пощечина твоему успеху.

Not Unique — Aïboforcen.

— Я задолбалась возиться с тобой, — открываю глаза.       Беверли сидит передо мной. Дневной свет разрезает хрусталик. Тело болит. Абсолютно все тело. Я в своей комнате. Каким-то магическим образом я переместился сюда. Как когда ты засыпаешь в родительской комнате в раннем детстве (иногда специально), а потом отец переносит тебя на своих руках на твое спальное место.       Вот только теперь этим магическим образом был не отец, а Беверли. — Нет, серьезно, еле дотащила тебя, — она вскидывает руки. Ее глаза опухли от слез или от бессонницы. А может, и то, и другое. Бев сжимает губы, брови становятся по максимуму прямыми, когда она стягивает их вниз. — Беверли… — я не в состоянии произнести хоть что-то, но ее имя с небольшим привкусом крови на языке из меня выдавливается. У меня дико спирает дыхание. Так плохо мне никогда не было. Руки не поднимаются, как инвалид прикован к своей кровати. Меня как-будто истыкали битым стеклом, задавили, не знаю, избили молотком для отбивных. Я весь сырой от пота, мне так плохо. Я ничего не помню. Почти ничего. — Что «Беверли»? — она начинает дергаться на месте, ее голос бьет по мозгам, по всем моим нейронам, она видит, что мне это не нравится. Я жмурюсь, поворачивая голову в сторону подушки, уткнувшись в нее, — Ты серьезно, Каспбрак? — Что было? — она совершенно не меняется в лице. Ее маленький вздернутый носик морщится, а губы растягиваются в раздраженной ухмылке с выдохом. — Эдди, я клянусь, — Беверли не отрывается от меня ни на секунду, — я поспорить готова, что ты смерти нашей хочешь! Да ты, блин, серьезно сейчас? Что ты употреблял такое, что тебя рвало чуть ли не в кровь? Мне несложно, Эдди, я всегда буду с тобой, правда. И Билл, и Стэн будут! Да даже если ты человека убьешь, я помогу тебе от трупа избавиться! Но тебе оно надо? Ты, черт тебя дери, себя убиваешь! Ты обещал, что никогда не притронешься к наркоте! Трава со Стэном, ладно! Пожалуйста! Ты хоть понимаешь, какого это, видеть, как ты в одних трусах валяешься на холодном кафеле, какого это пытаться дозвониться в гребаную скорую, которая так и не отвечает на ебучие звонки, какого это, блин, смотреть на тебя такого? — она запускает все руки в свои волосы, сильно сжимает их у корней, ее лицо истерически метается из одной эмоции в другую, она рыдает без слез, — Биллу пришлось звонить твоей маме, Эдди… Эдди, что с тобой происходит?       Она сглатывает слезы, что так и не выступили на поверхность, но засели в горле. Отрывается от моего лица и убавляет громкость. — Маме…? — все спирает.       Ее пустынные глаза теряются в белоснежности моего постельного белья, пропахшего чем-то между потом и выветрившимся порошком. — Где моя мама, Бев? — только сейчас я через всю боль и ломоту тянусь до телефона, смотрю на время. 5:10 утра, — И где Билл? — Они уехали, — Бев облизывает нижнюю губу, боясь, что делает что-то неправильное, надувает ноздри, втягивая задержавшийся воздух. — Куда? — Прости, Эдди, но у Вайноны будут некоторые проблемы.

