пощечина твоему успеху.

Smells Like Teen Spirit — Nirvana.

— И что? Совсем одна живешь? — Да! Пиздецки круто, не так ли? — Вайнона оглядывается на меня, когда начинает подниматься в свой трейлер. Таких тут еще очень много. Я никогда не был в этой части города. Все до боли в глазах однотипное, — Да что ж ты, — она пинает дверь. Ключ с трудом проворачивается, и наконец металлическая преграда исчезает, — Прошу!       Мы входим в небольшое замкнутое помещение, такое, что давит на мозги. Оно все целиком меньше, чем моя комната. На столе лежит какой-то недоеденный… В общем, очень трудно сказать, что это, и сколько это что-то тут лежит. Сумрак исчезает, как только она включает свет. Неприятный, желто-зеленый он бьет по мозгам.       Я предложил Ви проводить ее. За то время (минут 25), что провели вместе, мы с ней сильно разговорились. И вот я уже знаю, что она съехала от мамы год назад, что отец полный подонок, потому что не платит элементарные алименты, а у той, соответственно, своя жизнь. Узнал, что у нее есть младший брат, живет с мамой, но она хочет его забрать, потому что условия для жизни дома неподходящие. Хотя, смотря на то, что сейчас меня окружает, я бы не назвал и эти условия хорошими для ребенка. Что-то сковывало меня, я не мог сделать шаг. Она прошлась вперед, упала на свой старый диван, который выглядел достаточно неплохо, но во всю общую картину никак не вписывался.       На улице начинало смеркаться. Звезды особенно ярко горели отсюда. Сотни фургончиков, а вокруг обнаженное поле. Ни деревьев, ни кустарников. Только голову вверх подними и наслаждайся.       Я сел рядом, когда она стрельнула своими глазками в мою сторону. — Ты не подумай, — вдруг начала она, — я впервые в своей жизни решила что-то украсть, а потом поняла — не мое, — Ви резко встала, подбежав к тумбочке напротив, из-за того, что она так рьяно подорвалась, я немного вскочил на контрасте с тем, как ровно стоял до этого, — Вот!       Вайнона протянула мне две бумажки, каждая в один доллар. Меня настигли отчаяние и сожаление. — Нет, что ты? Считай, что… — Нет уж, возьми, — она втюхала мне две купюры, хотя покупка вышла на доллар тридцать один, — Это вообще-то твои деньги.       Я не стал колебаться и взял у нее две смятые бумажки, которые, на самом-то деле, не играли для меня никакой ценности. Те деньги доставались мне тем, что бабушка после смерти папы открыла счет на мое имя, куда поступали 15 процентов ее пенсии, а пенсия у нее была немаленькая. Да и помочь Ви мне не составляло никакого труда. И все же, теперь два доллара были у меня в заднем кармане. — Ладно, тогда, я предлагаю разделить со мной это, — указываю на пакет с моими снеками, которые теперь уже, по правде, и в горло бы не полезли. Чем я думал, когда брал все это?       Вайнона пожала плечами, а потом махнула головой в знак согласия.       Я вынул три упаковки чипс, мое любимое печенье, четыре банки энергетика и два брикета с мороженым. Он смотрит на свой маленький столик, приподняв бровь. — Я думала, тебя ждут друзья, раз ты набрал столько. — Нет, я просто люблю есть.       Мы улыбнулись друг другу. Ее губы были увлажнены чем-то (блеск? гигиеническая помада?), совсем не такие губы, как у Ричи. Ну, нет. Опять.       Это именно тот случай, когда я бы не сказал, что она рьяно красивый человек в моих глазах. У нее болезненно-желтая кожа, один передний зуб заходит немного на другой, когда она улыбается, брови как-то нервозно ходят вверх-вниз. Но что-то было такое, что зацепило меня. Смех звонкий-звонкий. И я все думал, как же так? Как же такую юную жизнь можно было столь сильно обломать и довести до воровства в обычном Деррийском супермаркете.       