пощечина твоему успеху.

Ariana Grande — Love Is Everything.

      Его брови делают нервную волну. Папа подходит к столу, отодвигает из-под него стул, медленно опускается на поверхность. Его руки тянутся к кружке, он смотрит в нее, понимает, что выпил все и разочарованно ставит обратно.       Никогда не забуду это выражение лица. Рот в замерзшем положении полуоткрыт. И пальцы быстро бегают по столешнице в попытке взять что-то. — Пап, это… — Это не то, о чем я подумал? — он пустынными глазами смотрит в пустую кружку, перекатывая каплю кофе по дну.       Эдди двигается к дивану, падая на него, опуская голову в свои ладони. Делает это тихо, почти незаметно не для кого (особенно для моего отца), но я замечаю. — Говард, это шокирует, да… — Ты знала? Ты знала, а я нет?! — он срывается на крик, а потом так же быстро успокаивается.       Отец закрывает глаза, дышит так, что я чувствую всю скорость биения его сердца. Чувствую, как он все переваривает. Порой даже кажется — слышу его мысли. — Пап, — я подхожу к нему ближе.       Вообще вся обстановка не совсем подходящая. Он вскидывает на меня свою голову с бешенным взглядом, а потом с каким-то нервным тиком произносит: — Оденьтесь, ради Бога! — он равнодушно взмахивает рукой, отворачиваясь куда-то к стене.       Мы с Эдди не обмениваемся ни единым словом, только быстро спускаемся вниз после того, как наша одежда оказывается на нас. Я начинаю отколупывать лак с ногтей, который Бев нанесла мне три дня назад. Он слазит, и я помогаю. Мои нервные клетки отмирают одна за другой с еще большей скоростью.       Когда мы оказываемся внизу, Соня уже трясущимися руками выпивает залпом стакан воды. Я стараюсь сделать вторую попытку, подходя к отцу. Он не смотрит в мою сторону, в сторону Эдди, и даже на Соню он не бросает даже самого быстрого взгляда.       Я громко вздыхаю. Кажется, сейчас слышу, каждый пульс в этой комнате. Тиканье часов бьет по вискам. — Как давно? — папа высматривает что-то на столе, проводя пальцем по резьбе дерева. Он нервно проводит рукой по своему подбородку, щетина издает характерный звук. — Почти сразу, как приехал, — я опускаю голову, пытаясь не смотреть в его сторону, — Пап, Эдди же… Мы еще в Нью-Йорке общались. — Говард, я знала, что так будет… Они любят друг друга, мы тоже любим, успокойся, — миссис Кей обошла его со спины, положила руки на плечи. — Почему я узнаю обо всем только сейчас? Почему вы ничего не сказали?       Соня отходит назад, наливая стакан воды и вытягивая его отцу, тот отпивает часть. — Я не заслужил знать это? Или чего ты ждал? Что я набью тебе лицо? — он вскидывает одну руку и снова повышает голос, из-за чего я вздрагиваю, Эдди тоже неприязненно щурит глаза, — Нет! Я знаю, знаю, были причины умалчивать, но не после нашего разговора же, Ричи!       Я слышу, как стул под его бедрами производит скрип, папа встает и продолжает размашисто водить руками в воздухе. — А ты, Эдди! Неужели я настолько не нравлюсь тебе?! — Это не так… — Эдс тихо, почти что шепчет, произносит. — Соня, ну от тебя! Да вы, черт возьми, серьезно сейчас? А если бы я не встретил тебя? А если бы мы так и не пересеклись в этом маленьком городке? Я бы что, так и не узнал об этом? — Пап, просто, ты так… — Что просто, Ричи? Я не понимаю… — он открывает рот, чтобы сказать хоть что-то, но теряет слова, все же понимая всю свою неправоту, вспоминая все свои высказывания.       «Ричи, ты не можешь носить эту толстовку, она какая-то пидорская», «Ты знаешь что это, Ричи? Эта книга про педиков! Кто дал ее тебе?» «Эти парады — одна сплошная пропаганда». -…знаю, что мог показаться тебе грубым в своих высказываниях. Да, это странно для меня, но я понимаю, что ты таким родился. Я понимаю, что это нормально. Просто как вы могли? Вы все!       Он с высочайшей обидой встает из-за стола и тяжело вздыхает. Папа проводит всей ладонью по лицу, мое сердце сжимается. Хочется встать следом, но он тут же уходит наверх. — Ричи, сходи за ним, — Эдди встает со своего места, он подходит медленно ко мне с надеждой оглядывая то меня, то мать.       Я незамедлительно следую его совету, когда так же попутно встречаю взглядом лицо Сони. Она прокручивает у себя между пальцев кольцо.       Заламывая собственные пальцы в надежде на разговор с глазу на глаз, все же поднимаюсь наверх.

