магазин.
20 апреля 2020 г., 17:34
Примечания:
не бейте.
Driven by you — Brian May.
god_is_richie07: Отвали, это вообще не твое дело. sugar_gretty: Охренеть. sugar_gretty: Недели две назад ты говорил по-другому. sugar_gretty: Не так ли, Ричи? sugar_gretty: А твой парень знает, какие намерения у тебя были изначально? sugar_gretty: Ну, впрочем, не волнуйся. Скоро узнает. sugar_gretty: Можешь не отвечать.***
Телефон прозвенел в четвертый или пятый раз. Я отклеил свои веки друг от друга, потому что по-другому было нельзя. Сами они ни в какую не открывались. Всю ночь я не спал из-за отсутствия Ричи. Я еще раз проверил телефон. Он был в сети, но все так же продолжал молчать на том конце. Как только приглядел себе пару прочитанных сообщений, я окончательно проснулся. Он оставил непрочитанными последние штук двенадцать, а первые были помечены, как просмотренные. Я подумал, что действительно все плохо. У меня с Ричи ментальная связь, определенно, потому что с того момента, как он покинул Дерри, я не нахожу себе места. Я откинул мобильник в сторону, а сам отправился собираться в школу. Перетерплю этот день без каких-то волнений, а потом приду домой и опять начну загоняться. Это уже второй день, который пройдет по этому расписанию. У меня выработалась привычка.***
На самом деле, если брать в оборот тот факт, что я готов был умереть от всего навалившегося, сидеть на уроках не было никакого смысла. Однако я действительно сидел. Отчасти, потому что пытался отвлечься. И отчасти потому, что с оценками была беда. Под конец года мне это было прям вообще некстати. Я смотрел в книгу по всемирной истории, а сам вложил небольшой буклет внутрь. Короче, вместо чтения параграфа о взятии Византии, до кучи чего-то там еще, я увлекся статьей «Эстампы в эпоху Рембрандта». Бегал глазами по маленьким буквам, а внутри все сжималось до размера этого шрифта. Боже. До обидного сжималось и мое сердце, когда я в очередной раз слал ежеминутно новые сообщения для Ричи, но они оказывались непрочитанными, а звонки либо пропускались, либо уходили на автоответчик. Мне просто хотелось понять, что случилось. Что с ним? Как он там? Я постоянно проверял телефон, даже когда моя надежда угасла. Мне могло бы представиться, как он только ложится спать, а я встаю, но часовой пояс не расходился во времени, поэтому я даже и причины понять не мог, почему он не отвечает. Он ведь не спит, когда я пишу ему, в конце-то концов. И я не сплю, когда он мог бы написать мне. Хотя теперь, кажется, я вообще нормально не сплю. Может, у него проблемы с интернетом? Ну, Эдди, что за бред, а? Я все листал и листал небольшой буклетик. Все думал о том, как бы было хорошо сейчас оказаться в его объятиях. Вернуться в мою постель, из которой он выскочил сразу, как я протянул ему телефон. Мы бы еще потом долго лежали, говорили о насущем, трогали друг друга. Я бы рассказывал ему о фильмах, которые посмотрел в тот или иной раз, мы бы слушали одну музыку на двоих. Вспоминали бы какие-то моменты из наших жизней. И я всегда знал, что он не любит, когда его волосы трогают. Но тогда мы бы лежали вместе, я бы запускал всю пятерню ему в густые и смоляные кудри, а он бы прикрывал глаза и улыбался от того, насколько ему приятно. Может, не стоило говорить ему о звонке? Ну, нет, Эдс, это вообще уже неправильно. Ох, как же я надеюсь на то, что сейчас он просто едет где-то со своей мамой в автобусе по бушующим и широким улицам большого города. Что они все давно обсудили, и он просто от перенасыщения счастья витает в облаках. Представляю, как они сидят в какой-нибудь кафешке на улице и наслаждаются городской суетой. Как они ходят по Манхэттену, как беседуют обо всем, о чем раньше не могли. И на душе от этих мыслей становится так тепло и приятно. Надеюсь, что он потащил ее в Метрополитен, потому что я все уши прожжужал ему, как соскучился по европейской культуре, помещенной в стены Нью-Йоркского здания и тесно связанной с самим городом, как все бы отдал за то, чтобы сходить туда, как раньше, с отцом. Я конкретно присел ему на уши, чтобы однажды мы сходили туда. Надеюсь, что он и сходил. Но что-то все равно не давало покоя. Поэтому я просто отключился от реалий и ушел в мир, где все действительно хорошо. Думай о хорошем, Эдди. Мысли материальны.***
