"Уроки Мастера"

      — Детка, просыпайся, нам надо поговорить. — Теплые губы матери тронули мой лоб.       Я спешно открыла глаза, чувствуя, что сердце упало куда-то в пятки. Первая мысль была о том, что Дерек со злости растрепал всё отцу, а тот сообщил маме. И сейчас меня быстренько запакуют в багаж для отправки в Балтимор.       «Но тогда она бы не стала будить меня поцелуем. Надеюсь, что всё-таки меня обойдет наказание…» — я всё же вылезла из постели, отключая будильник, до которого был еще час. Внутри плескалось невыносимое беспокойство. Я панически полоскалась в душе, стараясь как можно более логично выстроить свою «линию защиты». Отец как-то говорил, что моё будущее — стать юристом. Слишком мастерски оправдывалась. Сейчас у меня его слова вызывали только усмешку, хотя, признаться, в историях с участием шерифа Никсона это действительно становилось уместным.       Я нырнула в джинсовый комбинезон, собирая волосы в высокий хвост и накинула на шею цепочку с кулоном. После вчерашних слов Жоззи, я уже была готова в нем спать. Да, я испугалась. Признаться в этом себе удалось уже дома. Я знала, что Мастер меня защитит в любом случае, но простую панику никто не отменял.       Невольно зажмурившись от воспоминаний о вчерашнем вечере, я покрылась восторженными мурашками. Он мог растворить в себе любое моё замешательство, волнение, тревогу. Просто потому что с ним было спокойно. Была в нем какая-то сила, которую я не могла объяснить себе — ореол уверенности, стоило попасть в это тепло и всё становилось незначительным, кроме него самого. И этот бесконечный трепет от моих прикосновений к ожогам на его теле… неужели он так давно не позволял никому себя касаться?.. Неужели не было в его жизни таких чувств, чтобы женские руки имели право скользить по этому прекрасному телу?       Тряхнув волосами, я отметила нездоровый румянец в отражении и торопливо спустилась к завтраку, подхватив сумку.       Мама тревожно металась по кухне. Завтрак уже ждал на столе. Я чуть не засмеялась куску жареной рыбы, но взяла себя в руки. Если меня сейчас будут песочить — не стоит подливать масло в огонь. Устроившись за столом, я отпила кофе, настороженно следя за напряженной спиной матери:       — Доброе утро. Что случилось?       Она вздрогнула, оборачиваясь ко мне.       — Завтра утром я уезжаю в Балтимор, чтобы уладить дела с разводом. И, спрошу в последний раз, малышка, ты точно не хочешь жить с отцом?       Я выдохнула, чувствуя, что с души свалился камень. Дерек не растрепал секрет. По крайней мере пока что.       — Точно не хочу, мам. Уже обсуждали ведь. Давай сразу проясним — я не в восторге от Сентфора, но некоторые преимущества в жизни здесь определенно имеются. В конце концов перспектива открытия своего маленького бизнеса. Не сразу, но, думаю, получится. Опыт появится со временем. — Я твердо смотрела в глаза поникшей мамы. — Мам, я тебя люблю очень сильно. И рада, что ты смогла стать… прости, грубо прозвучит — взрослой.       Она ссутулилась, закрывая лицо руками. Плечи задрожали. Я подбежала ближе, обнимая её и прижимая к себе. Хотелось биться головой об стену за свой несдержанный язык. Это было правдой, но я знала, как её сейчас ранили мои слова. Прекрасно знала и то, как ей сейчас сложно уложить в свою жизнь множество прежде забытых деталей.       — Ты сильная, очень сильная. Я тебя не оставлю, чтобы ты такой и оставалась. Вместе мы пройдем через всё это. Через развод, через мою учебу,. да через что угодно. У тебя есть любимый мужчина — это прекрасно. Надежный тыл, на который можно положиться и который готов, я надеюсь, брать на себя ответственность… потому что, если не готов, я ему устрою разнос… — Я с усмешкой тронула лоб мамы губами. — Не стоит лить слёз от страха. Это не та беда, которая тебя должна сейчас волновать. Просто оформи документы, покончи с этим, и открой себе путь к счастью, свободе.       