***

      Стук в дверь его комнаты. Сердце опускается вниз, ноги трясутся. Все в голове превращается в кашу. Что сказать?       Чего ждать от него? Все же с хорошим отношением друг к другу приходит и неравнодушие, а значит, ответственность. — Пап? Можно? — я стучусь к нему недолго, не дожидаясь ответа, как это обычно делает он, тихо вхожу.       Он сидит на своей кровати и разглядывает свои старые фотоальбомы. Никогда я не видел, чтобы он возвращался к своему прошлому. Я присаживаюсь рядом, закусывая губу, чтобы не ляпнуть чего-то. — Это я, — он хмыкает с печальной улыбкой на лице, чтобы я мог расслабиться, понимая — он не злится.       Папа переводит свой палец с себя на какого-то мохнатого парня в широких штанах, у него между зубов зажата сигарета, а в руках барабанные палочки. — Нам примерно по семнадцать тут, я тут как ты, — он откладывает фото в сторону, — а это более поздние фотокарточки, смотри, вон в сторонке Соня, она случайно попала в кадр, а потом я ходил по всему фестивалю с полароидными фотографиями и искал ее, чтобы пригласить потусить с нами.       Он пускает легкий смешок, вспоминая о своем юношестве. Я перехватываю засвеченные картинки, от которых веет такой душевной атмосферой рока и киношными восьмидесятыми, что сердце делает небольшой кульбит. — А это Рик, его последняя фотография, — отец с грустью вздыхает, — Рик умер из-за того, что какие-то парни избили его. Это было все на том же рок-фестивале. Он изрядно выпил, а, знаешь, в таком состоянии ты слабо контролируешь себя. Его настоящая личность всегда проявлялась в такие моменты, а именно то, что он должен был скрывать. Рик начал приставать к какому-то парню, тот позвал своих друзей. Те избили его до неприличия сильно, никто из нас его даже не признал сначала. Только по его дурацкой майке и этим волосам мы поняли — наш друг лежит и не дышит недалеко от места нахождения фестиваля.       Папа протянул мне фотографию, на которой отдельно позировал юноша с гитарой. Он манерно обнимал ее, на голове обесцвеченные волосы, перевязанные банданой и зачесанные наверх. -…гематомы по всему лицу, нос практически отсутствовал, а рядом такой же окровавленный асфальт, думаю, его много раз били лицом о землю, я помню его глаза, они заплыли кровью. Все его тело было переломано… Если бы один из заметивших всю ситуацию прохожих не заострил на этом внимания, не вызвал полицию… Бог знает, нашли бы мы его так скоро.       Я взглянул на этого парня, чья жизнь так рано оборвалась, и все сознание перевернулось. А в голове звучал другой вопрос: как сейчас живут те, кто это сделал? Рику уже все равно, но у этих людей могут быть дети, могут быть такими же, как Рик. Пересмотрели они свои взгляды? Если пересмотрели, как живут сейчас с такой тяжестью? А если нет, то… где сейчас? — Их посадили? — Веришь в справедливость? — папа тихо прохрипел куда-то в кипу фотографий, начиная складывать их обратно, — Мы жили в ужасное время для таких людей, не было почти ни единой стороны, которая приняла бы их. Все были против: религия, закон, институт семьи. — Но ведь это нечестно, — я наивно сдвинул брови, почувствовав его руку на своем плече. Я ощутил себя маленьким мальчиком, которого обидели на детской площадке, и который пришел жаловаться на это. — Я боялся. Очень. Думал, что если в тебе есть это, будет лучше, чтобы ты не кричал об этом везде, чтобы молчал и прятался, ведь однажды кто-то бы посмел всадить нож тебе в печень. Ну, я не умею выражать чувства правильно, возможно, привить тебе отвращение или жалость к этому — на тот момент казалось мне конструктивным делом.       