— Опять со своей живописью возишься? — Беверли подсела ко мне за столик, в столовой было поразительно мало народа. Я никак не отрывался от своей книжки. Все же Рембрандт был мастером своего дела. Он пишет, а я задыхаюсь. Ни на секунду не могу оторваться от этих картин. Отношения с религией у меня не совсем тесные, но он заставляет меня углубиться в эту непонятную стезю. Даже картины, написанные на религиозную тему, выполнены так, словно это святые снизошли до него, лишь бы появиться на его полотнах. — Ага, посмотри, — я протягиваю ей гравюру «Лист в сто гульденов», — Христос исцеляет больных. Я не верил в Иисуса. Лжебог. Мне всегда говорили, что только он может распоряжаться нашими жизнями, что он жесток, но справедлив. Папа же всегда отвечал на подобные комментарии: «Если ваш Бог есть, то инквизитор из него такой себе». И это правда. Если всевышний есть, то почему столько людей день ото дня умирают? Почему все еще они голодают, а в войнах страдают ни в чем неповинные мирные люди? Разве Господь не всепрощающий? Хрень собачья. Где был Бог, когда я потерял отца? — Вот давай только без этого, спагетти, тебя явно что-то гложет, а ты храбришься. Я это еще вчера поняла, когда ты на лабораторной по химии работал, как будто тебе за это платят, — она подвинула поднос, параллельно пихнув меня локтем. — Ричи. — Он написал что-то нехорошее? Что-то случилось? — Бев вскинула аккуратную бровь, свободные рукава ее свитера задевали меня, воспроизводя шаркающий звук, из-за чего по телу бежали неприятные мурашки. — В том и дело, он вообще не написал. А сегодня с утра я заметил, что сообщения в инсте прочитаны, но не до конца, — я хотел делать вид, что все в порядке, но Беверли развязала меня, и теперь я не мог остановиться. — Да ладно тебе, Эдди, это же Тозиер, — рядом упал Билл, он сбагрил половину еды на поднос Стэна, — странно, сегодня слишком мало людей в очереди… — Вот именно! Это Ричи! Он бы никогда не оставил меня в игноре намеренно, только если что-то случилось. Остается надеяться, что что-то не совсем плохое. — Ага, нашел какую-нибудь из своих старых подружек и трахается, — Билл открыл трубочку от колы, подумав, что шутка зайдет, но она не зашла. Мы все уставились на него с непонимающе-презирающими лицами, и улыбка с его лица стерлась. — Не переживай, Эдди, он приедет и тогда вы сможете с ним нормально поговорить, — Стэн пихнул в бок Билла. Они приступили к своей еде. Мы еще долго говорили об уроках, о теме, кто какую выбрал для сочинения. Я прочел Достоевского и чуть не умер. Серьезно, его эти произведения, если уж в переводе такие тяжелые, боюсь представить, как русские это читают. Ни разу я еще не представлял Россию такой угнетенной, как в «Преступлении и наказании», хотя и слышал, что у них там есть некоторые проблемы с правами и свободами человека. Может, для них это норма? И все же тема религии по-прежнему очень щепетильная для меня, ну, не дано мне до конца проникнуться. В конце концов я совершенно отключился от всеобщей беседы. Я привык, что в нашей компании теперь был Ричи. Так же быстро, как в ней появился, он исчез. Теперь я смотрел на место между мной и Бев, которое пустовало, заставляло желваки на моих скулах резко ходить туда-сюда. Появились даже какие-то идиотские мысли по типу, а что если он вообще не приедет, что если он таким образом решил мне отомстить за то, как уехал я. Это было совсем по-тупому, поэтому такие мысли я слал далеко и надолго. Но где-то были сомнения, и это «а