Мы действительно нашли общий язык. Ви как-то морщила свой подбородок. Ну, знаешь, когда все еще было нормально, я имею в виду, когда отец был нормальный, — она безнадежно верила в то, что все беды начались после того, как отец стал «ненормальным» — говорила она эту фразу, каждый раз, как хотела сказать о каком-то счастливом моменте из своего детства. Ви рассказывала о том, как сильно она хочет в Лувр. А я кивал на каждое ее слово о том или ином достоянии искусства, потому что наши мнения на этот счет сходились абсолютно во всем. — Может, фильм посмотрим?       Она принесла посуду под снеки, мы ссыпали все чипсы в одну кастрюлю, что выглядело очень нелепо, но было все равно. — Давай, почему нет? — она протянула мне пульт, — только у меня кабельное, но есть где-то диски со старыми фильмами, можно что-то нарыть.       Мы переместились на пол. Он был немного грязноват, но в целом терпимо. Хотя моя мама уже из-за одних только крошек устроила бы бунт и оцепила мою комнату. Тяжело выглядящий и пузатый телек возвышался над нами. — Так, это какое-то дерьмо, и это тоже, — она рылась в большой пыльной коробке, а в голове у меня были кадры, как тогда, впервые за столько лет, откопал старую фотографию Ричи в моем шкафу. Ультразвук влетел в одно ухо, а из другого вылетел, — О!       Вайнона вернула меня в реальность. — Смотри, есть «Полное затмение» с Леонардо Ди Каприо.       Я немного пожмурил носом, она не обратила на это внимания, все разглядывала диск у себя в руках. На самом деле Вайнона откинула назад много других интересных фильмов, которые я бы предпочел тому, что сейчас выбрала она. Но я не претендовал на роль выбиральщика кино для просмотра. И, хотя я уже сто раз смотрел этот фильм, все же кивнул, когда она радостно улыбнулась мне в лицо.       Вот мы уселись на диван. Мы знаем друг друга час, а у меня такое чувство, что знакомы не меньше, чем с Бев, Биллом или Стэном. Самое важное было для меня, что с ней я хоть на некоторое время отвлекался от назойливых мыслей о Тозиере.       На экране появилась заставка, которая подрагивала из-за не очень хорошего качества, а Ви погасила свет.

***

      Под конец фильма я начал засыпать, и вот, когда назойливая «экранка» пустила титры, а все было съедено, я наконец-то оклемался.       Вайнона положила свою голову мне на плечо. Я взглянул на нее, немного подавшись вперед. Она тоже лежала с закрытыми глазами. Почему-то казалось, что уснула, хотя так монотонно люди обычно не дышат, когда спят. — Эдди.? — Да? — А что для тебя важнее — тело или душа? — она приоткрыла свои глаза, подняв голову. Я повернулся к ней лицом. Свет падал только от бегущих строк титров, белые буквы на черном фоне. — Думаю, что изначально мы все же берем в оборот внешний вид человека, — я пожал плечами, но потом, когда заметил, что она расстроилась, резко добавил, — Но важнее все же душа. Как я смогу быть с человеком, который хоть солнце своей красотой затмить способен, а ничего толкового из себя не представляет. Не могу же я быть с тем, к кому моя собственная душа не лежит, не могу быть с тем, с кем не о чем поговорить, подискуссировать…       Она кивает, соглашаясь с каждым моим словом. — Думаешь, меня можно полюбить? — Ви поднимает свои зелено-карие глаза на меня. И от этого взгляда становится не по себе. Густо посаженные ресницы трепещут. — Конечно, — я смотрю на нее, сам того не замечая, кладу руку ей на щеку, большим пальцем ощущая ее сухую кожу, — я считаю, что у каждого есть свой человек, а тот, у кого нет, просто еще не нашел.       