Она всхлипнула, обнимая меня невероятно крепко. Снова материнская забота, материнские объятия. Они внушали мне какой-то восторг. Я снова чувствовала себя маленькой девочкой, которой она заплетала косички, покупала мороженое и успокаивала на руках после падений с велосипеда. Мама… моя мама…       — Детка, мне так жаль, что тебе пришлось так быстро взрослеть… — Тихо проговорила мама, глядя на меня заплаканными глазами. — Если бы я могла отмотать время назад, то никогда бы себе не позволила тебе проживать не самые легкие этапы в одиночестве. Я почти повторила ошибки твоей бабушки…       Я сморщилась. Бабушка Грейс… притча во языцех семьи О’Нил. Актриса какого-то провинциального театра. После развода с дедом, который всеми силами пытался забрать маму с собой, оставляла свою дочь запертой дома на несколько суток. Хорошо хоть с едой. Позже пыталась заставить маму работать в театре, что ей было не интересно. Один раз, уже после моего рождения, мы ездили к ней погостить в Лексингтон с родителями. Тогда я чуть не погибла, когда бабушка уснула с сигаретой на диване и начался пожар. Она проснулась и выскочила из дома, а я чуть не задохнулась на втором этаже, чудом не пострадав. Мама тогда вынесла меня из дома через окно. Больше я о бабушке ничего не знала. Они перестали общаться.       — Не сравнивай, — я улыбнулась, вытирая большими пальцами рук слёзы с её лица. — не думаю, что своим внукам ты позволишь пострадать хоть когда-нибудь по своей вине. Материнские инстинкты – не такая простая штука, как кажется на первый взгляд. Просто у кого-то они… атрофировались. Бабуля, помнится, хорошо злоупотребляла…       Мама хмуро вздохнула.       — Да уж. Аромат перегара я буду помнить всю оставшуюся жизнь. Потому обилия алкоголя не приемлю. Только вино и только с…       Я с усмешкой кивнула:       — …с шерифом. И это хорошо. Вы прекрасно дополняете друг друга. — я поняла, что это хороший момент и тихо проговорила: — Я хочу попросить об одолжении. Всего об одном. Когда придет ваше время начать жить вместе — не тяни меня в чужой дом. Пожалуйста. Я ничего не имею против шерифа, но не думаю, что смогу жить под их крышей. Если хочешь, продадим этот дом, и я буду работать, чтобы снимать квартиру где-то в центре городка. Маленькую, просто для себя. Но жить с Никсонами… не смогу, прости. Возраст уже не позволит мне просто перебраться в дом, где обитает двое мужчин. Стеснение, трусость… как хочешь называй.       Мама удивленно подняла на меня глаза и икнула:       — Детка, ты заглядываешь вперед слишком далеко… Кто знает, чем закончится вся эта история…       Я помотала головой.       — Не закончится, и вперед надо тоже смотреть. Так проще понимать, что всегда есть возможность найти обходной маршрут. И, даже больше скажу, если бы… только если бы, папа, реши я с ним жить, привел бы в дом другую женщину — ситуация бы нисколько не поменялась. Я бы так же съехала.       Она задумчиво погладила меня по голове, торопливо смахивая слёзы с покрасневшего лица кухонным полотенцем. Я снова говорила ей слишком взрослые вещи, озвучивала то, к чему она пришла только сейчас, а мне пришлось приходить в шестнадцать, если не раньше. Умом я понимала, как всё это ранит, но от одной мысли о том, чтобы жить в доме Никсонов меня, пробивала дрожь отвращения. И не только из-за вчерашней ссоры с Дереком.       — Ладно, малышка, я тебя услышала. Джонатан отвезет меня на вокзал завтра до работы. Машина останется на парковке участка. Если что, в понедельник к вечеру, надеюсь, я вернусь. Как удастся взять обратный билет. — Мама неуверенно улыбнулась, целуя меня в нос.       Я кивнула, возвращаясь к остывшему завтраку. Страшновато было всё высказать именно сейчас. Но внутренне, конечно, я больше всего радовалась тому, что Дерек не проболтался. Это внушало надежду. Даже если всё всплывет… пусть это случится уже когда цирк покинет город. Я не хотела проблем Мастеру. Будет невыносимо сложно объяснить «взрослым», что все произошедшее в большей мере было именно моей инициативой.              