что если» никуда не пропадало. Враз все наши телефоны завибрировали у нас в карманах. Телефон Стэна был у него в руках, поэтому он тут же открыл общий чат, созданный буквально секунду назад, куда была приглашена чуть ли не половина старшей школы (137 человек). Мы последовали его примеру. Грета поместила длиннющий текст первым же сообщением, а потом сразу покинула чат, который сама же создала. Снизу было прикреплено вложение. Грета Кин: Добрый день, друзья. Если вы читаете это, значит, вам крупно повезло (хахах не всем), и вы попали в мой круг общения. Или нет, но по какой-то счастливой случайности вы тут. Не хочу показаться сучкой, но я была вынуждена сделать это, потому что не могу больше скрывать всю ситуацию от бедного-бедного Эдди. Эдвард Каспбрак, все вы знаете его, давайте же поддержим парня. Впрочем, не суть. Ричард Тозиер нагло вытер ноги о всеми любимого Эдди. И не только об него. Ричард Тозиер — лицемерная мразь, которая пользуется своим положением, пользуется людьми. Ричи не умеет отвечать за свои действия и слова. Поэтому я сделаю это за него. Он появился в нашем городе месяц назад, а уже успел трахнуть пол школы, уже успел накосячить с доверием Эдварда. Ведь так, Каспбрак? Так вот, если ты успел снова поверить в его «нормальность», спешу тебя огорчить. Хахах, не хочешь всем рассказать, что между вами? Нет? А я расскажу. Что вы там, два самых горячих и желанных парня, делаете, когда остаетесь наедине? Что-что? Ой, не поверите, друзья, но Ричи трахает не только женскую половину школы. Или его трахают? А, Эдди? Было бы забавно, если бы нагибателя девочек самого нагнули. Ахахах. Что бы между вами ни было, шли его к черту, Эдди. Шли подальше, потому что нет там ничего, кроме Тозиеровского эгоизма, его желания быть первым. Вы, наверно, все думаете, как же это круто быть приближенным к Ричи. Нет, нихрена это не круто. Он самый отвратительный человек, которого только можно найти. Ричи не испытывает к тебе чувств, Эдс. Открой глаза. Знаю. Да, мало кто верит вот в эти пустые слова, вот только и я не без доказательств. Ловите скрин (видимо, Ричи решил пойти немного дальше того, что планировал). Вообще-то это сообщение для Эдди, но я вершу тут правосудие, чтобы никто не натыкался на такого мерзкого человека, как Ричард. Пока-пока. Мои руки дрожат, я перевожу взгляд на скрин их переписки двухнедельной давности. Ричи Тозиер: Этот Каспбрак просто полный отстой Ричи Тозиер: Люди так о нем отзываются, а по-сути он ничего из себя не представляет Грета Кин: Ты плохо его знаешь Ричи Тозиер: А ты хорошо? Грета Кин: Не то чтобы, но вечеринки он крутые устраивает Грета Кин: Твои бесспорно лучше, но омг, Эдди просто лапочка Ричи Тозиер: Обычный. Грета Кин: Ух, чье-то эго задели? Ричи Тозиер: Я пообещал ему, что отомщу, а я никогда не даю ложных обещаний. Так что у меня есть кое-какой план Грета Кин: ? Ричи Тозиер: Он будет меня своим лучшим другом считать, а дальше, классика, узнаю все его самые грязные секреты, вотрусь в доверие, а потом разобью его. Не сильно банально, думаешь? Во всяком случае это будет получше. чем порнушка. К слову, надо повторить, ахаха. Да и к тому же у меня с ним свои счеты Грета Кин: Ты монстр, Тозиер. Именно поэтому и нравишься мне.***
Лицо теряется. В ушах звенит предательский звон, который перебивает и без того незначительное количество людей в столовой. — Эдди! Эдди! — Беверли трясет меня за плечи, когда также отрывается от своего мобильника. Я не могу смотреть ни в чьи глаза, только сверлю взглядом его сообщение, отправленное Гретой. Это все было не по-настоящему? Руки трясутся еще сильнее, мне кажется, что я сейчас задохнусь, потому что дышать совершенно не хочется. И мне глубоко все равно на то, какое количество человек увидит это, какое мнение будет обо мне у всех. Я не могу понять одного, зачем Ричи сделал это даже когда понял уже, насколько мы