***

      Я подрываюсь с места, встаю на ноги, а они выгибаются в обратную сторону, выпрямляюсь, перебарывая нестерпимые мучения. Как при высокой температуре. Вчера мне было так хорошо. Но совершенно не помню, по какой причине. Точнее, не знаю по какой из. В любом случае, сегодня мне по обеим из них больно и стыдно. — Нет, стой, куда? — Беверли бросается ко мне, — Ты спятил? Что ты сейчас хочешь сделать? Эдди, не смей ходить куда-то и делать все еще хуже.       Вдруг она словно переводит тему. — Что ты принял, ты можешь вспомнить?       Я замотал головой так, чтобы внутри ничего (как мне казалось) не тряслось. Мозг словно катался из стороны в сторону в черепной коробке. И ощутить это снова до чертиков не было желания. — Попытайся.       В голове трескается флешбек, яркой вспышкой он разлетается на мелкие кусочки, и я пытаюсь собрать все в единую картинку, восприимчивую моим головным мозгом. — Две таблетки, крышу сносит знатно. — Не знаю. Стоит ли? — Эдди, ты хочешь, чтобы тебе стало хорошо?       Черт. Вайнона же рассказывала мне, что это за таблетки. Но никакие буквы даже не путались у меня на языке, как бывает обычно, когда ты знаешь слово, но не помнишь. — Там были какие-то эйфоретики, — мне бы сжать голову, чтобы не ощущать этой болезненной пустоты внутри, я отупел всего за одну ночь. — Что? Мефедрон? Экстази? — Мефедрон — не таблетки, Беверли, — ответ выходит чересчур раздраженным, высокомерным, я надменно придерживаюсь за лоб, поворачиваю голову в сторону, — Не знаю, возможно был какой-то смешанный состав.       Беверли сглатывает, все звуки становятся слишком громкими, спирает дыхание. Все превращается в серую химозную массу. Только мне стоит подумать о том, что хочу блевануть, горло опять начинает ныть от этого. Да и блевать, похоже, уже нечем. Вкус железа. Не думаю, что блевал «в кровь», как сказала Бев. Скорее всего я прикусил что-то. Щеку. Язык. Это понять на самом-то деле тоже непросто, потому что и полость рта болит ВСЯ. Нет ни единого кусочка кожного покрова, который так или иначе не ныл бы от боли. Нет ни одного органа, который бы не болел. Не знал, что селезенка может болеть. Ах да, уроки биологии…       Я вспоминаю подробности прошедшей ночи. На душе становится еще болезненней, чем физически. Может быть еще болезненней?       Мне так хотелось, чтобы Ричи почувствовал то же самое. Чтобы ощутил себя использованным и ненужным. Мне так было больно. И так отвратительно за то, что я сделал. Автоматически я опустился до его уровня. Мы попользовались друг другом. Ничья.       Беверли. Снова промучилась из-за меня всю ночь. Снова потратила на меня свои силы и время. Снова была рядом, когда была мне нужна. — Как у тебя с Ричи? — вдруг спрашивает Бев, все так же смотря куда-то в складки моего постельного белья. Оно так смято. Смято, как мое сознание. Ричи в эту ночь я помню очень хорошо.       Помню, как он трогал меня, с нежностью и осторожностью, когда я напирал. Как он ласково убирал с моего лба волосы. Как он фактически сам вымыл меня, потому что мне было, не буду в красках описывать, насколько хреново. Но чувство ненависти было сильнее. Желание мести. Вот только победителем я себя не чувствовал. — Ничего такого, — я посмотрел в ее глаза, но не нашел в них опоры, — я порвал с ним.       Вдруг ее триггернуло. Она подскочила с места, схватив меня за плечи. — Ты сделал что? Эдди, ты кретин?       