"Уроки Мастера"

      Я мрачно созерцала перед носом учебники по французскому, словно надеясь, что знания из них сейчас волшебным образом впитаются в мою голову и ничего учить не придется.       — С масками и то проще… — буркнула я, открывая словарь и первый из привезенных мамой учебников.       Несколько минут пытаясь поймать настрой, я включила себе кассету с французскими песнями. Удалось даже немного сосредоточиться. Дело пошло несколько бодрее.       — Si tu veux vivre sans chagrin, trouve l'avenir comme le passé. — сверяясь со словарём, я перевела текст, выписывая транскрипции, — «Если хочешь жить, не зная печали, считай будущее прошедшим»… Да, конечно, от моего будущего без оглядки на прошлое не останется ничего, включая меня саму. Ладно, дальше… Ayant risqué une fois-on peut rester heureux toute la vie…«Однажды рискнув — можно остаться счастливым на всю жизнь». Ладно, допустим. А что делать, если твой риск отталкивают? Как убедить? On dit que l'amour est aveugle. Trop mal qu'ils ne puissent voir ta beauté… «Они говорят, что любовь слепа. Слишком плохо, что они не могут видеть твою красоту»… Ох, Мастер…       Я посмотрела в окно на покачивающиеся от ветра шатры. До урока в цирке было еще два часа. Я дала себе установку, что раньше оговоренного вчера времени туда не пойду. Тянуло безумно, но, если я не подтяну чертов французский — хорошего табеля в конце года мне не видать. Снова словарь, снова упражнения и переводы. Спешное переписывание незнакомых слов с тем как они произносятся. Я торопливо выводила слова.       Неожиданно внимание переключилось на музыку. В качестве эксперимента я начала переводить слова припева, торопливо выписывая и сокращая слова, ставя прочерки там, где необходимо переслушать или уточнить перевод. Работа потекла куда веселее. Я прослушала всю кассету по нескольку раз, с удовлетворением отмечая, что, черт возьми, в моей голове не только маски, Мастер и прочие школьные предметы. Французский всё же где-то в ней сидел, под слоем пыли и в запертом ящике. И, кажется, ключик к ящику я нашла.       «Собор Парижской Богоматери» тоже помог немного переключиться. Перевод давался сложнее. Словосочетания были просто убойными. Я тихо ругалась сквозь зубы, но упорно переводила уже четвертый лист, делая пометки в тетради. Мысли хаотично мельтешили, пытаясь заменять знакомые слова тем, что было в книге. В итоге я путалась, открывала окно, чувствуя, что еще немного и меня разорвет от собственной тупости. Прохладный воздух проветривал комнату, голову и я возвращалась к книгам, с тоской глядя на часы. Время тянулось медленно. Почему-то в мастерской оно неслось как бешеное, стоило только оказаться в горячих руках Человека, зато сейчас…       — А-а-а… черт возьми! Дайте мне капли для терпения и таблетку для активации мозгов… — я несколько раз стукнулась лбом о крышку письменного стола.       С горем пополам выдавив из себя все соки, нервы и порцию обиженных на собственную тупость слёз, я завершила насилие над своими мозгами. Поковырявшись в гардеробе, я переоделась к уроку в розовый свитер и клетчатую юбку, и спустилась на обед.       Мама что-то напевая колдовала у плиты.       — Как успехи? — она продолжала помешивать овощи в сковороде, услышав мои шаги и не оборачиваясь.       Я сморщила нос:       — Сатанинский язык… Люди, питающиеся лягушками, не могут использовать какое-то нормальное произношение.       Мама рассмеялась, ставя перед моим носом тарелку с курицей.       — Малышка, он может тебе не пригодиться в жизни, а может и наоборот. Прямо сейчас ты этого не узнаешь. Но, как ты сама говорила — лучше смотреть далеко вперед, чтобы видеть пути отступления — кажется, я верно запомнила… — она тронула губами мой висок и устроилась напротив.       Я удовлетворенно кивнула. Мой внутренний «взрослый» оживленно хлопал в ладошки, чувствуя себя невидимым умником под крышей дома.       — Как успехи с бумагами по бракоразводному процессу?       Мама усмехнулась:       — Ох, мы с твоим отцом поставили на уши весь суд. Сколько я наслушалась гадостей… словами не передать. Не буду вдаваться в подробности — тебе оно ни к чему. Теперь дождаться результатов рассмотрения дела и можно выдохнуть. Ты у нас пока еще несовершеннолетняя, если что, может понадобиться твоё письменное согласие на проживание со мной.       Я кивнула.       — Подпишем. Что еще?       — Ну-у-у… Отец был зол после вашего разговора по телефону. — Мама чуть довольно улыбнулась. — Никогда не думала, что наблюдать за психующим мужчиной так приятно. Обычно он был сдержан…       Я усмехнулась, вспоминая пощечину, которую папа мне залепил в день отъезда из Балтимора. Не больно. Скорее обидно было. Просто обида на то, что приходится перестраивать весь свой режим жизни из-за чужой ошибки. Сейчас, конечно, я бы отмотала время назад и преспокойно помогла собирать вещи без истерик и вандализма… но тогда меня несло в неведомые дали от ярости. И сейчас я даже толком не понимала — почему. Да, мегаполис, куча развлечений, куда не пойди — кафе, кино, разные магазины… на любой вкус. Но там не было друзей, только сидение в комнате, стопка книг на прикроватной тумбочке, прогулы школы и воскресное поедание мороженого за тридцать пять центов в центральном парке.       Сейчас я уже даже не знала где мне было лучше. Тут или там. Да, Сентфор научил меня выживать. Не жить, нет… именно выживать, цепляться за жизнь. Вынудил повзрослеть, отрастить зубы, которые уже брызжут змеиным ядом, ехидное жало, которое научилось ставить на место и гневный прищур голубых глаз, прежде наивных как летнее небо.       Ну, и, да… здесь я стала женщиной. Такое себе достижение, я понимала это, но в то же время всё равно гордилась. Как-то… черт, не знаю, я была рада, что потеряла невинность именно с Мастером. Оказалась в умелых руках, которые точно знали, что и как нужно сделать, чтобы удовольствие получили мы оба. Я наслушалась разговоров одноклассниц о том, как всё случалось в первый раз у них. Потная возня в подсобке, в машине, где сидение не откидывалось, торопливое совокупление в парке, пока копы не появились. Гадость, да и только.       «Мне кажется, ты заслуживаешь большего, чем первый раз в убогом цирке…» — произнес Мастер в наше первое утро. Может, он и прав. На его взгляд, это должно было произойти как-то иначе (и, я уверена, куда как позже, чем случилось), но я все равно не стала бы ничего менять. Это было незабываемо, правильно, и не подлежало сомнению хотя бы в моей голове.       Помыв посуду в благодарность за обед, я неторопливо отправилась в цирк. Сегодня всё-таки будет урок. Да, близость — это здорово, после неё я готова осваивать космос без скафандра, но… Слишком мало знаний. Так что, сегодня обещанные маски с выпуклым узором.       Пустые шатры уже не пугали. Подвеска чуть царапала окружности груди, но в остальном вполне выполняла свою защитную функцию. «Знать бы еще как, черт возьми. В цирке столько загадок, в которые я не хочу лезть, чтобы не злить Мастера» — я тяжело вздохнула, скользя взглядом по установленным торцами шатрам, будто лабиринт переходящим один в другой. Всё-таки помещения здесь действительно очень продуманные. Это куда проще, чем бродить по улице между шатрами в поисках нужного.       — Добрый день, мой Мастер! — Я шагнула в кабинет.       Мужчина поднял на меня глаза, заканчивая перетягивать грубой бечёвкой коричневую упаковочную бумагу.       — Здравствуй, моя милая… — он поднялся из-за стола, — заберешь по завершении занятий — мой рождественский подарок для тебя.       Я вскинула брови, расстегивая куртку:       — Думала, обмен подарками будет именно в рождество…       Он немного стушевался, отводя глаза.       Я почувствовала, что сейчас рухну — цирк всё-таки уезжал. И именно в рождество. Отличный, черт побери, подарок.       — Не надо слёз. Не сегодня и не сейчас. — Чуть суровее произнес Мастер. — Сегодня у нас есть время насладиться уроком и оставшимся временем. Тем более, завтра, помнится, у тебя… трудный день. Хоть ты и не уточнила причин — в чем именно трудность.       Я сглотнула, отметив перелив серебра в любимых глазах. Про Дерека, разумеется, я ему ничего не рассказала. Из здравых опасений за жизнь младшего Никсона. Памятуя обрушившийся на уродца гнев Мастера за попытку меня прикончить, я могла представить, что будет с бывшим другом.       Однако, не думать об отъезде цирка я уже не могла.       — То есть — сегодня последний урок, и я больше не увижу тебя?.. — я подняла глаза к потолку, часто моргая, стараясь загнать слёзы обратно.       — Надеюсь, что мы еще увидимся. И очень надеюсь, что не один раз. Но это будет зависеть уже не только от меня… — Мастер привлек меня в объятия, скользя пальцами по щеке, заправляя за ухо волосы. — Закроем тему, моя милая. Сегодня я прошу тебя собраться и быть счастливой. Ради… меня…       Я вздрогнула от такой постановки вопроса, упираясь лбом в его грудь, старательно давя в себе жалобный вой. Воздуха не хватало. Внутри разрывающей волной проносилась боль предстоящего одиночества.       Мастер приподнял моё лицо за подбородок, заглядывая в глаза и тихо произнес:       — Я делаю всё, что в моих силах. И даже немного больше. Только для того, чтобы ты продолжала мне улыбаться. — Теплые губы тронули мой лоб. — Сделай над собой усилие и ты, моя маленькая мисс…       Я потянулась к его губам, скользя пальцами по любимому лицу и отодвигая в сторону шелковые пряди. Нежное касание губ. Сегодня без страсти. Сейчас пока без неё…       — Урок… — я отстранилась от его губ, ныряя носом в изгиб его шеи, словно боясь позабыть этот любимый запах слишком быстро, а хотелось просто грохнуться на колени и рыдать, — давай начнем, пока меня не разорвало от горечи таких новостей.       Он кивнул, устраиваясь на стуле и привычным жестом притягивая меня на колени. Снова щека к щеке и внимательное наблюдение из-за плеча, теплое дыхание поминутно обжигает висок и чуть колышет волосы. Так привычно, так нежно. Снова обжигающие руки, скользящие по животу под свитером. Он не дразнит меня. Сам, точно так же, как и я, пытается впитать и запомнить всё, до мельчайших деталей. Моё тело, кожу, поцелуй за поцелуем, который я почти ежеминутно дарю испещренному шрамами лицу. Мою улыбку, которую я старательно натягиваю на свою физиономию. Движения моих рук, послушно выполняющих необходимые манипуляции с инструментами.       Уже скоро всё закончится. Я улыбаюсь. А внутри  разлетаются осколки, острыми краями они впиваются в душу, разрезая всё, что только могут, до чего дотягиваются. Но он просил улыбаться ему, да… Я должна. Я прилежная ученица любимого Мастера и непреклонного сурового наставника в одном лице. Я улыбаюсь. Но мне невероятно больно. Где-то внутри, на последней сдерживаемой дамбе, плещется целое озеро слёз, готовых вот-вот разорвать меня воем и рыданиями. Я буду захлёбываться ими, но не при нём. Не здесь. Ведь ОН просил быть для него счастливой, сделать сейчас над собой… усилие.       Я обрабатываю шаберами стыки узоров, протачиваю их надфилем. Чуть зашкуриваю, чтобы штрихи выпуклого узора обрели плавность. Инструменты порхают в пальцах, вызывая у моего возлюбленного восхищенную улыбку. Он хвалит меня. Он горд мною и моими успехами. Ему нравится знать, что за короткое время получилось передать столько знаний, которые хранились в его голове и сердце. И я рада… рада, что приложила силы, чтобы не разочаровать его. Как ученица, как женщина, как… кто?.. Кто я теперь для него?.. Это не важно сейчас. Сейчас он рядом. Остальное не имеет значения и смысла. Только горячие руки, только шрамы под моими губами и обжигающее дыхание, касающееся шеи.       