близки? Он был прав. Его способы намного изощренней. Я только что разбился. — Эдди? — Бев касается моей руки, когда я наконец поднимаю на нее ничего не значащий взгляд, — Эдс, все в порядке, все хорошо, родной, я уверена, что это ее тупая шутка, ты же знаешь, какая Грета сука. — Не называй меня так, Бев. Все, что я сумел сказать. Я растерянно шевелил губами. Все скручивалось, а обратно не возвращалось. Я понимал, что раньше было лучше. Ничего не чувствовать было лучше. Ричи пообещал не разбивать мне сердце, даже когда я попросил его об этом. Нет. Быть пустым лучше, чем резаться об осколки собственной души. Пустое сердце бьется ровно. Я поднял глаза, потому что подумал, что Билл посмотрит на меня взглядом «я же говорил», но я не увидел этого взгляда. Он лишь сочувственно протянулся ко мне через весь стол, чтобы положить руку на мою. Только сейчас я понял, что мои щеки увлажняются горячими слезами. Дорожки на щеках осушались, а потом снова мокли. Я тихо встал из-за стола, а потом откинул их руки. Стэн посмотрел на меня красными глазами, но ничего не сказал. Он только кивнул. — Эдди, — Бев подскочила с места, но я услышал, как Стэнли перехватил ее руку. — Пусть идет, Бев, ему надо побыть наедине с собой. И я ушел.***
Я вырвался из стен школы и все бежал. Мне хотелось убежать далеко. На улице ветер дул такой, что проникал под одежду, трогая тело. Трогая чувства. Я играл с ним, так же, как тогда, когда ехал в машине Ричи. Он дул на меня, а я все равно бежал. Легкие сковывало, я вспоминал, все эти немногочисленные моменты, которые так много значили. Домой не хочется. Я просто пойду далеко, чтобы отключиться от всего. Я не хочу мечтать и загадывать. Мечтательность изнуряет, она никогда не вылазит за рамки сознания. В этом я уже хорошо убедился. Ричи мой человек? Как же так? Что я напридумывал себе? Ну что за бред, а? Мы не виделись столько, что ни о какой любви не могло идти и речи. И как же я мог так до беспамятства влюбиться? Я срываюсь на тяжелые перегруженные хрипы, которые выходят из меня, пока я перестраиваюсь с бега на быстрый шаг. Они все тянутся следом за мной, я начинаю болезненно кашлять, как туберкулезник. Сейчас бы папино «парень, не парься, ты же знаешь, что это все временно», «чувак, может, по пицце?» Слезы градом бегут по щекам. А ветер перехватывает их, срывает и отбрасывает в сторону. Это все глупость. Это просто первая любовь. Господи, да я рассуждаю о какой-то херне. Так и есть. Любовь — полная хрень. Даже если Ричи и поменял свои планы на мой счет, то тогда на кухне? Это же было относительно недавно с момента его с Гретой переписки. Это было ложью. Черт, а я ведь даже не знаю, что со мной. Я никогда не рылся в себе. Не искал каких-то проблем. Ричи был моей проблемой. Я не мог кого-то полюбить, потому что он глубоко сидел во мне, а что может быть отвратительней, когда человек вроде бы ушел, но все, что в тебе есть полностью отображает его? Все его привычки, вкусы в музыке, вкусы в еде, все это я перенял от него. И теперь он навсегда со мной. Но кто сказал, что теперь я не смогу от него избавиться? Он разбил меня прежнего. Сейчас мне плохо, это двигает меня на рассуждения, потому что в страданиях красота. Страдания — это и есть мысли. Ричи, как гребаный рецидив, возвращается нежданно и негаданно. Когда он вернется в этот раз? Вернется ли ко мне вообще? Как он поведет себя? Будет на коленях ползать, просить о прощении, или же забьет хрен, потому что его план не удался, а все, что писала Грета — правда. Если только я смогу простить его, будем ли мы вместе? Вместе. Боже, ну и слово. Только сейчас я слышу, насколько убого это звучит. Вместе когда? Вместе где? И вместе при каких обстоятельствах? Будет ли он вместе со мной, даже когда мне будет, охренеть как, плохо? Столько вопросов, и ни на один я не могу подобрать нужный мне, успокаивающий ответ. Я все иду куда-то, тучи