Голос срывается на шепот. Вайнона смотрит на мои губы.       Чувствую, как она придвигается ближе, тянет свои тоненькие губки ко мне, а я уже хочу перехватить с них мимолетный поцелуй, может, я смогу что-то почувствовать к ней? Может, действительно именно я могу полюбить ее? И только я начинаю чувствовать чужое дыхание, отдающее печеньем «клубника со сливками», по глазам ударяет порыв света, исходящий от фар. А потом сигнал машины шарахает по ушам, почти выбивая стекла окна. Кто-то напористо жмет на руль. — Кто это? — я одергиваю голову, смотря в окно, пытаясь увидеть хоть что-то, но руку не убираю. — Черт, — она вскакивает, моя ладонь опускается вниз, — сиди тут и не высовывайся, ладно?       Я растерянно киваю, мол, ладно, хорошо, а сам испуганно выглядываю в окно, хотя меня попросили не показываться в поле зрения этого некого.       Когда дверь хлопает, я вижу, как Вайнона обходит трейлер, и теперь ее худенький силуэт мелькает в темном поле.       Она вскидывает руки, когда дверь машины отворяется. Небрежно одетый парень что-то кричит, взмахивает своими громоздкими руками. Волосы острижены под каре, как у Курта Кобейна. Он что, пьян? Я вижу, как этот неадекватный мужик замахивается на нее, когда та только нагибается, и мне уже не хочется сидеть тут и прятаться. Я подрываюсь и выбегаю на улицу.       Уши тут же закладывает, стоит какая-то неприятная духота. Все пропахло озоном, потому что прошлась небольшая гроза, которая добавляла атмосферы к нашему с ней просмотру фильма. — Какого хрена? — он надрывисто кричит, пару раз задевает ее ладонью, толкает, трясет за плечи, — я спрашиваю, где она?!       Сырая трава неприятно путается под ногами, в соседних трейлерах невзначай зажигается свет от создаваемого нами шума. — Эй! Ты что делаешь? — Это еще кто такой? — парень переводит глаза на меня. Они налиты кровью, небрежно отросшая щетина ходит на его подбородке, когда он морщит его и показывает свою неприязнь. Молча подхожу ближе, перехватывая его взмывающую руку вверх. Он шатается. Он действительно пьян. — Эдди, нет!       И я не могу себя контролировать, потому что парень начинает агрессировать. Пытается замахнуться в мою сторону, но мне достаточно всего лишь раз оттолкнуть от себя не соображающее тело, как ноги его подкашиваются, и он опускается наземь.       Мне приходится опуститься на корточки, чтобы он лучше расслышал мои следующие слова. — Давай-ка отсюда, ладно? Зачем нам всем лишние проблемы?       И сам не узнаю свой голос, тот становится слишком низким и угрожающим. Говорю, как все эти парни из боевиков.       Курт, давайте я буду звать его Куртом, поднимается и вползает обратно в машину, открывая окно, он еще бросает: — Сучка ты, Вайнона, я приеду, слышишь меня?       Только теперь оборачиваюсь. Вайнона в страхе вжалась в саму себя. Ее руки крепко схватили друг друга, сжимая оголенную кожу предплечий. На нижних веках обоих глаз сверкали слезы. — Кто это был? — дышать становится тяжело и легко одновременно. Тяжело, потому что, что это было вообще? А легко, ну, я ведь смог, что бы это ни было. — Бывший, не бери в голову. — Что он хотел от тебя? — Эдди, он чокнутый, мы разошлись, потому что он абьюзер, ладно? Все, закрыли тему!       Она через всхлипы говорит это, а мне уже ничего не хочется. Я просто подхожу ближе и обнимаю ее, ей приходится склонить голову, чтобы почувствовать себя защищенной. Вот так. Один день. А я уже попал туда, где я действительно нужен, на небольшом забытом Богом кусочке Дерри, а самое главное, что тут нет Ричи.