Две с половиной недели… для того чтобы полностью перевернуть само своё существо ради незнакомца, ставшего роднее всех. Я ведь даже не знаю его имени… оно не имеет значения. Просто Человек. Но… с большой буквы этого простого, на первый взгляд, слова. Это больше чем имя. Как и Мастер… ведь это имя ему дала я. И только я его так называю.Больше никто. Больше никогда. Я могу быть не первой его женщиной, даже не сотой. Но навсегда останусь первой ученицей прекрасного Мастера. Созидателя образов. Созидателя новой Сары О’Нил. Такой, какой она стала в его руках, словно послушное папье маше. Отшлифованная, покрытая узорами, краской, блестящая свежим лаком. Украшенная перчатками, подвеской, его запахом, его нежностью и заботой, которую он нашел в себе силы мне подарить за отведенное время. Я — его маска — творение длинных музыкальных пальцев.       Я чихаю от пыли, как он и предупреждал. Он смеется над моей неуклюжестью, сдувая пылинки с моих рук и стола, проходит технической щеткой по изделию. Можно продолжать. Я прижимаюсь лопатками к его груди, словно пытаясь проникнуть под кожу, чтобы уехать, уйти с ним, куда бы он не отправился. Я не хочу его отпускать. Никуда и никогда. Мне нужен он. Каждый день моей бесполезной и серой скучной жизни, которую теперь придется прожить без него. Всю, или часть её…       Инструменты падают из пальцев. Я просто… больше… не… могу…       Разворачиваюсь в его руках, впиваюсь, нет, впечатываюсь в губы поцелуем, понимая, что каждый из них теперь может быть последним. Кусаю их, чувствуя, что и мои губы вот-вот лопнут. Сердце колотится, будто сорвавшееся с цепи. Я чувствую слёзы. Такие же горячие, как губы, удушливо целующие мои собственные в том же порыве. Они капают на его лицо, поднятое для поцелуя, бесконечно оглаживаемое моими пальцами, запоминающими мягкие рубцы любимой кожи. Я задыхаюсь… я умираю от его рук, сжимающих меня так сильно, что уже болят травмированные два месяца назад ребра. У меня наверняка останутся синяки. Но и это не важно… Важен только мой Мастер…       — Хозяин, полиция приехала.       Меня окатывает ледяной волной страха.       Я оборачиваюсь в объятиях Мастера на Жоззи с паническими глазами. Слава богу, она одна. Копов нет. Она улавливает мой ужас и торопливо добавляет:       — Ждут в шатре у входа. Дальше, в мастерскую, мы их не пустили.       Я судорожно выдыхаю, чувствуя, что внутри что-то оборвалось.       — Сиди тут. Я всё улажу и вернусь. — Голос мастера заполняется знакомой сталью. — Нам предъявлены какие-то официальные обвинения?       Жоззи покачала головой:       — Шериф сказал, что разговаривать будет только с Вами, Хозяин.       Покорно выбираюсь из его объятий, позволяя встать из-за стола. Слёзы отступают, оставляя лишь панику. Прежде бившееся пойманной птицей в груди, сердце начало пропускать удары. Снова не хватает воздуха.       Они вышли из мастерской, как только наставник закрепил маску на своём лице. Полог сошелся за спиной Жоззи, и я судорожно выдохнула, торопливо скользнув к входной портьере, стараясь быть неслышной.       — Добрый вечер, шериф Никсон. Чем я могу быть вам полезен? — его голос спокоен, но эта властная сталь…       — Нам поступило уведомление о удерживании в цирке жительницы Сентфора не достигшей совершеннолетия, над которой совершаются насильственные действия сексуального характера. — Сухой тон Никсона старшего.       Я чуть не грохнулась на колени. «Дерек, кретин… ненавижу!» — гневная мысль выстрелом пронеслась в голове. Действовать надо быстро. Но у меня опухшее лицо… И слёзы катятся до сих пор, теперь еще и от страха. Не особо раздумывая над последствиями, провожу острым краем надфиля по внешней стороне ладони, оставляя кровавую борозду. Достаточно глубокую, чтобы следом закусить костяшки пальцев, сдерживая вопль боли. Когда дыхание выравнивается, подхватываю маску пальцами, продолжая держать инструмент в другой руке.       — Мастер, я порезалась, когда… ой… — Делаю круглые глаза, отмечая шерифа в сопровождении еще двух подчиненных. — Добрый вечер, шериф. А что вы тут делаете?       В проходном шатре стояли все артисты. Когда я вышла, кажется, они вжались в стены еще сильнее. Я внушала им какой-то страх. Или же, это влияние подвески. Похоже, прежде они закрывали собой вход в мастерскую. Я скользнула взглядом по помещению, отмечая даже уродца, который пытался меня прикончить, трусливо выглядывающего из-за спины Жоззи. Перед Мастером стоял шериф, двое копов маячили в отдалении, с наигранной ленцой рассматривая убранство шатра.       Никсон оглядел меня с ног до головы, отмечая пораненную руку с которой начала капать кровь на пол. Жоззи торопливо сунула мне чистый платок, чтобы зажать рану. Сбоку раздался гневный вздох наставника, обратившего внимание на глубину пореза. Расслышать его могла только я, но назад поворачивать было уже поздно. Да и я бы не повернула, спешно встав впереди, заслоняя собой Мастера. Его гнев поднялся еще на пару делений, но сейчас у меня была только одна задача — защитить его. Любой ценой.       — Добрый вечер, Сара. Чем ты занимаешься в цирке? — спокойно поинтересовался Шериф       Я чуть истерически хихикнула, пытаясь удержать в руках и заготовку, и инструмент, и платок на порезе. Мастер спокойно забрал маску из моих пальцев, понимая, что держать всё сразу у меня уже плохо получается.       — Как видите — обучаюсь. Человек две недели назад любезно согласился давать мне персональные уроки по изготовлению масок. Сейчас вы как раз прервали нас на последнем из занятий, чем, к слову, я очень недовольна. Цирк скоро покинет город, а вы отнимаете моё время и время моего наставника, которое мы могли бы потратить с куда большей пользой. И в чем, собственно, дело?       Никсон заметно смутился:       — Анонимный источник сообщил, что тут… кхм… не только обучение. Домогательства, совращение. Что-то из этого имело место быть? К тебе приставал Директор, или кто-то из его артистов? Может, какие-то повышенные знаки внимания, переходящие за рамки дозволенного?       Мои глаза стали ещё больше, наполняясь праведным гневом.       — Не знаю, что из запрещенных веществ употребляет ваш «анонимный источник», но обвинения абсурдны. Ничего сверх занятий и процесса обучения в этих стенах со мной не происходило прежде и происходить не будет. — Я даже не лгала, черт побери. — Поблагодарите источник за ложную тревогу. Еще какие-то вопросы ко мне или моему наставнику имеются? Или я всё же могу вернуться к уроку, который вы так бесцеремонно прервали?       Никсон сглотнул, разглядывая моё окаменевшее от гнева лицо.       — Нет. Вопросов я не имею. Всего доброго, Сара. Директор, простите за вторжение…       Он развернулся к выходу. Походка напряженная.       — Шериф. — Никсон обернулся на мой голос. — Позвольте, на пару слов…       Я передала инструмент Мастеру и сделала несколько шагов вперед, глазами указывая шерифу на его подчиненных. Лёгкий взмах руки и мужчины удалились к выходу.       — Я полагаю, моей матери не придется волноваться за несдержанный язык и бурную фантазию Дерека? — понизив голос и добавив льда во взгляд поинтересовалась я.       Шериф сморщился, подтверждая мою догадку.       — Не придется, Сара. С Дереком я поговорю. Клевета в нашей семье неприемлема. И всё же, мне любопытно…       Я прижгла его гневным взглядом:       — Ваше любопытство не уместно. Только обучение. Как я и сказала прежде. Если впредь этот вопрос будет поднят — я буду вынуждена просить вас принять радикальные воспитательные меры. Преследование Дерека, направленное на меня уже переходит все разумные границы. Не мне вам рассказывать законы и разъяснять их действие в данной ситуации. — Закончив речь, я поджала губы.       Никсон несколько неуверенно отступил на шаг:       — Я тебя понял.       — И матери — ни слова. Надеюсь, это мы тоже прояснили? Ей ни к чему волноваться из-за чужого несдержанного языка и буйства гормонов.       Он кивнул и направился к выходу. Я чувствовала, как в шатре разливался аромат стыда Никсона. У меня же от облегчения кружилась голова. «Получилось… У меня получилось обезопасить Мастера и артистов!» — промелькнула в голове радостная мысль. Платок на руке пропитался от крови, и она снова начала капать на пол. Из оцепенения меня вывел глухой стук ударяющихся капель о ковер под ногами.       Когда полиция покинула цирк я опустила голову. Начало трясти. Снова. «Очередной идиотский день. Нет… на сей раз это действительно, и без преувеличений, кошмарный день» — подумала я. Мир качнулся, и я начала падать.       Снова знакомые заботливые руки, уложившие меня на кушетку. Ладонь торопливо перетянули бинтами, обработав антисептиком порез.       — И зачем это было нужно? — сурово поинтересовался Мастер.       Но глаза… глаза уже штормовые. Тёмные-тёмные… Злится для вида.       — Я хотела тебя защитить. И буду защищать, сколько потребуется. Порез — малая цена. — Я поджала губы, проваливаясь в серую бурю.       — Мисс О’Нил, у меня просто нет слов… — он устало вздохнул, — Травмировать себя не было нужды.       Я чуть улыбнулась:       — Это для наглядности…       Он тихо рассмеялся, целуя мои пальцы.       — Моя маленькая героиня. Мне бы ругать тебя, но я ценю этот порыв. Хоть он и не требовался…       Я прикрыла глаза, вспоминая про заготовку. Теперь она заляпана моей кровью. Интересно, краска сможет скрыть следы? Надеюсь, что да. Будет жаль, если её придется выбросить…       — Краска справится, — тихо проговорил Мастер, наклоняясь надо мной.       Прикосновение теплых губ к моим. Невинный жест, который начинает набирать градус и накал с каждым движением поцелуя. Я снова касаюсь языком и губами жидкого огня, чувствуя, как он меня заполняет, погружая в истому. И я тоже начинаю гореть. Пламя поднимается от сердца, заполняя собой каждую клеточку. Я глажу его лицо, его волосы. Запоминаю каждую минуту оставшегося времени.       Тихий шелест одежды, стук ногтей о пуговицы, спешно покидающие свои законные пазы на черном облачении Мастера. Я упоенно скольжу губами по его шее и груди. И мне хочется целовать его сердце, разум и каждый нерв, каждую его мысль, какой бы она ни была. Я выгибаюсь в сильных руках, неторопливо переносящих меня в постель… У нас осталось слишком мало времени на последнюю любовь. Последний акт милосердия над моим телом, которое больше не сможет признать никого. И будет терпеливо ждать своего Мастера.       Снова горячие губы, скользящие по телу, запоминающие каждый мой изгиб. Снова крупные ладони, чертящие на коже неведомые цветы из живого огня моей согретой им крови. От каждого поцелуя и этого касания - под кожей — вспышка жара и я впервые приближаюсь к температуре его тела. Сегодня я не льдинка в пламенных руках, я такой же огонь.       Мастер впивается поцелуем в низ моего живота, скользя языком ниже, раздвигая им складки мягкой плоти, освобождая себе путь к точке моего наслаждения. Я дергаюсь от каждого движения губ, извивающегося в теле языка, проникающего внутрь, ласкающего и гладящего. В последний раз. Он удерживает мои бёдра, не позволяя извернуться и ёрзать от стремительно накрывающих волн наслаждения. Легкие покусывания нежной плоти, и я кричу, не в силах сдержаться…       — Пожалуйста… — шепчу почти в молитве.       Он обрушивается лавиной на меня. Проникая одним упругим толчком на всю доступную нашим телам глубину, вызывая спазм наслаждения, вынуждающий меня едва ли не скулить от отчаянья. Он наблюдает, на вытянутых руках, нависая надо мной, запоминая сладкую агонию удовольствия и разрывающих душу мук. Он тонет в молитвенно распахнутых для него глазах… и мы оба знаем, что у него нет выбора. И лишь один из нас знает простой ответ на вопрос «почему». Он смотрит с жалостью и сожалением на мои слёзы, застилающие взгляд, на искусанные губы и зажмуривает глаза, проваливаясь в новое для себя видение, которое, надеюсь, будет вспоминать до следующей встречи…       Стоны мешаются с всхлипами. Соль пота с солью слёз. Зимний лёд утопает в буре и шторме. Я чувствую на губах сладкий пепел, собравший мои собственные слёзы. И, закрывая глаза, теперь я буду видеть эту картину, чувствовать её запах, вкус и звуки.       