Я когда-нибудь перестану удивляться ее этим вопросам? Черт возьми, неужели нельзя понять, что да! Да, Беверли, я отсталый! Я тупой. Я кретин. Я отказываюсь от человека, зная, что без него будет плохо. Зная, что нуждаюсь в нем. Зная, что могу простить. Я в силах простить. Но я не могу переступить через себя. — Я не хотел, чтобы это продолжалось, правда. — Нет, не правда.       Ее рассудок теряется, она вспыхивает, загорается, мечется из угла в угол. Такое чувство, что уже не понимает, где что. Я же слышу только треск в голове, словно там внутри целая автострада. Поворачивать шею больно. — Эдди, я не понимаю! Да как ты мог? Как ты мог просто все прекратить? Да что это за бред вообще? Да даже Билл на его стороне, Эдди!       Все переклинило. Энергия начала ко мне возвращаться. Локализация начинает восстанавливаться с новой силой, я все быстрее и быстрее осязаю реальность, когда она смотрит на меня именно бешено. Не остро или пронизывающе, как бывает обычно. Ее взгляд не заставляет трезветь, он заставляет шевелиться и что-то делать под напором страха. И паники. — Как он может быть на его стороне? Как ты можешь? Вы издеваетесь? Если вы думаете, что я брошусь ему в ноги, просто потому что он попросил прощения… Нет! Ни за что! Я не тряпка, чтобы об меня вытирали ноги, а потом стирали и опять все по новой! — ее слова поражают меня. Они мои друзья! Не его! Они должны быть на моей стороне! — Что, прости? — ее кудри падают вперед, а она словно тянется за ними, припадая на колени рядом со мной. Жестикуляция Беверли становится еще более резкой. — Прощаю! — Эдди, что ты сказал? Вы не поговорили вчера? — Нет, потому что нам не о чем разговаривать. И вообще я толком ничего не помню, — вообще-то помню. — Ты самый настоящий дурак! — она начинает истерически смеяться через слезы. Хватает длинными пальцами мои щеки и прислоняется лбом к моему, она смеется и улыбается, как настоящая психбольная. От этой реакции меня начинает штормить. В голове тоже смесь из мыслей, которые в силу моей медленной работы мозга никак не усваиваются.       Беверли победно закусывает губу, артистично утирая слезу, якобы подступившую от смеха. — Эдди, милый, позволь, я все же вмешаюсь в это! Вы ведь как два идиота будете бегать друг от друга, все сама…

***

      Быстро чищу зубы, челюсть очень больно сводит. Зубы, по ощущениям, сейчас вывалятся. Я стискиваю их, чтобы они оставались на месте. Все хрустит, стоит мне открыть рот пошире. Умываюсь и тут же с сырым лицом выбегаю из ванной. Иду, как по битому стеклу. Окей, допустим, то, что сказала Бев, — правда. Допустим, Ричи не хотел всего того, что получилось. Почему мы просто не поговорили? Эдди, ты идиот. Ты просто тупой. А, все забываю. Да, дожил до шестнадцати, а осознания себя пришло только сейчас. Я так зол на себя. И да, я зол на них! Почему сразу вообще нельзя было сказать мне об этом?       На, возьми, Эдс, вот тебе целый букет из проблем, о которых мы знаем, но, конечно же не скажем.       Беверли швыряет мне какую-то толстовку и джинсы. Я не ношу их, потому что они узкие и порваны на коленках. В них дико стягивает задницу и еще одно место, какое именно, пожалуй, умолчу. — Бев, где мои джинсы? — Вот, — она указывает все на те же штаны, которые я ни в какую не горю желанием надевать. — Я имею в виду, где штаны, которые нормальные, которые я ношу сейчас!       Мои пальцы на руках трясутся, и на ногах. И сами ноги тоже. И вообще все тело. Не знаю, откуда это дикое желание, но хочется попрыгать на батуте, потому что плотность пола кажется мне чрезмерно высокой. — Спроси об этом у Эдди, который вчера наблевал на них, — она пожимает плечами, поворачивая меня к моему гигантскому зеркалу. Невозмутимо кивает в сторону моей одежды, которую она достала с верхних полочек шкафа. Я убрал это все в надежде больше не увидеть, но с другой стороны, черт, придется, — надевай, говорю!       