Снова школа. Снова пролетающий в сумбуре день. Целый свободный урок, потому, что не смогли найти замену учителю английской литературы. Я терпеливо делала выборку по географии, пытаясь выписать все города с угольными месторождениями вдоль границы с Канадой. Сложно любить географию, когда твои знания ограничены коротким списком Балтимора, Сентфора и пары прибрежных городков, куда мы ездили с родителями в отпуск.       Я невольно вспомнила очередной момент, когда попыталась сбежать на «тот свет». Кажется, это случилось в Чарльстоне. Мне было лет девять, и я только научилась плавать. Судорога прошла по ногам в воде, довольно далеко от берега. Выплыть самостоятельно я уже не могла. Ведомый каким-то внутренним голосом, отец тогда вовремя отвлекся от барбекю и увидел, как я ухожу под воду. Вытащили и откачали меня довольно быстро, но с тех пор я с ужасом представляла себе плаванье в море. Только зайти в воду по шею и почти сразу выходить на берег. Не то, чтобы было страшно, но чувство самосохранения во мне было достаточно сильным с тех пор.       — Сара? — Бобби тронул меня за плечо, вытягивая из воспоминаний.       — М-м? — Я оторвала невидящий взгляд от страниц учебника.       Он неловко вспыхнул:       — Я сегодня пойду в цирк. Но один немного… побаиваюсь. Побудешь со мной до конца представления?       Я улыбнулась.       — Разумеется. Только будь внимателен к тому, что я тебе скажу, когда мы встретимся у шатров. И, самое главное — ничего не бойся. Тем, кто показывает свои настоящие эмоции, там совершенно нечего опасаться.       Бобби напряженно подернул плечами и вернулся к учебникам.       Я понимала, что предстоящее зрелище, скорее всего, мягко говоря, шокирует Тёрнера. Но с другой стороны, несколько уродцев после того, через что мы прошли, мне лично казались детским лепетом. Хотя по вчерашнему впечатлению от встречи с ними в шатре так и не скажешь. Я всеми силами убеждала себя, что шок случился именно из-за непривычки. Стоит немного присмотреться, и возможно, … лишь возможно, все они окажутся не такими уж плохими.       Я не хотела думать, что Мастер прав в том, что я не смогу найти общий язык с артистами. Логично, что он старался меня оградить, но в цирке я уже бывала чаще чем дома, в состоянии бодрости. Домой заходила только поспать, позавтракать и переодеться. Всё остальное время предпочитая провести рядом с ним.              По завершении учебного дня мы разошлись. Я сразу направилась в цирк по привычному маршруту, собираясь оставить сумку в мастерской. Бобби же направился домой переодеться и оставить вещи.       Цирк словно снова вымер. Я неожиданно удивилась — за все время уроков, я ни разу не слышала гула публики в мастерской. Хотя, помнится, на первом представлении люди не отличались молчаливостью и тишиной. Шума было предостаточно. Но именно там все звуки скрадывались, будто это было какое-то обособленное помещение цирка, отделенное не столько шатрами, но и чем-то куда более плотным, чем даже бетонные стены.       В мастерской было тихо и пусто. Я поставила сумку на кушетку и стянула куртку. Улыбка непроизвольно тронула губы, вспоминая заботу наставника. Извечная галантность, нежность, бесконечное желание обеспечить мой комфорт. Его манеры были словно не из этого времени. Но всё равно — ему они подходили как нечто неотъемлемое. С первого дня всё казалось органичным. Черное облачение, вежливость, общение, голос… даже маска. Всё это было частями единого целого, созданного для толпы. И только в мастерской какие-то части этого образа расходились под моими руками, губами и требованием открытости.       