Я отдаю ему карточку, пытаюсь заглянуть в глаза. Он стыдливо прикрывает их. — Хочу сказать, что я не ненавижу… Иногда мне трудно говорить это, но я люблю тебя. И я принимаю тебя. Не повторяй моих ошибок, будь с тем, кого любишь.       Он откидывает коробку с бумажками назад, его глаза наливаются слезами, а потом он мужественно утирает их пальцами. — Прости, что не сказал. — Прости, что называл тебя пидором пару раз, — папа смеется сквозь покрасневшее лицо, а потом запрокидывает руку через мое плечо.       Он дружески обнимает меня, заставив прокашляться. Я с громким «кхе-кхе» отстраняюсь, но все еще приобнимаю его. — Задушишь. — Так ты не гей? То есть… — Пап! — Ладно, молчу, если ты еще не определился, то…       Я хмурю брови, заставив его замолчать. — А тут есть фотки с твоей группой? — Хочешь взглянуть? — он снова тянется к коробочке, я загораюсь диким желанием, — Ну давай посмотрим.

***

      Рич поднимается наверх, а я остаюсь наедине со своей мамой. Она отходит ненадолго, чтобы подлить себе чая. Руки ее немного подрагивают, поэтому потянувшись за чашкой, замечаю, как она почти что роняет ее. — Я сделаю, присядь.       Она опускается на стул, массируя себе виски, чтобы снять головную боль.       Пока мама занимается своей аэробной гимнастикой — через каждые семь секунд слышны протяжные выдохи — я судорожно наливаю 2:1, как она любит, кипяток и заварку. Ставлю ей на стол, досыпая ложку сахара. — Эдди, мы тоже не говорили с тобой об этом, — я замираю на несколько секунд, она протягивает руку и пододвигает кружку к себе, с ложки, фактически вросшей в мою руку, стекает зеленый чай, — спасибо.       Мама рассудительно держит чай во рту недолго, делает глоток, а потом поворачивается ко мне. — Ты тоже садись.       Я присаживаюсь на высокий стул, почти влезая на него. — Не хочешь? — она протягивает мне кружку, я мотаю головой.       Я отсчитываю каждую секунду. Почему так страшно? Она же знает об этом. Они с Ричи это обсуждали… Интересно, как? Мама хорошо относится к этому, она давно приняла меня, а сердце все равно бешено бьется о стенки грудной клетки, словно хочет суициднуться. — Расслабься, Говард и Ричи найдут общий язык и в этот раз, им тяжело друг с другом, но они слишком похожи, чтобы не понять друг друга, — она кладет руку со своим отполированным кольцом, подаренным отцом на рождество.       Ричи рассказал мне о том, что произошло, но и я маме не говорил, что знаю. Мы друг друга все тут немного обманываем. Как мама могла так быстро переключиться с отца Ричи на моего тогда? Мне было тяжело слышать это. Но что, если все у нее с Говардом бы сложилось хорошо. Что, если мои бабушка и дедушка были бы не против их брака, она бы тогда не сошлась с моим отцом. Не было бы меня, не было бы Ричи.       Ничто не случайно.       Они расстались когда-то, чтобы мы с Ричи познакомились, а мы с ним встретились снова, чтобы мама забрела в некогда неизвестный для нее район и заметила его отца. Все так иронично. — Я рада, что вы с ним, — она улыбается, протягивая руку. Сжимает ее. У меня тоже есть некоторые вопросы к ней. — Мам, почему? — Почему рада? — она вскидывает брови, наивно отпивая свой чай, стараясь перекрыть этой улыбкой свои переживания.       Стоит ли спрашивать? — Почему тогда ты не стала протестовать? Почему не осталась с человеком, которого любишь? Почему выбрала папу в итоге?       