сгущаются. Ноги несут меня сами, быстро-быстро отталкиваясь от земли. Не замечаю, как прохожу Деррийский мост рядом с пустошью, табличку «Вы покидаете Дерри». Выхожу к главной дороге, и все, как тогда, только светло. Только теперь я могу видеть хвою, а запах не вечерний. Я иду по памяти, даже интуитивно, потому что просто не помню, куда нужно завернуть, но пройдя еще минут пятнадцать, я узнаю обочину, где именно остановился Ричи. Я сворачиваю вглубь леса. И я не знаю, почему я тут. Вот опять. Это все Ричи. Он все испортил во мне, когда появился в моей жизни. Все испортил! Я иду, ломая ветки под ногами. Звуки издаются, характерные моей душе, которая хрустит сейчас так же. Сосновые ветви царапают лицо, но мне все равно. Теперь я могу видеть, не завишу от Ричи, что тогда казалось мне таким романтичным. И я в действительности выхожу к обрыву. Я снова вижу край, обрывающийся так резко. Сколотый край, а что внизу? Подхожу ближе, чтобы наконец-то посмотреть. Я опускаю голову. Как я и предполагал. Вода. Почти кипящая. Темно-зеленая волна накрывает едва выступающий берег. Она пенится, а потом уходит обратно. В голове шум из тысячи звуков. Я сажусь как тогда. Достаю из рюкзака кожаный блокнот. — Пиши свою историю, всегда пиши. Потому что иногда подумаешь о чем-то так быстро, что тут же забудешь. Вот, на, возьми, — папа протянул мне плотно обтянутую книжку. Хочется написать про Ричи. Знаете, последняя страница оставалась. Я пишу о Ричи Тозиере. Небольшой рассказик. Начиная с того момента, как встретил его маленьким мальчишкой. Я ставлю точку. А потом выдергиваю страничку. Она смятая летит вниз. Как сказала Грета, пока-пока.***
Просидел там весь день. А мысли о Ричи, Ричи, Ричи. Блять, тупой Ричи. Когда он вернется, я хочу начистить ему рожу, чтобы он испытал такую же боль физически, как я морально. Вот только физическая боль проходит, а то, что сейчас творится со мной, не идет ни в какое сравнение. Я тру руки. Смотрю в экран своего телефона. Тысячи сообщений. ото всех. Странные тупые вопросы по типу «А это правда, то, что Кин написала?» «Так ты гей?» «Ну, все с тобой понятно». «Ладно, Эдди, не парься». Адекватные сообщения от друзей со словами поддержки и вопросами о том, где я, все ли со мной хорошо. И ни одного от Тозиера. Ненавижу. К черту нравственность. Впервые хочется набухаться по-серьезному. Именно так люди становятся алкоголиками? Алкоголь, сигареты, наркота… Это все не проблема, а то, как ты пытаешься решить эту самую проблему, залегшую где-то глубоко. Так и есть. Я хочу что-то тяжелое, что перекрыло бы все мысли и чувства. Я стою напротив полки с алкоголем, понимаю, что мне его не продадут. Переключаю взгляд на полку с шоколадом. Ладно, хотя бы так. Буду сидеть, как сопливая девочка, у себя в комнате и ужираться, смотреть сопливые драмы и плакать. Думать и рассуждать. Ты выиграл, Ричи. Ты, блять, выиграл. Тянусь за мороженным, морозильная камера с трудом открывается. Моя ветровка цепляется между скользящей дверцей, а про себя я ругаюсь самыми последними словами. — Блять, да пустите же вы, — тоненький женский голосок раздается где-то между полок, — я говорю, я просто забыла заплатить! — Так, извини, но я вынужден сообщить об этом твоим родителям или копам, скажи мне номер родителей, — тяжелый бас охранника прерывает ее вопли. Хобарт — высокий блондин с широкими плечами — всегда был самым добрым человеком, всегда здоровался со мной. Мы обсуждали с ним антиквариат, потому что его тетя работает в лавке по этому делу. И он много что понимал, поскольку сам занимался реставрацией. Странно было слышать от него этот тяжелый и даже несколько злой порыв звуков. Я вышел из-за стеллажей. Он угрюмо смотрел на нее, держа за предплечье. — Да отпустите же вы, мне больно, — только сейчас я увидел ее. Каштановые волосы по плечи, спутанные и густые. Они немного подпорченные краской. На