***

      Неделя. Гребаная неделя прошла. Все по кругу. Школа-художка-дом. И все эти вопросы со стороны Бев. Господи, Эдди, да где ты пропадаешь все время? Что с тобой происходит? Да с кем я говорю, ты тут вообще?       Знаю, они волнуются за меня, пытаются поговорить. Пытаются быть рядом. вот только говорить мне не хочется. Я же не могу просто наплевать на все, сделать вид, что ничего не произошло! Да, пытаюсь, иногда ведь есть и противоположные мысли. Да что вообще такого произошло то? Ничего же. Точно, ничего. Ну, Ричи, подумаешь. И надо же было так зациклиться на нем. Кто знает, к чему бы все это привело в итоге? Раз все так, значит, так и должно было случиться. У меня по-прежнему есть друзья… Знаю, они заслуживают более хорошего друга, чем я, потому что веду, мягко говоря, себя дерьмово. Я бы давно отвернулся от самого себя. Кажется, так и есть.       Странно, наверно, да, но у меня теперь есть еще одна подруга. Как бы глупо это все ни звучало, но Вайнона действительно спасает. Мы переписываемся с ней каждую ночь, она стала чем-то вроде моей ежедневной обязанности. Надо написать Ви. Надо написать Ви. Это как рефлекс какой-то.       Когда я рассказал о ней ребятам, они не совсем доверительно посмотрели на меня. — Ты уверен, что достаточно хорошо ее знаешь, чтобы утверждать ее «идеальность»?       Ну, Господи, Билл всегда с этим своим недоверием к людям. Хотя он действительно оказался прав насчет Ричи. И всегда прав. Болезненно признавать этот факт, но, черт возьми, это аксиома. Билл даже в себе иногда сомневается, что уж говорить о людях, его окружающих. Единственные, кому он верит, так это мы.       Школа. Что поменялось? Ничего. Абсолютно. Все по-прежнему ходили с этими своими глупыми лицами сочувствия, кто-то старательно делал вид, что ничего не произошло, хотя я так и видел, как они шепчутся, пускают вопросительные взгляды в меня.       Однажды я зашел в кабинет, и гул превратился в ничего. Все сразу заткнулись. Это было очень смешно. Только Стэнли, сидящий за моей партой, съязвил: «Ну, чего все замолчали?» Я улыбнулся. Хотя тот день я толком не помнил. Снова проспал все уроки, пока Урис писал конспект за двоих на истории. (Всем бы таких друзей).       День превратился в ночь, а ночь — в день. Не спать в позднее время суток стало маниакальным, лишь бы пообщаться с Ви подольше. Она была мне, как старшая сестра. За эти восемь дней нашего с ней общения, мы стали очень близки, как мне казалось. А я для нее вообще был всем. У нее ведь больше никого не было, кроме этих ее пары друзей из колледжа. И то, они показались мне крайне мутными типами. Вот очередной день, когда мы договорились с ней встретиться. Лишь бы побыстрее смыться из школы.       Сразу же, как звенит звонок, я подрываюсь. — Эй, ты куда это? — Беверли тут же вспыхивает в проходе между партами. — Черт, Бев, я договорился увидеться с Вайноной.       Она закусила губу, кивнув. — А когда у тебя снова будет время на нас?       Беверли помотала головой, сводя брови. У нее был задумчивый и тяжелый взгляд. И я действительно понимал, насколько неправильно поступаю.       В ее голосе прозвучала обида. Хотя вопрос и был несколько приглушен возгласами одноклассников. — Бейви, прости, я, правда, должен идти, ты же знаешь, ей так одиноко. — Да, я понимаю.       Я немного приобнимаю ее за плечи и машу рукой парням. Они стоят сконфуженно. Стэн тоже поднимает руку, чтобы сказать «пока». И вот совсем чуть-чуть мне нужно, чтобы выйти. Я выхожу, а Эд Коркоран смотрит в свою парту. — Пидор.       Он тихо усмехается. Кто-то из его дружков давит лыбу, теперь когда Ричи нет, все пляшут под его дудку. Это типа такой «Ричизаменитель»? Одного кретина поменяли на другого?       Да. Всегда я был милым мальчиком, что игнорирует негативные комментарии в свою сторону. Стрелял глазками, а все умилялись. И хотя я знал, что у нас было не такое гомофобное общество, почему-то комментарий в его этой стебной манере речи меня, ох как, задел. Надо больше спать. Но теперь я не смог сдержаться. В классе все зависли. Моя рука ударила по его парте. — Отсоси у своего папаши, козел обдолбанный.       Мне показалось, или на какой-то момент я услышал неловкие звуки сверчков во всем кабинете? Все люди повернулись на нас, а мне стало все равно. Смотрю прямо ему в лицо. Его глаза удивленно распахнуты, сейчас выкатятся. Я дышу на него вплотную, почти паром. — Эй, ты чего? — он отодвигается, вызывая у меня улыбку, — шутки совсем перестал усваивать, Каспбрак? — Что-то не так? Боишься, что я пущу в тебя свои пидорские бациллы?       Все замирает. Слышу только кашель в другом конце кабинета.       Я отстраняюсь, сразу чувствую превосходство себя над ним. Divide et impera*. Спина обретает металлический каркас. Он следит за каждым моим движение.       И только я хочу выйти, чтобы направиться по своим делам с легкой победной улыбкой на лице. Только я хочу уйти красиво. Только я чувствую себя главным. Как бог. Я направляюсь в сторону двери. И вот он снова портит мне жизнь одним только своим присутствием.       Образуется еще более тупое молчание. Еще более идиотское и бессмысленное. Когда все в классе стоят как истуканы. Не хватает только закадрового удивленно-драматичного «Ооо!»       Ричи стоит на пороге. Я хочу выйти. А он приперся. И все мое самодовольство сползает с лица. Улыбка просто падает вниз. Я делаю шаг вправо, и он тоже вправо. Я влево — он туда же. Вижу, как он спокоен. А меня же потихоньку охватывает паника.       В конце концов одной рукой двигаю его в сторону и молча ухожу. И я еще чувствую весь тот дискомфорт за своей спиной. Он ничего не сказал. На его лице было безразличие. И я более чем уверен, что он даже не обернулся мне вслед.