Я с трудом натягиваю на себя джинсы. Беверли знает меня всего, как облупленного. Она видела меня в одних трусах, чаще чем кто-либо другой.       Как ни странно джинсы налезают вполне свободно, а ведь я перестал их носить, потому что они стали мне слишком маленькие. Или член и задница просто решили уменьшиться? Толстовка, растянутая в рукавах, висит на мне, как мешок.       Мы вылетаем из дома, когда на часах шесть утра. Оседает туман, Бев хватает меня за руку, мы влезаем в заранее вызванную машину.       Таксист смотрит на нас, как на ненормальных, когда Бев швыряет ему бумажку в пять долларов, явно больше, чем нужно. Сдачи не надо.       Мы так же выскальзываем из машины. Мужчина ошарашенно разглядывает нас. Я еще долго чувствую его упирающийся в спину взгляд. Погодите, или это боли в мышцах? А в прочем… не так важно.       Все колотится, как под эндорфином. В голове коктейль из мыслей. Ричи. Вайнона. Мама. Билл. Что происходит? Что, черт возьми, происходит?!       Мне было так же страшно всего два раза перед мамой. Когда я прогуливал художественную школу несколько недель подряд, зависая у Билла, а ей потом позвонила директриса, а еще когда я посмотрел порно в 12 лет, не закрыв вкладку, и ей нужно было воспользоваться компьютером. Вот только сейчас это не просто какой-то незначительный косяк. Сейчас все лицо горит. Руки трясутся. Стыдно и страшно не только перед мамой, а перед всеми! Я подставил Ви. Я сделал больно Ричи. Бев провозилась со мной. Биллу пришлось разгребать дерьмо, объяснять все моей маме. А Стэн… А где Стэн? — Ты звонила Ричи? Скажи, что звонила? — меня колбасит уже на полную. Сердце все быстрее падает вниз, как только мы подходим к знакомому райончику. Сотни трейлеров скупо выставлены в ряды. Тремор в руках не проходит. — Не берет. — А Стэн? Ты звонила Стэну? — Боже Эдди, — она бьет мне по руке, остановившись, потому что я перестаю идти. Секунду назад я обгрызал кутикулу на ногтях, а теперь уже перебирал затягивающиеся веревки худи, — перестань! Пойдем! — Я не пойду! — Нет, пойдешь!       Мы спорим, она тянет меня за руку. Но я упираюсь пятками в землю. Чувствую, как росинки впитываются через тонкую ткань кед. Нет. Ну, нет. Я не хочу сталкиваться взглядами с ними всеми. Я просто хочу, чтобы это кончилось. Хочу провалиться сквозь землю, хочу умереть. Хочу, чтобы сейчас, да хоть что-нибудь бы случилось. Пусть метеорит упадет на меня! Лишь бы туда не ходить. Меня словно головой окунают в костер, который опаляет ресницы и брови. Горечь и жар бьют по лицу. И вообще вся моя жизнь бьет меня по роже. — Эдди! — Бев отходит вперед, но я по-прежнему не иду за ней, из-за чего она оборачивается и кричит.       Я все же срываюсь с места. Иду за ней. Я представляю, как внутри меня кто-то смывает дерьмо в унитазе. Этот водоворот приходится на паховую зону. Сводит где-то там. Организм, наверно, в нереально больших количествах сейчас вырабатывает адреналин. Или какие там гормоны надпочечники вырабатывают. А откуда тебе знать, Эдди? Ты же на биологии спишь!       Ноги подкашиваются. Они не идут. Они просто не идут сами, я не могу контролировать это. Беверли еще раз оборачивается на меня. Я вижу, что она волнуется не меньше моего. Ее ноздри становятся более округлыми. Она обходит меня со спины и начинает толкать руками. Ее ладони отпечатываются между лопаток. Я вздрагиваю из-за уже небольшого количества боли, слава тебе, Господи. — Ладно-ладно. — Выдохни, и пошли.