Вопросы, вылетающие, как из пулемета, заставляют ее с тяжестью сделать глоток. Она теряется в складках скатерти. Руки перебирают ее край. — Эдди, все так сложно, ты уверен, что хочешь возвращаться к этому? Стоит ли? — Мам, я хочу знать! Почему ты можешь знать про меня все, а я про тебя — нет?       Я нервно елозю задницей на стуле. Раздражение переходит на меня. В этой ситуации виноватой выглядит она, а не мы с Ричи. Почему все так сложно. Почему я просто не могу знать о своих родителях что-то. Чего ей скрывать?       Она смотрит на меня проницательно. Убирает руку за мое ухо, я чувствую, как ее пальцы поправляют волосы. Мама смотрит на меня так, словно пришла исповедаться в церковь. — Ты такой у меня уже взрослый, — ее глаза становятся красными, щеки пунцовыми.       Мама хватает ртом воздух, отводя взгляд к окну. — Ты знаешь, твои бабушка и дедушка были всегда за то, чтобы я — девушка из состоятельной семьи выходила замуж за человека, достойного меня. А я просто хотела танцевать ночью на барной стойке в каком-нибудь из клубов, разъезжать по рок-концертам и открывать гонки своих друзей-байкеров, — мама сквозь выкатывающуюся слезу высмеивается через какую-то одышку. Как молодая девочка, она мечтательно поглядывает в сторону, сглатывает слюну, я улыбаюсь, когда она вспоминает времена своей молодости, — я хотела свободы. И это смешно, это очень иронично, правда…       Мама на некоторое время вспыхивает краской, ее уши пылают. Она трет их всеми ладонями, я внимательно слушаю. Пот выступает на моем лбу. — Твой отец тоже хотел ее. Хотел быть собой. Но наши родители были притязательны, и еще они хорошо дружили между собой. Вот только мой выбор твоих бабушку с дедушкой не устроил. Но за то семейные ужины все сводились к тому, какой же Мэтт хороший. Я не могла сделать хоть что-то. Единственный выбор, который у меня был — идти под венец. И я пошла. — Зачем? — я по-прежнему искренне не понимал этого, — Если не любила, что могло заставить?       Время остановилось. Мама нашла в себе силы повернуться ко мне и оставить слезы позади. Она выдохнула. — Эдди, мы с Мэттом решили, что будем вместе ради того, чтобы родители не лишали нас финансовой поддержки. Это глупо?       Комок воздуха, перемешанного со слюной, покатился ко мне в горло. И с некоторым интервалом после вопроса я пожал плечами. — Я поговорила с Говардом, сказала, что выхожу замуж. Я пыталась достучаться до него долгие месяцы, когда он перекрыл все связи, не давал мне сказать хоть что-то. Мы ведь с твоим отцом и не спали никогда, прости за такие подробности, — она пожала плечами, утерев пот с лица. — Неужели ты хоть чуть-чуть не любила папу? — Любила, очень, но не так. Я любила, но не была влюблена в него, Эдди. Я любила одного человека, а потом, когда я в очередной раз решила, что хочу поговорить с ним, узнала, что его новая девушка беременна. Я решила все отрезать. Не было больше дороги назад. И тоже решилась. Родителям нужен был внук. Тогда мы обратились в службу эко.       Она ковырнула кутикулу с ногтя, медленно переводя взгляд на меня. Мозги взорвались, а я почти потерял голос. Это… Все взорвалось внутри. — Когда ты привел Ричи к нам тогда впервые, я даже не заострила внимание на этом мальчишке. Но потом все прояснилось в моих глазах. Я не была в восторге от вашего общения, на самом деле, потому что боялась. И все же, милый, все сложилось так, как сложилось.       