к своим семьям. И никто из них не знает, что ждет их в будущем. Уже заочно ходячие трупы вываливаются из автобусов, ступают по холодному сырому асфальту. Грязный-грязный Нью-Йорк. Смертельно суетливый и безразличный, вечно дождливый и шумный. Город без души с красивым лицом. Я дышу в трубку, пока папа просит растолковать, что произошло. — Пап, она умерла, — я подтягиваю тыльную сторону ладони и выдыхаю в нее. Чувствую сырость слез на ней. Щеки горят от соли. Я не могу дышать, — прилетай ближайшим рейсом, пожалуйста. Я сбрасываю. Во всех соцсетях и мессенджерах сообщения от Эдди, еще Грета навалилась, нет мне до нее дела, почему она не может понять этого, все вынюхивает, с кем же я встречаюсь, почему «бросил» ее, да не было между нами ничего, она хотела секса, она его получила. И еще люди, люди, люди. Я гашу телефон, выключаю его насовсем. Убираю во все тот же задний карман. Мне так хочется ответить Эдди, но вместо этого я просто иду. Да даже не домой. Мои ноги ведут меня к восточной части Бруклина. Я все плетусь ватными ногами к знакомому району. — Осторожней парень, — какой-то мужчина задевает меня плечом. — Простите. Я запрограммировано вспоминаю былые улицы, кажется, уже даже не касаюсь асфальта, капли дождя снова сыпятся сверху. Фонари начинают загораться. Я подхожу к старому обшарпанному дому. Браунсвилл. Тот самый район, в котором я провел самые грязные ночи в своей жизни. Подхожу к какому-то проваливающемуся крыльцу, жму на звонок. Потом вспоминаю, что он не работает, и со всей силой пинаю дверь. Мне похуй на все. Прости, Эдс. Прости, пап. Извини, Дерри. Сегодня я отдамся старому Нью-Йорку.
Примечания:
Такая вот маленькая глава.