лице почти нет макияжа, только тушь чуть смазана. На ней рваные джинсы, а сверху накинута черная джинсовка, под ней простая белая майка, растянутая к низу и в рукавах. Выглядела она совершенно просто, даже слишком, но что-то в ней было такое, за что я успел ухватиться. — Хоби! — я всегда называл его так, по-дружески. Он оглянулся, тут же изменившись в лице. Мне даже на какой-то момент показалось, что мне удалось его пристыдить. — Ох, Эдди, — он сконфуженно помялся. — Что случилось? Мои руки набиты всевозможной едой, я двигаюсь в сторону к ним, наивно выгнув бровь, на самом деле я примерно знал, что произошло, но все равно поинтересовался. Мои предплечья уже замерзли от холодного мороженого в руках. Волосы какими-то сальными прядями падали на лицо, мешая мне разглядеть всю картину целиком, я откидывал голову назад, чтобы они отлетели. И в этом жесте я узнал Ричи. Уйди нахуй, Тозиер. Девушка рвано дышала, поднимаясь в груди. — Да вот, ушла, не заплатив, — он по-доброму взглянул на нее, с долей жалости. — Я же уже сказала, я забыла! — Тогда плати! — Я деньги дома оставила! Они резко друг другу отвечали, пока я смотрел на этот концерт. — Я заплачу, — Хоби резко повернулся на меня, а девушка сделала это следом за ним. Я вынул из чехла телефона карту. — Вот! — протянул Хобарту, — Пойдем на кассу, Хоб, не надо полицию. Он вскинул седеющую бровь, а потом почесал нос, шмыгая. — Добрый ты парень, Эдди, — он наконец отпустил ее тоненькую руку, немного подтолкнув девушку вперед двумя пальцами, на что она только дернула плечом и подняла вверх свой узкий и острый носик, что выглядело очень забавно. Мы пошли в сторону кассы, у нее в руках была банка с какими-то консервами, буханка хлеба и пиво. Самое дешевое, порошковое и паршивое. Таким даже отец Беверли никогда не травился. А он пил все, что мог найти, особенно когда деньги поджимали, а бухнуть хотелось. Я сложил все наши продукты. Ее выглядели очень странно, мне стало даже жутко от этого. Потому что себе я набрал чуть ли не на 12 долларов, только потому что хотел «заесть» горе. А она просто, судя по всему, хотела есть. Это было очень странно, меня даже немного смутило. И сейчас я поймал себя на мысли, что не думаю о Ричи. Ох. Вот опять. — Извините, мы алкоголь несовершеннолетним не продаем, — продавщица, уже уставшая за весь день, измотанно пробубнила. — Это мое, — незнакомка притянула свой товар к себе, ее кожа вокруг ногтей была искусана. Потом она нервозно потопталась на месте, бешенными глазами прильнула к моему лицу, она была чуть выше меня, сантиметра на три, может. Она руками похлопала по всем карманам своей джинсовки, а потом вынула из нагрудного паспорт, — Вот. Кассирша надменно посмотрела на него, а потом пробила товар, за который я расплатился. Я скинул все в пакет и ускоренно вышел из магазина. Двери распахнулись и меня обдуло ветром. Сначала теплым, а потом хлынул поток уличного. Бумажный пакет зашелестел у меня в руках. В нем просвечивали упаковки с шоколадом, чипсами, и банки энергетиков бились друг о друга. Сквозь этот ветер разрезался хриплый и высокий крик. — Хэй! Я обернулся и увидел, как ее темные волосы раздувает на ветру, она выплюнула их, потому что они попали ей в рот. — Спасибо! Девушка улыбнулась мне. — Да не за что! — Нет, правда! — Я Эдди! — почему-то говорю я, между нами метров десять, и мы, как придурки, стоим и орем друг другу через порывистый ветер, она жмет к себе товар. — А я Вайнона! Может, так и должно было быть. — Не хочешь прогуляться, Ви? Ее лицо теряется на какое-то время, когда я щурюсь. Она убирает волосы за ухо, пытаясь сообразить, правильно ли расслышала мой вопрос. Потом она немного топчется, сильнее прижимает к себе продукты, прыгает на месте, еле поднимая ноги в своих тяжелых ботинках-берцах, которые уже потрескались на носках. Вайнона радостно кивает, а потом наконец подбегает ко мне.