Она продолжает все говорить и говорить, но почему-то адская боль сходится у меня в лобной доле. В груди. Чувство отвращения к себе. — Твой отец тоже не был влюблен в меня. Вот только ему удалось достучаться до девушки, которой принадлежало его сердце. Это потом уже все знали, что он «изменяет» мне, точнее, для родителей это выглядело так. А я даже не ревновала. Я была счастлива за него.       Мама хрустнула пальцем, а потом сверху послышался топот. Я обернулся, выдыхая и не существуя где-то здесь. Все полыхало. Я вспотел и остыл сотню раз. Надавливая на свой лоб, я обернулся к Ричи. Он, улыбаясь, спускался вниз. Следом показался Говард. — Простите, я немного… Вспылил.       Он потер свой локоть, подходя ко мне, обнял меня, не спрашивая разрешения, а я трясущимися руками прохлопал его по спине совершенно растерянно и вяло.       Потом он отстранился и подошел к моей маме. Я медленно обводил их взглядом. Губы не смыкались. Только мысленно твердил себе: «моя жизнь с самого начала была ошибкой».       Говард поцеловал ее в макушку. Я не мог не прочувствоваться тому, насколько сильно он любит ее. Даже спустя столько лет. Я обернулся к Ричи. А потом я подумал о том, как же сильно я влюблен. Как сильно он нужен мне. И как же сильно мы отражаем пороки наших родителей.

***

— Ладно, осталось немного, — Ричи протянул мне листок. По нему было видно, насколько он счастлив, поговорив с отцом.       Меня же разговор с мамой ввел в некое заблуждение. Я не знал, что чувствую. Не знал, как смотреть на жизнь по-другому после этого. В том, что оба родителя любили меня очень сильно, я не сомневался ни на секунду. Но они не любили друг друга, как положено замужней паре в счастливой семье. Все это время они были несчастны, а я связывал их.       Родители моей мамы скончались, когда мне было три. Бабушка от инсульта, а дедушка в тот же год. У него случались провалы в памяти, поэтому однажды он забыл перекрыть газ. Умер во сне.       Но родители со стороны отца: бабушка Синди и дедушка Чарльз были достаточно строги со мной. Как и с самим отцом. Я не любил ездить к ним. Все эти вечера, проведенные под пристальным взглядом деда, что галантно покуривает трубку, и бабушка, которая то и дело поправит тебя в знаниях этикета. Теперь я еще больше охладел к ним. После смерти отца общение с моей мамой они тоже прекратили, а мне досталась небольшая ежемесячная сумма с бабушкиного счета.       Я молча выводил в тесте углеродные скелеты, вспоминая, как два часа назад все мои записи летели со стола.       Ричи подвинул стул ко мне поближе, разглядывая профиль. Я видел его боковым зрением. Он с такой нежностью смотрит на меня. Понимаю, что нельзя думать так, но мне страшно. Вдруг что-то в далеком будущем пойдет не так. Вдруг все приведет к тому, что мы расстанемся. Сердце шепчет мне о том, чтобы я гнал эти мысли, но разум заставляет меня думать обо всем.       Ричи подпер голову рукой. Он с обожанием окидывает меня, обводит пальцем мою бровь, на что я не веду ни единой мышцей лица. — Получается, в этой реакции гидроксильная группа вытисняет хлор, и образуется этиленгликоль? — не замечая того, как сам написал уравнение, я вдруг понимаю суть того, что проделал. — Да! — Ричи вспрыгивает с места, он радостно садится обратно, целует меня в лоб, — Молодец!       Я улыбаюсь от нахлынувшего смущения. Ричи импульсивно просматривает наши тесты, которые по большому счету решил сам. — Думаю, задачи у тебя легко попрут, главное — выучить все часто встречающиеся реакции, формулы и обозначения. Понимать там мало что нужно, ну, только если в общих чертах. — Звучит не так плохо.       