***

— Так, ладно, ладно, — Ви смеется. Я истерически смеюсь вместе с ней. Мы вынесли два стула на улицу и сидим, допиваем свое пиво. Вайнона пытается сказать что-то, но истерический смех окончательно накрывает ее. И этот смех чертовски заразителен. Небо еще не до конца затянулось мглой, но уже темнеет, полумесяц мерцает где-то за облаками. Пахнет черемухой. — Да боже, говори уже, — я пытаюсь перехватить ее руки, но она только продолжает смеяться, закидывая голову назад. Мы смеемся со всякой фигни. Она просто поперхнется пивом, а меня уже на смех пробирает, я не так произнесу слово, запутавшись в буквах, и смеется она. И так раз за разом. — Черт, не могу, ахахах, фух, боже, — она демонстративно смахивает слезинку с глаза. И в этом движении есть что-то такое прекрасное. Почему я так прикован к ней? Только рядом с ней я не думаю о Тозиере в таком большом количестве. Пальцы постукивают по подбородку. — Окей, ладно, хочешь шутку?       Она громко дышит, я уже не издаю никаких звуков, только дрожу плечами от беззвучного смеха. — Хочу, — она закусывает губу, когда слышит мой положительный ответ, — ну, говори.       Ее глаза наливаются слезами, а я уже ожидаю того, что она хочет мне сказать, они бегают по моему лицу, я взмываю вверх бровями, чтобы Ви наконец выпалила. — Жил был царь… — О Господи. — я закатываю глаза, отворачиваясь, чтобы не заржать от ее близ находящегося лица. — И было у него косоглазие, пошел он однажды, куда глаза глядят, и знаешь что с ним стало? — она начала задыхаться от поступающего смеха, — Он порвался! — Боже, нет, — мы начинаем орать уже на всю улицу, какая-то женщина яростно выкрикивает «заткнитесь» из своего окна, Вайнона бьет одной рукой в конвульсиях по моему плечу, от чего пиво начинает бултыхаться в сосуде, — Нет, шутить это явно не твое, — наконец я успокаиваюсь и могу связать предложение, пусть и с частыми вдохами между словами. — Ладно, допустим.       Мы в край напились. На траве валяются уже четыре банки из-под пива, две с моей стороны и две — с ее. По третьей мы допиваем. За все это время я уже четыре раза ходил отлить. Это так странно, но время пролетает чрезвычайно быстро. Вдруг мы резко замолкаем и смотрим куда-то вперед. Чистое поле, ветер гуляет между высокими травинками. А рядом Ви. Я заметил, что в последнее время мое нравственное здоровье совсем не к черту. Я перестал контролировать свои эмоции. Мог резко отвечать друзьям, совсем забил на художку, (у нас начались пленэры, и я делал все спустя рукава). И все по той причине, что я все время думал, думал и думал. Только вечера с Вайноной стали местом свободным от мыслей. Я мог отключиться от всего. Поэтому я был с ней. — Знаешь, что, Эдди? — она обратила на себя мое внимание, — Ты ведь не такой, как все.       Я вопросительно вскинул бровь, отпивая пиво. Горечь с привкусом ржаного хлеба смешались на моем языке, зубами стукнулся о краешек банки. — Ну, знаешь, — она продолжала говорить куда-то вперед, в пустоту, обращаясь ко мне, — ты типа особенный, что ли, — Ви пожала плечами, — правда, я могу сказать тебе кое-что, только прошу, обещай, что не изменишь свое отношение ко мне после этого? — Да, обещаю, — возможно это прозвучало как-то сухо, как-то равнодушно, но нет. Я действительно не поменял бы свое мнение о ней. — Тот парень, ну, мой бывший типа, — она на какое-то время замерла и сделала глоток, осушив банку полностью, — он на самом деле мой бывший парень, ты не подумай, что я обманула тебя, но… он еще кое-что делает для меня… — И что же? — она уже теряется в темноте, я слышу приглушенный телевизор из чьего-то трейлера. И это все мешает мне сосредоточиться на Вайноне, наклоняюсь ближе. — Таблетки, он поставляет мне таблетки, — она хрустит пальцами, когда бросает банку из-под пива на землю, — но я слезаю, честно. Это просто, типа, помогало мне сосредоточиться на учебе, потому что я не могла без них. Думала, что не могла.       