Я задумчиво прошлась по кабинету к столу. Глаза невольно выхватили книгу, которую он читал последние несколько дней. На немецком. Судя по изображениям — что-то по живописи. Я невольно залюбовалась иллюстрациями, не имея знания языка, пытаться читать было бесполезно. Захотелось смеяться — еще утром я казалась себе такой взрослой при разговоре с мамой, а сейчас как восторженный ребенок рассматривала картинки.       — Добрый вечер, моя милая мисс О’Нил.       Человек вошел неслышно, и я невольно вздрогнула от голоса.       — Добрый вечер, Мастер, — я спешно закрыла книгу и залилась краской, словно меня застали за чем-то непотребным. — прости, любопытство…       Он рассмеялся, снимая маску, откладывая её на столик у входа, и делая несколько шагов, чтобы заключить меня в объятия. Теплые пальцы обхватили лицо, поглаживая щеки и я чуть не замурлыкала от этой нежности. В этих руках я чувствовала себя льдинкой. Стремительно таящей от каждого прикосновения. Я подалась вперед, целуя его губы, чувствуя, что даже за сутки успеваю соскучиться так, словно мы не виделись несколько недель.       — Ты немного напряжена. — Он встревоженно очертил линию от моего виска к подбородку, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Что случилось?       Я помотала головой.       — Ничего особенного. Школьный друг… последний школьный друг… попросил составить ему компанию на представлении. Он несколько… неподготовлен к тому, что здесь происходит. — я заглянула в глаза Мастера, — Ты отпустишь меня на час, чтобы я посмотрела с ним выступление? Заодно, попробую привыкнуть к артистам…       Он словно задумался на несколько секунд, разглядывая моё лицо. В глазах плескалось стойкое нежелание выпускать меня из мастерской до конца урока. Но и отказывать мне он не хотел. Теплые губы снова порывисто накрыли мои, заставляя забыть о дыхании. Ноги чуть не подкосились, и я ухватилась за отвороты его жилета, чувствуя, как он улыбнулся мои в губы, обхватывая руками за талию.       — Как прикажешь, моя дорогая. До начала десять минут. Я полагаю, ты сможешь его найти в толпе? — Он скользнул ладонью по моим волосам.       Я улыбнулась, целуя подбородок с едва приметной под рубцами ямочкой.       — Найду. Спасибо… — я скользнула пальцами по его шее, — как только представление закончится, я сразу вернусь сюда.       Он усмехнулся:       — Не сомневаюсь, моя маленькая мисс.       Я выскочила из служебного входа, обходя шатры и ища Бобби в толпе жителей, и чуть не подпрыгнула, когда он подошел сзади, положив мне руку на плечо. Мы вошли в зал для представлений, устраиваясь где-то в середине, не стремясь приближаться к краю. Видимость и так была превосходная. Бобби неуютно поводил плечами, теребя молнию куртки пальцами, словно боясь задохнуться.       — Ингалятор при тебе? — тихо поинтересовалась я.       Тёрнер криво усмехнулся:       — А что, может понадобиться?..       Я хихикнула, пихнув его в бок.       Свет в зале чуть погас. И на сцену высыпали чудики. Бобби вздрогнул от этого отнюдь не веселого балагана. Мне казалось, что он оторвет рукав моей куртки от подступившего то ли отвращения, то ли паники, вцепившись в край. Он, не отрываясь, смотрел на сцену, оглядывая катающих по полу мистера Эрика, акробатов, сиамских близнецов, гнусаво поющих какую-то песенку. Когда на сцену вывалился карлик с огромными руками и начал растягивать своё лицо, кривляясь и позерствуя, даже я отвела взгляд.       — Неужели им всем нравится?! — прошипел Бобби мне на ухо, оглядывая публику.       Я задумчиво последовала его примеру. Жители были заворожены представлением. Словно загипнотизированные. Улыбались, когда надо, смеялись, аплодировали. Даже когда на сцене происходило нечто действительно кошмарное.       Не имея сил наблюдать за происходящим, я посмотрела в знакомый угол — Мастер был на своём привычном месте, снова надежно укрытый тенями и полумраком кулис. Я была уверена, что он внимательно следит за нами с Бобби.       — Что ты чувствуешь, когда смотришь на сцену? — тихо спросила я у Тернера, памятуя вопрос Человека в день знакомства.       Он сморщился:       — Отвращение к этому заведению. И мне жаль этих… людей. Их должны лечить и заботливо содержать в спецзаведениях, а не заставлять выплясывать перед такой уродливой публикой, как… — Бобби огляделся и сморщился еще сильнее, — мне на жителей смотреть даже противнее, чем на артистов. Как это может нравиться?!       Я пожала плечами, продолжая следить за стоящим в кулисах Мастером. Очень надеялась, что он выйдет к публике, как в первый вечер. Его слова я пересказать смогу, конечно, но всё же, его мысли и выводы в собственном исполнении обретают совершенно иной смысл.       Представление завершилось и свет в шатре полностью погас. Раздались знакомые шаги, смахивающие на стук судейского молотка. И я с трепетом вслушалась в этот звук, чувствуя, как его уверенность разливается по публике, по моей коже, окутывает разум. Луч прожектора высветил высокую фигуру на сцене, еще более темную, чем мрак зрительского зала. Бобби снова судорожно уцепился за мой рукав.       — Добрый вечер. Благодарю за посещение очередного представления нашего цирка. В человеческих пороках, во многообразии масок, надеваемых каждым человеком, цирк уродов перестаёт быть аморальным. Он показывает изнанку каждого из нас. Тот же, кто считает подобные заведения чем-то убогим и неправедным — просто хочет закрыть глаза на своё слабое и жалкое существование, собственную трусость и малодушие… — глубокий гипнотизирующий голос гладил мои нервы, заставляя покрываться мурашками, — Но, к счастью, это касается далеко не всех… — едва заметное движение головы в мою сторону и мои губы непроизвольно тронула улыбка, — Всё же, остаются те, кто способен разглядеть под изуродованной плотью пусть и слабый, но свет…       Он поклонился, прожектор погас и свет в зале включился. Публика аплодировала и начинала двигаться к выходу. Мастер привычно и неторопливо спускался в зал.       — Поздороваешься? — Я повернулась к Бобби.       Тот тревожно сглотнул, но нашел в себе силы кивнуть.       — Идем. — я взяла Тёрнера за плечо и пошла к сцене, увлекая его следом.       Человек созерцал людей, покидающих шатер с вялым любопытством. Я ожидала, что рядом привычно будет крутиться Кэнди, но, судя по всему, после нашей ссоры цирк она обходила по широкой дуге, растеряв всякие надежды.       — Добрый вечер… — Человек чуть склонил голову, протягивая Бобби ладонь для пожатия, — как я могу к Вам обращаться?       — Бобби Тёрнер, сэр. — Он чуть неуверенно ответил на рукопожатие.       Я с улыбкой наблюдала, как друг старается выглядеть уверенно и пересилить панику. Для Бобби это являлось проблемой прежде, но сейчас он торопливо взял себя в руки.       — Своеобразное выступление. У меня двоякие впечатления, но я благодарен за Вашу прощальную речь… — Тёрнер покосился на меня, — Сара предупреждала, что именно это является финальным аккордом, который приводит к выводам.       Человек задумчиво кивнул:       — И каковы Ваши выводы, мистер Тёрнер?..       Бобби неуверенно улыбнулся, покосившись на меня и почти грустно вздохнул.       — В Сентфоре, как оказалось, невероятно… уродливая публика…       Мастер изобразил аплодисменты, с любопытством разглядывая Тернера:       — Вывод верный, но довольно расплывчатый, молодой человек. Я бы предложил Вам более подробно вдуматься во все произошедшее этим вечером. — Он повернулся ко мне, приглашающе протягивая распахнутую ладонь: — Мисс О’Нил, полагаю, нас ждет урок. Всего доброго, мистер Тёрнер, буду рад снова видеть Вас в рядах публики с незамутненным взглядом. Таких людей всё меньше… — в голосе послышалась усмешка.       Бобби кивнул:       — Благодарю! Всего доброго. Сара, до завтра! Увидимся в школе.       