"Уроки Мастера"

      

«31 декабря 1986 года»

             Сегодня не было даже сна. Полное огорчение. Я таращилась в потолок, чувствуя, что меня обманули. Как ребенка, которому обещали дать конфету после горькой таблетки. А вместо конфеты дали еще одну такую же горькую таблетку. И вроде бы лечат, забота. А горечь и привкус лекарств не проходит.       Я зажмурилась, вспоминая вечера в мастерской. Дыхание стало обрывистее, перед глазами замелькали картинки, ощущения наполняли тело. Я провела рукой по животу, чувствуя, как кровь начала, пульсируя, приливать к промежности. Пальцы пришли в неосознанное движение, вспоминая ритм, в котором меня дразнил Мастер. Ночная рубашка сбилась в подмышки, я чуть сжала грудь, чувствуя, что окружность начала возбужденно подниматься почти до болезненной остроты. Пальцы были прохладными и от контраста ощущений я перевернулась на бок, сводя бёдра в попытке ласкать себя, как это делал он.       Запахи, вкусы, звуки, стоны кружились водоворотом в памяти, выталкивая нужные моменты на поверхность сознания… Я с чуть хриплым тихим воем закусила край подушки, чувствуя, что что-то начало наконец получаться. Перед зажмуренными глазами поплыли черные точки. Такого прежде не было. Пальцы скользили по промежности, чуть поглаживая, чуть поддразнивая, находя точку удовольствия, не решаясь скользнуть внутрь почему-то.       — Ну же… — тихо заскулила я.       Не получается. Ничерта не получается. Я всхлипнула, подтягивая колени к груди. Мне мало воспоминаний. Слишком мало. Мне нужен он сам. Иначе я просто… черт…       — Видимо, самоудовлетворение мне не светит. Что ж, будем ждать сны.       Я покосилась на будильник. Десять утра. Мама грохочет посудой внизу. Пахнет оладьями. А еще… еще сегодня Новый год. Новый год, который ничем не будет отличаться от всех предыдущих, и всех последующих. У меня теперь свои графики праздников. И все они с середины декабря и до рождества. Ежедневно. А потом — я буду падать в знакомую пропасть.       Выбравшись из постели, я поплелась в душ. Стандартное утро стандартной жизни. Кажется, что у меня день сурка, бездумное и бесполезное существование. Замкнутый круг. И уже послезавтра в него вернется учеба. Школа не отменяется даже после душевных терзаний. И в голове все настойчивее крутилась мысль о поиске работы. Надо будет в понедельник пройтись по местным магазинам и кафе с целью поиска подработки. Если сил не будет на мысли - то и душить себя надеждами не придется.       Снова кипяток стекает по телу. Кажется, кожа вот-вот начнет плавиться от такой горячей воды, но я терплю, стиснув зубы. Вижу, как грудь и плечи становятся розово-красными от жара. Пальцы скользят в волосах, вспенивая шампунь... и меня пробивает разрядом знакомого тока. Ладони скользят вдумчивее, уже понятливо... Голова,.. шея,.. плечи,.. ключицы… Пальцы двигаются по телу почти невесомо, плавно, едва сжимая. Горячие-горячие… как у него. Дыхание застревает в груди. И меня накрывает восторгом… наконец-то. Колени дрожат от внезапной разрядки, и я судорожно хватаю губами воздух, растягивая губы в полубезумной улыбке.       Просто, он всё делал правильно, а я ошиблась… И я начала не с того!       Я закусила губу, пытаясь вспомнить как дышать. Колени подогнулись всё же, и я опустилась под горячими струями, пытаясь смыть шампунь дрожащими от медленно отступающего удовольствия руками.       «Это ведь как с масками…» — я улыбнулась от этой мысли, — «я начала сразу пытаться красить, не обработав… края». Вот такая непреложная истина. Голова немного кружилась, но уже было легче. Он начинал с плеч, шеи, головы и ласкал, спускаясь вниз. А не наоборот. А если даже и наоборот… Это он, а это я. У меня так не выйдет. Я горько смеялась, упираясь руками в дно ванны, стоя на коленях. Мне было мало этих уроков. Господи, мне бы всей жизни с ним рядом мало было… И десяти жизней…       Я чуть улыбалась, глядя на себя в зеркало спустя еще пятнадцать минут. Фен разбрасывал горячим потоком волосы вокруг лица. Сегодня маски… наверное, они успели высохнуть. Кисти, краски и остальные недостающие инструменты мама мне привезла. Теперь останется только привести мысли в порядок, еще раз согреть руки, и можно за работу. Я завернулась в халат и спустилась вниз.       — Доброе утро! Пахнет божественно! — я робко улыбнулась, вдыхая запахи.       Мама хмуро покосилась на меня.       — Доброе, если оно доброе… Детка, позавчерашней попойкой ты меня очень огорчила…       Я покаянно опустила голову к столу. Похмелье окончательно выветрилось только сегодня. Стыдно было неимоверно. Домой, конечно, я пришла уже куда более адекватной, но всё же…       — Мам, прости. Больше такого не повторится. Обещаю. Вообще не понимаю: что на меня нашло. — Щеки вспыхнули от смущения, и я сглотнула.       