Внимательно слежу за ее лицом, как она «оправдывает» себя, а потом рвано вздыхает. Как ресницы на ее глазах подрагивают. Боже. Комки туши слепляют их. И почему-то я делаю это. Не знаю, зачем. Вот тут действительно не знаю. Мне нравится Вайнона. Но не до такой степени.       Я целую ее, чтобы она перестала тараторить. И она даже не сопротивляется. Касаюсь ее холодных губ. Все сводит, потому что эти губы совершенно не такие. Все совершенно не так, как должно быть. Она распахивает свои мягкие маленькие губки, на мне остается ее алая помада. — Вот черт, не знаю, что на меня нашло, гхм, — тут же сглатываю я, все опускается вниз, она еще долго держится за краешек рта. — Нет, это ты извини, я не должна была, — Ви поправляет сожженные краской волосы, перекидывая их с одной стороны на другую. — Ладно, черт, — мои ноги не становятся ватными, я вполне могу встать и убежать сейчас же, потом это обязательно забудется, я надеюсь, — мне пора. — Ага, конечно. — Увидимся. — я машу ей рукой, хватаясь за свою ветровку, хотя на улице уже слишком тепло для того, чтобы ее носить. Но я все равно ношу. И вот я попускаю воздух. Так же как она поправляю уже сильно отросшие волосы, они густой шапкой меняют свой пробор, перекрывая мне зрение.       И ветер толкает меня вперед.

***

      Я иду в школу с мыслями о том, как же сильно болит моя голова. И если в обычные дни я ложился, а спать мне не хотелось совсем, то вчера я завалился и уснул сразу же, только лицом коснулся подушки. Уснул в одежде. Как хорошо, что мама ушла на работу, не заглянув в мою комнату. Увидь она меня такого, было бы не очень хорошо. Говорить о Ви я ей не стал. Поэтому все то время, что проводил с ней, я был у «Билла» и «готовился к очередной контрольной работе».       Снова пришел и сел за свою парту, как обычно. Почему-то настроение у меня было такое, что оделся я во все черное: черные джинсы, черные кеды, черная толстовка. И вообще вид я создавал не очень благоприятный, волосы порядочно отрасли, прикрывали мое лицо, а синяки под глазами от сбитого режима стали темнее, чем размазанная тушь какой-нибудь девочки. Такой типичный недогот-перепанк.       Я натянул на себя капюшон. Эдвард Каспбрак, вы официально катитесь в задницу. У вас нет нормальных оценок, нормальных отношений с друзьями, и всем в школе интересно, с кем вы трахаетесь. Отлично. Прям ситком о подростковой жизни. Не хватает только чьего-нибудь самоубийства, изнасилования или еще чего похуже.       В классе нет никого. И да, я надеюсь, что сейчас зайдет Ричи, как бы сильно я не хотел, чтобы он никогда не появлялся в моей жизни, мне так хотелось, чтобы он зашел в этот чертов кабинет. И вот ирония, он действительно оказывается тут.       Я же скрупулезно делаю вид, что его тут нет, а вот еще одно, в последнее время я даже сам не понимаю, чего хочу. Между тем, Ричи опускается на свой стул. Этот его запах. Черт. Я только по одному запаху его узнал. Краем глаза заметил одну очень интересную деталь, не увидел ни одного элемента в одежде, который бы отличался цветом от моей. Одно сплошное черное пятно. Вот только у Ричи еще и волосы черной кудрявой копной лежат. Мне пришлось задержать дыхание, чтобы не выдать своего волнения, потому что оно было. Оно было и, блин, не проходило. А самое отстойное, что я впервые за все время выспался и соображал совершенно чисто, адекватно. Мятный вкус жвачки добавочно рассеивал туман в голове, если он все же был.       