Я обратила внимание, как Тёрнер уверенной походкой пересек шатер, скрываясь за портьерами выхода для зрителей. В тот же момент ладонь, удерживающая мои пальцы, стала едва ли не стальной. Я вздрогнула и перевела взгляд на Мастера. Маска была снята, он встал спиной ко входу, видимо, опасаясь возвращения кого-то из посетителей.       — Моя милая мисс, это было опрометчиво…       Я сглотнула, всматриваясь в отливающие серебром глаза Человека.       — В чем дело?..       Он прикрыл глаза, пытаясь успокоиться.       — Он касался тебя… — серебро любимых глаз зло полоснуло моё лицо, — я не потерплю… — он осёкся и стремительно ушел в кулисы, направляясь к мастерской.       Я застыла, пытаясь унять колотящееся в горле сердце. Страшнее всего было то, что я вообще не понимала в чем тут моя вина? В том, что пригласила Бобби сходить хоть на одно представление? Подсказала вслушаться в слова, которые действительно помогают понять себя, увидеть окружающих со стороны, без обманчивых красивых масок, надетых на уродливые души?       Внутри что-то сжалось… Человек ревновал? Меня посетило тревожное чувство, что это все какая-то комедия. Одна Сара и море ревности...       Я несмело пошла следом.       В мастерской было тихо. Мужчина сидел на кушетке, обхватив голову руками. Маска валялась на полу около шкафа, словно он отшвырнул её в гневе. Я понимала, что иду в клетку с тигром в надежде, что меня не разорвут на части, а нежно положат голову на руки, позволяя себя погладить.       Несколько неуверенных шагов и я встала на колени перед кушеткой, поднимая его лицо пальцами и заглядывая в серые глаза. Ему было больно… и в этой боли была моя вина.       — Вдумайся… — тихо произнес он, — вот таким должно быть твоё будущее, — он указал куда-то в пространство ладонью, словно указывая на мир за стенами цирка, — а не таким… — длинный палец указал на своё лицо.       Я прикрыла глаза, считая до десяти, и снова посмотрела на него:       — Почему каждый считает своим долгом решать, что мне нужно и какой я обязана сделать выбор?.. — ладони скользнули по его щекам, убирая с лица русые локоны, — Есть решения, которые я не стану менять. Ты — одно из них. И никто другой, никогда, ни при каких обстоятельствах тебя не заменит… Смирись с этим… — я чуть улыбнулась, скользя пальцами по шрамам и не чувствуя их.       — В тебе говорит юность и неопытность… — пальцы Мастера скользнули по моим губам, — рано или поздно…       Я подалась вперед, накрывая его губы поцелуем. Снова отстраненная безучастность. Усмехнувшись, я опустила глаза.       — «Рано или поздно»… Я не хочу этого. Останься в Сентфоре. Будь со мной… Если всё же уйдешь… я буду ждать. Столько, сколько понадобится, только вернись…       И снова столкновение летнего неба и майских гроз. Невидимые нити связывали нас с первого дня. Сейчас их было всё еще предельно мало — лопни хоть одна — и всё покатится к черту. Слишком хрупкое равновесие. Я потянулась к его губам. Почти невинное касание, которым я попыталась передать свой страх:       — Скажи, как удержать тебя?.. Что мне нужно сделать?       Теплые ладони подняли меня с пола, притягивая в объятия и усаживая верхом на его бёдра. Он сжал меня руками, словно пытаясь убедиться, что я настоящая, положил голову на грудь, вслушиваясь в ритм моего сердцебиения. Мои пальцы пришли в движение, успокаивающе перебирая мягкие пряди его волос. Я целовала эту уставшую голову, чувствуя, что всё больше проваливаюсь в свою любовь, не ища выхода.       — Моя удивительная маленькая мисс… — тихо проговорил Мастер, — не представляю, чем я заслужил твоё появление.       Я подняла его голову, обхватывая лицо ладонями. Снова любимая темнота. Чарующая, гипнотизирующая. Он подался вперед, погружаясь в удушливо глубокий поцелуй, раздвигая мои губы, кусая их почти до крови. Словно стремясь доказать своё право на каждую минуту рядом, каждое прикосновение. Кому?.. Я и так не искала другого.       