Её взгляд немного смягчился:       — Детка, алкоголь не выход…       — Знаю. Мне в тот же вечер уже прочитали лекцию о том, что сначала вроде как отпускает, а потом еще и голова болит ко всему вернувшемуся. И в итоге — так оно и оказалось. Так что… буду искать другие варианты отвлечения. — Я вздохнула, отпивая горячий кофе. — Больше никакого крепкого алкоголя вне дома. Только немного, и чтобы сразу выпить и спать, а не шататься по городу…       Мама назидательно воздела палец к потолку.       — Совершенно верно.       Завтрак протекал за вялым обсуждением праздника. Мама снова собиралась к Никсонам. Я вежливо отказалась, сославшись на нежелание портить атмосферу праздника своей печальной физиономией. Скрепя сердцем, мама согласилась на моё сидение дома. К тому же, заготовки, кажется, уже высохли. Я с чуть более довольным лицом подхватила формы и пошла к себе. Теперь только осторожно извлечь, прорезать отверстия для глаз и дыхания, и можно…       Я неуверенно сглотнула, застыв на пороге и глядя в окно...       С противоположной стороны подоконника лежала шкатулка...       Шкатулка. Лакированная. До боли знакомая... Его чертова шкатулка...       Я зажмурилась, опасаясь, что это всё сон, и осторожно положила формы с заготовками на комод. Шкатулка оставалась на месте. Укусила себя за руку — она всё там же. Звуки пропали. Только грохот сердца о грудную клетку.       Я ухватилась пальцами за раму, открыла окно, и втянула подарок в комнату. Ноги подкосились, и я с тихим стоном опустилась коленями на пол, не в силах поверить своим глазам. Пальцы скользили по лакированному дереву в тысячный раз, наверное. Я не решалась открыть её… мне было страшно… и обидно. По комнате поплыл знакомый запах. Не его, другой, но невероятно приятный.       Судорожно сглотнув, я откинула крышку.       «Свечка» белой сирени. Ароматная и свежая, будто её только что срезали с куста. Я погладила лепестки, чувствуя, что опять начинают течь слёзы. Под цветком ожерелье. Червлёное серебро со множеством цепочек, рубинами в тяжелых витых оправах и кружевной мягкой бархоткой. Я сдвинула его в сторону, извлекая записку, лежащую на дне шкатулки. Знакомый почерк. Уверенный, убористый, с завитками…       Только адрес. Здесь. В Сентфоре. Где-то южнее моего дома. Недалеко от центра. Я сглотнула, чувствуя шумящую в голове кровь. Снова бесшумно потекли слёзы. Я смотрела на подарки Грэйсона, едва удерживаясь от желания сжать цветок до хруста пальцев в кулаке от боли и обиды — у него получилось остаться, и он неделю мучил меня. Целую неделю ни слова о своём присутствии. Ни единого знака, пока я судорожно пыталась сохранить свою разлетающуюся на куски душу к его возвращению… Ни единого намёка, пока я ревела в подушку почти двадцать четыре часа в сутки, с перерывом на поспать и поесть!       Мама прошлась по коридору, не заглянув ко мне, и я торопливо зажала руками рот, стараясь не всхлипнуть от обиды слишком громко. Зато… зато холод… он исчезал. Я смотрела на карточку с адресом. Разрывало между желанием остаться дома, чтобы он ощутил все прелести моего состояния на своей шкуре… и нестись к нему со всех ног, только бы снова оказаться рядом, близко, дышать им, любить его, слушать сердце его.       Кажется, с пола меня подбросило пружиной. Цветок упал на пол, резко захлопнутая шкатулка улетела в тумбочку. Только карточка с адресом в пальцах и истерические всхлипы, которые я в себе душила изо всех сил. Я метнулась к шкафу, торопливо натягивая на себя юбку и свитер, скручивая сырые волосы и заправляя их за шиворот. Меня тянуло зацеловать его до смерти и придушить следом. Но, во-первых — я этого физически сделать не могу, а во-вторых… господи, у него получилось…       Я рванулась в ванную, чтобы досушить волосы. Заболеть сейчас - будет самой худшей из возможных идей. Торопливое шевеление фена — волосы разлетаются во все стороны, и я похожа на болонку, ухватившую зубами оголенный провод. Судорожно приглаживаю шевелюру чуть влажными пальцами. Глаза в отражении блестят лихорадочно. Карточку с адресом я держу в зубах, словно боюсь, что это сон и она вот-вот исчезнет.       — Я гулять! Буду поздно! Трезвая!!! — Скатываясь по лестнице, крикнула я в глубину дома, молясь, чтобы мама не успела выглянуть из своей комнаты и начать допрос.       