***

      Я напористо стучу в знакомую дверь, но никто не отвечает. Ну же, Ви. Почему все через задницу? — Их, похоже, там нет, — еле выдавливаю из своего сжимающегося горла. Мне бы просто сейчас нормально вдохнуть. Но дышать больно. И даже не знаю, почему. — Окей, ладно, допустим, — Бев начинает метаться с одного места на другое, а потом припадает на один из тех самых стульев, оставленных нами. Ее лицо измучено покрывается бледностью, охватывающей плоть от ушей и до шеи. Словно кто-то душит ее. — Так, ты сказала, что Билл и моя мама… — Да, твоей мамы не было дома… — Я знаю, у нее ночная смена. — Дай договорить, твоей мамы не было дома, мы позвонили ей, и она тут же сорвалась с места, мы не стали объяснять, насколько все плохо, но она ведь не глупая, Эдди. Начала требовать адрес этой некой Вайноны, ну я и назвала. Прости, прости, прости… Так или иначе, что-то явно пошло не так. — Все! Все пошло не так, Беверли! — мои руки трясутся, вибрация проходит от самых плеч, уходя в запястья. Боже, бедная Ви. Что сейчас происходит? — Ладно, успокойся, все будет в порядке, — она кладет свои руки мне на плечи, а сама утыкается в рукав моей толстовки, — я уверена, ничего серьезного не произошло, они просто… Наверно, просто отошли куда-то? — Куда?!       Беверли жмет плечами. Ее взгляд меняется на жалеющий. И мне тошно от этого. От того, как меня жалеют, хотя я сам виноват во многом. — Тебя все еще тошнит?       Я перевожу на нее очевидный взор из разряда «издеваешься?» — Конечно, Бев!       Марш тянется в поясную сумку, которую я ей некогда отдал, теперь она редко, но носила ее. Там чаще всего были запасные препараты, некогда пригождающиеся мне в случае астмы.       Она вытянула пластинку с таблетками драмамина. Выдавила одну на ладонь и протянула мне. Смотреть хоть на какие-то таблетки, пусть даже используемые по назначению, мне не доставляло ни малейшего удовольствия. Только боль в глазах останавливалась на какое-то время в одной точке и не сходила. Все же я рваным движением выхватываю у нее пилюлю, закидываю в горло. Она тяжело проходит, царапая гортань, несмотря на свою гладкую оболочку.       Бев облизывает губу, отводя взгляд, словно выискивая что-то в траве. Нет-нет, не может этого быть. — Думаешь, они в полицейском участке? — я вдруг вскидываю на нее свою голову, а она зажигается и воодушевляется. Это моя идея ей так по голове ударила? — Точно, так, опять такси вызывать? — Тут недалеко, пешком дойдем, — я хватаю ее за руку, в которой блестит экран немного заляпанного телефона. Она растерянно идет за мной, пока резкий звонок не прерывает шелест травы под ногами.       Беверли останавливается, перехватывает мобильник из одной руки в другую, ее ресницы трепещут. Она удивленно не торопится брать трубку. — Это Билл! — Бев кусает ороговевшую кожу большого пальца левой руки и с опаской подносит телефон к уху, будто на том конце с ней сейчас заговорит убийца. — Да, Билл? Что? Но как же? — синяки под глазами становятся еще более заметны, когда она начинает бледнеть. Бев словно рыба открывает рот не в состоянии найти в себе что-то, что можно было бы ответить Биллу, — хорошо, да, с Эдди все в порядке. Ладно. Ладно. Да, я поняла. — Ну? что там? — Эдди… Они в больнице.