Рич кладет ладонь на мою щеку, замечая меня поникшего, он будто бы передает все свое спокойствие мне. Почему он такой? Как можно жить и не иметь у себя в жизни такого человека, как гребаный Тозиер? Как я жил раньше? — Я все хотел спросить у тебя, — Ричи встает со стула, задавая свой вопрос. — Спрашивай, — он начинает обходить комнату, ненадолго отстраняясь от меня. Руками он ищет что-то в шкафу.       Ричи уходит рукой куда-то вглубь, сощурив один глаз. Губы его подрагиваю, видимо, что-то шепча. Я иногда слышу его вопросы самому себе: «Да что ж такое? Где же оно?» Подумав совсем немного, он вытягивает небольшую коробочку.       Ричи встает на одно колено. — И что ты задумал? — я смотрю на него сверху вниз, пока он вскидывает голову. На том месте, где у него должен быть галстук, он оставляет руку и «подтягивает» воображаемый аксессуар.       Он меняется в лице. Снова становится таким трепетным. А потом открывает бархатистую коробочку, в которой слаженно лежат цепочки.       Я глупо улыбаюсь, устав за весь день так сильно, что хочется закрыть глаза и уснуть, но смотреть на Ричи хочется больше.       Серебро сияет в футляре. — Вообще-то я хотел сделать это в более романтичной обстановке, но… — он вытягивает одну цепочку, вторая остается все там же, на своем месте, — но я подумал, что сейчас самое время.       Украшение отбрасывает блик у него в вытянутой руке. Ричи расстегивает застежку, поднимая на меня свои кофейные глаза. — Уважаемый и любимый Эдвард Каспбрак, соизволите ли вы быть моим парнем на вечере в честь закрытия года и на баллу в честь того же события?       Я смеюсь, запрокидывая голову назад. — Конечно! Долго репетировал?       Ричи тихо поднимается с колена, я встаю, и он накидывает на меня цепочку. Чувствую, как он спокойно, кажется, уже застегнув ее, опускает руки вниз по моей спине.       Оборачиваюсь, легонько беру второе украшение, привстаю на носочки. Ричи оборачивается спиной. Я делаю все то же самое, отзеркаливая каждый его трепет. — Очень! Еле выговорил.       Ричи поворачивается ко мне. Я так люблю когда он кладет свою руку вот так, мне на подбородок. Он аккуратно, словно сейчас рассыплюсь, целует меня. Остается во мне. Я немного отхожу назад, к свету. Я вытягиваю цепочку перед собой еле разглядывая ее, максимально опуская глаза вниз. — Ты у меня такой красивый. — Рич любуется мной, утянув один уголок губ вверх, расплываясь в радушной улыбке.       Прямоугольная вытянутая пластина из серебра. А на ней выведены строки: Человек, ради которого бьется его сердце. — Боже, Ричи… Когда ты успел? — Хотел прийти к тебе с ними извиняться, купил в торговом центре, пока папа выбирал мне костюм. У меня то же самое написано, — наивно и по-детски я припрыгиваю на носках, когда он подходит ко мне со спины. Обнимает меня за талию, — надеюсь, твое сердце бьется ради меня?       Ричи кладет свою голову мне на плечо. Мне так приятно вжиматься в его щеку своей, потому что чем он ближе, тем мне спокойнее. Глупо зависеть так от человека, ведь потом может быть больно. Я понимаю это. Но однажды я сам сказал это. Страх — нормально. — Да, ты угадал, — я оборачиваюсь спиной к окну, обнимаю его крепче.       Я так сильно влюблен сейчас. И так сильно люблю. И самое прекрасное, что он чувствует то же самое. Прекрасно, что он со мной. И прекрасно то, что никто не против.