И я уже надеюсь, что Бев тоже придет пораньше. Но эта моя мысль почему-то не становится материальной.       Передо мной снова буклетик, но уже другой. Теперь я пялюсь на анализ картины Моне «Лодка в Живерни», хотя та совершенно не цепляет. Ну, лодка и лодка.       Только бы Ричи молчал. По-прежнему ничего не говорил. — Что за Вайнона? — он еле открывает рот. Я не вижу его, но отчетливо знаю эту его манеру говорить. Долгое время не отвечаю, как назло угораздило же припереться раньше аж на двадцать минут до начала урока, — Что за Вайнона? — повторяет Ричи уже более внятно.       Серьезно? Он серьезно сейчас? Что за Вайнона? Об этом он хочет поговорить? — Тебя это как-то ебет? — и где я взял столько токсичности в себе? Видимо, она есть, и сейчас я не очень этому рад.       Я продолжаю надменно смотреть на картину.       Он встает и бросает свою тень на меня. — Я знаю, что тебе не нравится импрессионизм в картинах Моне! Можешь уже убрать это дерьмо?       Поднимаю свой взгляд на него. Глаза красные. Боль и отчаяние. И я вижу себя отчасти в его лице. Как будто все, что мы чувствуем, у нас одно на двоих.       Ричи отбрасывает буклет, наклоняется ко мне. — Кто такая Вайнона? — Ты спрашиваешь, кто такая Вайнона… Кхм, — я пускаю смешок, отводя взгляд, потому что смотреть на него не могу, я все одергиваю себя, когда натыкаюсь на его прожигающие и черные глаза, — Может, ты сам мне расскажешь что-нибудь, а? — Я бы рассказал, вот только ты ведешь себя, как скотина! — Я? Я сам не отвечал на свои сообщения, я решил трахнуть сам себя, чтобы потом, о Боже, «разбить себе же сердце», это я переспал с Гретой, что она потом так взбесилась, да? Так что ли? А теперь ты заявляешься снова, не при делах, снова такой весь «Я не виноват, это все окружающие, а я хороший», и спрашиваешь у меня, блять, кто такая Вайнона, — уже говорю слишком громко, — Ричи, иди к черту! Перестань портить мне жизнь, ладно? — Я порчу тебе жизнь? — Да! Своим присутствием!       Он вскидывает брови, закипает. О, я прекрасно знаю такого Ричи, как тогда, в школьном туалете. Он сжимает кулаки, запускает в волосы руки, хочет закурить, потому что губы сворачиваются в трубочку. И ноги. У него трясутся ноги, из-за чего ему не хочется стоять на месте. — Иди нахуй, Каспбрак! — Сам иди! Давай! Вали! Чего ты встал тут около меня? Может, тебя еще пожалеть? — Блять, завались! — я вижу, как он ломается. На глаза накатывают слезы, но он тут же прячется за ладонью, надеясь, что я не увидел. И я ведь буду стоять до победного, потому что мне нравится вкус этого ощущения. Но сердце болит. Мания величия разрушает. — Пошел ты, Тозиер. Ненавижу тебя. Всем сердцем ненавижу.       Но это не так. Я себя ненавижу за все, что сказал. Боже. Ну почему, Эдди? Почему ты такой тупой? Руки трясутся, я опускаюсь медленно на стул, так же медленно осознавая всю грязь своих слов. Таких болезненных для него, что я видел, как он плакал. Скупо, почти сухо, но его подбородок дрожал. Все болит. Все внутри меня рвется, взрывается. Ноет и стягивает.       Ричи подхватывает свою сумку, выбегая из кабинета. С психом он хлопает дверью, она ударяется о стену. В проеме появляется испуганная до чертиков Бев, испуганная настолько, что даже не поняла, что вообще произошло. Ну почему ты не появилась раньше?