***

      Я мог бы поспорить, сейчас мои глаза просто вывалятся из глазниц. Сейчас я умру прям здесь. Сейчас я просто перестану существовать. Вот я есть, а вот меня уже нет.       Мои колени подкашиваются, я на согнутых ногах ползу к маме, которая сидит в вымытом с хлоркой коридоре. Волоку одну ногу за другой. Беверли остается где-то позади. Она, увидев меня, вскакивает с места, ее руки дрожат. Мама бегает глазами по мне. Наверно, мой вид сильно пугает ее. — Эдди? Почему ты не дома? — она вытягивает руки, я падаю лицом ей в плечо, и слезы сами выбегают из меня, — Эдди, милый…       Ее теплая ладонь ложится мне на волосы. Мягко проводит от самого лба. Я слышу, как бешено колотится ее сердце. — Мам… Прости. — Родной, я перепугалась, — она тяжело выдыхает, отстраняется, обхватывает мое лицо руками, у самой слезы стоят в глазах. Она пытается заглянуть в мои, но мне стыдно. Я прячу взгляд в узорах ее блузки. Мама убирает за уши накрученные волосы. Все никак не может насмотреться на меня. — А где Вайнона? — вдруг меня перехватывает, я как будто ищу ее глазами тут, в коридоре, но не нахожу. Мама теряется, не говорит ничего, — Где Ви, мам?       Все внутри перехватывает. Словно чьи-то руки, паника сдавливает шею. Я щурюсь, пытаясь понять, что произошло, пока дверь одной из палат не отворяется, откуда выходит Билл. Халат небрежно накинут на плечи. Он поднимает на меня пустые глаза. Перебирает пальцами в воздухе. Он запрокидывает голову наверх, осушая слизистую глаза. — Билл? — Эдди, прости… — его рука утирает нос. Он шмыгает им, как маленький провинившийся ребенок. — Что такое? — мой голос теряется в звуках склянок из соседней комнатки, судя по всему, лаборатории. Медсестры шныряют из одного конца коридора в другой, пока двери небрежно хлопают. Мама перехватывает этот взгляд.       Билл бесшумно выдыхает, но я вижу, как взмывают его плечи. Я ненавижу такие взгляды. У Ричи был такой в тот день, когда он заговорил с некой Кристин по телефону. В какой момент моя жизнь окрасилась в такие неприятные собственному глазу цвета? — Мы не успели, — он обращается к моей маме. Она хватается за сердце и начинает тяжело дышать. Опускается на стул, чуть ли не падая мимо.       Я давлю тупую улыбку, которая медленно сползает с моей физиономии. Краешки губ по-идиотски подрагивают. — Не успели что, Билл?       Рука летит в стену. Удар приходится по ладони, которая горит ярким пламенем от этого шлепка. Хочется кричать, но я лишь задыхаюсь. Беверли протягивает мне ингалятор, но он не нужен мне. Я просто откидываю его в сторону, он с звонким ударом пластика о кафель падает. Балон с лекарством вылетает.       Что с ней? Это все тот парень? Он приехал и навредил ей? Она покончила с собой? Что?       Я прикладываю руку к стене, а сам падаю на нее лицом, вдавливая глаза.       Вдруг раздается бешенный стук женских каблуков. Это заставляет меня поднять голову. Достаточно приятная женщина вбегает по коридору. Ее лицо напугано до той степени, когда ты даже еще не понял, что произошло. Бледность не сходит с лица. Из палаты высовывается еще одна женщина. Медперсонал. — Боже, что? Где? — женщина судорожно обращается к медсестре, потом поворачивает голову к моей маме, — вы миссис Каспбрак?       Мама только поднимает уставшие глаза. — Мне очень жаль, примите мои соболезнования, — мама шершавым языком царапает небо, проговаривая все это.       Она встает с места, оставляя женщину стоять в оцепенении, пока не вписывающаяся в общую картину скорби сотрудница с пренебрежением смотрит на вбежавшую. Потом она проворачивает ее за плечо, уводит в палату. — Что случилось? Я хочу внутрь! Я хочу видеть Вайнону! — Эдди, Эдди, прошу, пойдем, — Беверли пускает скупую слезу. Чего они плачут? Это все еще похоже на сон. Все еще не укладывается в голове. Меня зачем-то притащили в больницу. А зачем…       Мышцы сокращаются резко. Я срываюсь с места, почти вбегая в палату, но мама хватает меня за запястье. — Нет, Эдди, мы идем домой.       Настрой ее моментально меняется. С доброжелательной горести, она переходит на строгость, даже злость. Глаза горят синим пламенем. Я прячу свои в ее ногах. С той же агрессии она быстро переключается на осторожность, но обращается уже не ко мне. Перед этим я только краем глаза вижу, как она салфеткой проходится по внутренним уголкам глаза, хрипло кашляет. — Ребят, вас подвезти по домам?