Мастер потянул молнию на моём комбинезоне, стягивая его с плеч, скользя губами по коже моей шеи. Дыхание застряло в горле. Нежный укус в плечо, будто удостоверяющий его обладание моим телом и нежный поцелуй поврежденному участку следом, как извинение за боль. Мои пальцы знакомо и уверенно справлялись с многочисленными пуговицами одеяния наставника. Ритуал, который приближал меня к прекрасному телу, к душе, которая упрямо пряталась за черным панцирем, не желая вспыхнуть своим светом, обжигающим, как его кожа…       Одно движение. Слегка качнувшийся воздух, и я лежу на постели. С бёдер и ног сняты остатки комбинезона вместе с бельём. Он торопливо стягивает с себя одежду, укрывая меня горячим зноем своего тела. Он будто пустынные пески… Перетекающие под пальцами, которые, словно воду — не удержать в руках. Но стоит только подставить обе ладони, как послушные песчинки застынут, согревая и обжигая. И я скольжу по ним пальцами, лаская и снова запоминая каждый рубец, каждый ожог на любимом теле, кроме памяти мне больше нечего будет сохранить… уже очень-очень скоро.       Плавный рывок соединения. Почти без прелюдии. Она и не нужна сегодня. Я переживу эту легкую боль. Выгибаюсь навстречу желанному телу, чувствуя резкое порывистое движение, вскрикивая, с мольбой глядя в серые бездны, падая в них. Он понимает с полуслова, полувздоха. По телу скользят крупные жгучие ладони, лаская кожу, лаская нервы.       — Позволь мне вести… — выдыхаю в нежность поцелуя.       Мастер послушно перекатывается, увлекая меня следом.       Движения глубокие, плавные. Я чувствую, как опускающиеся бёдра принимают эту обжигающую твердость, пропуская её на болезненную глубину, граничащую с наслаждением. Мне сложно сдерживаться. Мне хочется принять его полностью, ощутить целиком в себе, увидеть в серых глазах понимание той темноты, что бывает между нами в минуты близости, вязкой уничтожительной нежности из которой невозможно вынырнуть.       Я чуть склоняюсь вперед, переплетая с ним пальцы, меняя угол наклона. Так легче и проще… Он шумно дышит, вдавливая затылок в покрывала. Трепещущие от наслаждения веки… Скольжу губами по восковым шрамам шеи, ловя тревожный стон его наслаждения. Привычным разрядом тока по встретившимся губам пробегает поцелуй, заставляющий меня ускориться, отпуская его ладони и упираясь своими руками в широкую грудь.       Сильные пальцы до синяков сжимают бёдра, не позволяя сорваться в слишком резкий ритм. Мастер сдерживает меня, вновь вспоминая о неопытности моего тела. Но я соображаю куда хуже, затуманенное наслаждением сознание вынуждает меня распрямиться, выписывая бёдрами восьмерки, заставляющие его стонать еще громче меня, теряя самообладание. Плоть податливо раздвигается, пропуская его до конца я вскрикиваю, ощущая, что пересекла границу своих возможностей.       Вновь движение воздуха, горячие губы собирают выступившие на глазах слёзы. Я снова укрыта любимым мужчиной от своих ошибок и, кажется, от целого мира. Он движется аккуратно и медленно, снимая болезненную остроту заботливой плавностью.       — Не делай себе больно ради моего наслаждения… Главное — ты… — тихий шепот в мой висок.       Я выгибаюсь ему навстречу, обхватывая ногами сильные мужские бёдра. Движения, снова, рваные и теряющие ритм. Одновременная разрядка сотрясает меня в конвульсиях от ощущения его пульсации в своём теле. Тяжелое дыхание мешается с тихими стонами пережитого наслаждения.       Он откатывается в сторону и привлекает меня спиной в свои объятия, оборачиваясь вокруг моего тела и повторяя все изгибы в защитном жесте. Мой оберег, моё спасение, моя кара… Заботливо укрыв нас одеялом, Мастер неторопливо и успокаивающе гладит моё тело, целуя плечи.       — Я могу остаться завтра… на все выходные, если ты хочешь… — шепчу, водя кончиками пальцев по его ладони.       — Ты подаришь мне несколько прекрасных дней, моя милая… Я буду ждать… — Тёплые губы целуют мою спину. — Отдохни…