Он выдыхает стоны в мою шею, вбиваясь в тело, заставляя выгибаться и кричать от горького удовольствия. Впиваться в широкие плечи ногтями, оставляя на прощание бессчетные отметины на гладкой коже и рубцах. Удары тел разносятся по мастерской совершенно не пошлым звуком… он просто переполнен отчаяньем… отчаянной попыткой слиться воедино, больше не прощаться, не расставаться, как бы нас не разделяли, кто или что бы не пыталось нас разлучить.       — Я люблю тебя… люблю, слышишь?.. — шепчу ему, в висок, словно это сможет привязать его ко мне, оставить рядом навсегда и никогда не отпускать, — люблю… люблю… тебя…       Он закрывает мой рот поцелуем, не желая слушать пылких речей и болезненных признаний. Каждый выдох любимого резонирует стоном в мои губы, в моё тело, играя на внутренних струнах. Он замедляется, выгибаясь в пояснице, вжимая меня в постель так, что трещат кости, проникая невероятно глубоко. Разливаясь со сладким стоном во мне, вынуждая хватать губами пропитанный страстью воздух мастерской в горячей вспышке болезненно обжигающего удовольствия. И я падаю в этот огонь, отдаваясь власти белого тумана заполняющего голову и всё мигом расслабившееся тело.       Мастер опадает на постели рядом, крепко прижимая меня к себе, терпеливо снося слёзы, безмолвно катящиеся по щекам. Теплые пальцы успокаивающе гладят мои волосы и плечи. Он может молчать о своих чувствах… но эти касания говорят куда больше, чем все слова на всех языках мира. Тесное переплетение тел, гул двух сердец, скачки разрядов проходящего тока пережитого наслаждения и стремительно тающих надежд.       Я улыбаюсь в его грудь сквозь слёзы, подбирая неизвестный шифр к рваным шрамам любимого тела к которому впервые прижата так тесно. Скольжу пальцами по обожженной груди, запоминая контраст гладкости и шрамов. Запоминая эту комбинацию, которая и замок, и отмычка в запертое сердце, которое сейчас стучит в мой лоб молотом по наковальне. Гулко, громко и так… отчаянно…              

***

             Ночной Сентфор тих и безмятежен. Он ловит отблески фонарей на моём лице. Я вижу свет в доме и надеюсь, что успею прошмыгнуть к себе, до того, как мама что-то заметит. Голова болит от слёз, а лицо уже обветрилось.       С неба срываются первые крупные пушистые снежинки, которым я подставляю лицо, прижимая к груди подарок Мастера. Я не знаю, что завернуто в бумагу. Он запретил открывать подарок до рождества. А значит, я увижу всё только послезавтра утром.       Снег тает, оставляя на щеках прохладные дорожки, мешающиеся со слезами, оседает на волосах и плечах. Он охлаждает мысли, распалённое горем сознание.              — … Скажи, я увижу тебя хотя бы один раз до отъезда?..       — … Не знаю, моя маленькая Сара… Но я приложу все силы, чтобы это произошло…       — … Я буду ждать тебя… Каждый день…       — … Ступай… уже слишком поздно…              Часы в гостиной перешагнули отметку полуночи.       — Детка, ты дома? — сонный голос мамы из её спальни.       — Да… прости, что задержалась. Последнее занятие. Мастер попытался вложить в мою голову еще хоть что-то… — отвечаю преувеличенно бодро, стягивая куртку и обувь. — Доброй ночи.       В родительской гаснет лампа и я остаюсь сидеть на пуфике в сумерках прихожей, держа на коленях подарок в грубой оберточной бумаге коричневого цвета, перетянутой самой обычной бечевой. Свой последний подарок, который принесет счастье и боль. И станет вечным напоминанием об утраченном мной Человеке в Маске.