***

      Уставший и не понимающий я вваливаюсь в свой дом. Медленно сползаю по стене, сжимая волосы у корней, как это делает Беверли. Это действительно помогает. Я рассыпаюсь косым дождем, такой же идет за окном. Мама заходит следом и закрывает дверь. — Что с ней произошло? — щеки, пропитанные слезами, бледнеют. — Скажи, ты знал, чем она занимается? — мама смотрит на меня пронзительно, — Ты знал, что она просто торгует наркотиками. Ох, не знаю, каково сейчас ее маме… — О чем ты говоришь? — в жар, в холод… меня уже не бросает ни в одну из этих сторон. Я просто существую. — Она ищет таких как ты, втягивает в свое липкое дело, и вот, что из этого выходит, Эдвард!       Ох, это полное имя. Нет. Я не верю. Один раз я уже поверил нелепым слухам. Мама просто хочет оправдать употребление наркотиков и ее смерть. Или верю? Я так запутался.       Она присаживает ко мне, смотрит в глаза. — Эдди, это правда. Вайнона скончалась от передозировки. Мы зашли к ней, а она была без сознания. Я клянусь, — мама тяжело сглатывает, — это тяжело. Это в действительности непросто принять, но это так.       Она кладет руку на мою голову. С нежностью проводит по ней. Я слежу за ней, задирая лицо повыше. — Прости, Эдди, но телефон, — она протягивает свою руку, раскрытая ладонь предстает передо мной. — Что? — Телефон сюда…       Голос ее становится ниже, громче. Она двумя пальцами сжимает переносицу. Я не отрываясь от одной точки, вытаскиваю мобильник из кармана и шлепаю им по ее ладони. Вытягиваю ноги, они хрустят в коленях. Ничего не понимаю. — Что ты принимал? — она смотрит на меня, как тогда, когда я все никак не мог нормально собраться в школу. — Я не помню! — меня переполняет боль. Дождь за окном разбивается о землю. — Ты понимаешь, чем это могло обернуться? Ты это понимаешь? — мама припадет на колени напротив меня снова. Она рвано убирает волосы с лица, пытаясь заглянуть мне в глаза, — Ты видишь, где Вайнона? Ты это видел? — Нет, мама! — я резко пялюсь на нее, из-за чего она отпрыгивает назад, — Мне не дали! Меня не пустили, если ты не заметила! — Потому что тебе не нужно видеть это! — Тогда в чем проблема?!       Мы молчим. Мама облизывает губу, и я бесспорно перенял эту привычку от нее. Ловлю себя на мысли, что она могла почувствовать. И я уже извинялся. — Извини. — Эдди, перестань! — она встает на ноги, тяжело дыша через узкие ноздри, — Я просто волнуюсь за тебя! Ты же знаешь! Извини, но, думаю, тебя стоит прокапать…       Представляю, как игла капельницы вводится мне под кожу, и меня передергивает. Нет, ни за что. Ты и так забрала у меня телефон, мам. — Нет, не стоит. — Стоит. Иди в свою комнату, — стоит мне приготовиться к тому, чтобы наконец встать, она снова обращает на меня свое внимание, — и еще я хочу с тобой поговорить чуть позже. Это важно.       Она мягко улыбается мне, а я не могу ответить тем же. В этой улыбке читается вопрос: «Я хорошая мать?» Да, мам, ты отличная мать. Но я ужасный сын.       И я с тяжестью, с грузом всего дня еле подымаюсь на ноги. Меня по-прежнему трясет, причина другая. Поговорить. О чем еще?       Теперь я только и думаю, как же свяжусь с друзьями. Только тру лоб, плетусь по ступенькам. Назревает еще один вопрос, немаловажный, трогающий меня до глубины души. Как мне теперь связаться с Ричи?