Скорость... едва ли не космическая. Ботинки, куртка, ключи, карточка… чертова карточка с адресом… Я плохо знаю Сентфор. Всё еще плохо. Нужды обходить улицы с составлением какого-то маршрута прежде не было. Дом, школа, библиотека, магазин и кафе — всё. Больше я ничего не знала. А, еще цирк…       Я сворачиваю со своей улицы на том самом «т-образном» перекрестке, где была стоянка цирка. Дом Никсонов… магазины, пешеходы, редкие автомобили. Часы на башне администрации показывают десять часов утра… «Интересно, как давно шкатулка лежала на подоконнике?..». Сердце бьётся в горле мешая дышать. Дом Кэнди, супермаркет, меня почти сбивает чей-то пикап. В спину летят вопли и ругань. Сворачиваю с главной улицы… Есть… эта нужная. Теперь дом. Глаза судорожно шарят по окнам. И находят…       Я неуверенно смотрю на одноэтажный дом с гаражной дверью и магазином в передней части. У двери стоят какие-то коробки. Кажется, внутри идёт ремонт. Отмытые эркерные витрины. И маски… маски внутри! Много… невероятно много масок. Так много, что разбегаются глаза. «Я по адресу… Здесь ошибки точно не будет…» — промелькнуло в голове.       Неуверенно толкнув дверь, я вошла в лавку. Сердце продолжало тревожно грохотать, заглушая шаги и прочие звуки. Кассовая стойка, несколько стеллажей, витрины с поднятым стеклом, обращенные к эркерам. Множество изделий от чего-то простого до изысканных венецианских масок, явно не «потокового», как он говорил, назначения.       Дверь за спиной закрылась с каким-то невероятно громким щелчком, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности и обернуться. В помещении стало тихо. Звуки улицы полностью заглушались. Так ведь не бывает… не может быть до такой степени тихо. Я повернулась обратно к прилавку и уткнулась носом в знакомую широкую грудь. Кажется, пульс в этот момент забился даже в мелких волосках на затылке.       Длинные музыкальные пальцы потянули маску Грэйсона, снимая её с лица, а в следующую секунду я с придушенным писком провалилась в поцелуй, прижатая к магазинной двери. Стиснувшие до синяков мои плечи, его крупные руки скользнули вверх, обхватывая лицо в колыбель и не позволяя отстраниться. Губы готовы были лопнуть от напора, смятые в порыве безудержного чувства воссоединения.       Я ощутила два очередных потока слёз из глаз и судорожно всхлипнула.       — Здравствуй, моя милая…       Серые глаза цвета майской грозы с нежностью смотрели на меня сверху-вниз, словно заново запоминая и впитывая черты лица. Будто прошла не неделя, а несколько сотен лет.       Он улыбался.       А меня разрывало от горечи и обиды.       Пихнув его в грудь руками, я сипло выдохнула:       — Здравствуй?! Вот так просто?! Я чуть не спятила!       Он отступил на шаг, удивленно глядя на меня, принимая грудью очередные тычки моих ладоней.       — Эта дурацкая записка на подушке утром!.. Я почти умерла тогда! Неужели нельзя было написать как-то иначе?! Неужели нельзя было предупредить, что у тебя получилось не… — Он попытался обнять меня, но я ощерилась, размахивая руками, уворачиваясь от него: — Нет! Не трогай меня!.. Мне больно! Вот теперь мне невероятно больно! Даже больнее чем от всей правды… её я принять смогла! А ты… ты даже не удосужился… сказать…       Я всхлипнула, отступая спиной к двери, глядя в эти убийственные глаза с чувством, что меня вот-вот разорвет от разочарования. В нем, в себе, во всей этой ситуации…       — Сара, я… — он попытался тронуть меня за плечо.       Рука взметнулась слишком резко и почти встретилась с его лицом раскрытой ладонью. Почти. Жесткий захват пальцев на запястье, и я тихо вскрикнула. Больше не от боли или неожиданности… «Боже… я посмела пытаться его ударить…» — прострелило в мыслях. Захотелось оторвать себе руку по самую спину, вместе с лопаткой и частью позвоночника.       — Пусти… — я разрыдалась ещё больше: от стыда, — ты делаешь мне больно… Снова!       Жесткий захват исчез с запястья. Теплые пальцы обхватили горло, не сжимая, но заставляя смотреть в полыхающее серебром зарево:       — Любовь моя, не делай того, о чем позже будешь жалеть… — шепот тихий, на грани слышимости, пальцы гладят шею с нежностью и легкой угрозой, которая хищнически сквозит сейчас в каждом его движении, в каждом взгляде, что он бросает на меня, — не стоит так поступать…       Хлёсткая волна гнева выбивает воздух из моих лёгких, вынуждая зажмуриться от кувыркнувшегося в груди сердца. Я подалась вперед, снова разрывая губы в удушливом поцелуе, снова прижимаясь и скользя языком по пеплу со вкусом сахарной пудры. Куртка срывается с плеч, падая куда-то в угол, увлекаемая его руками. Привычное подхватывание под ягодицы, и я наконец на уровне его лица, не разрывая поцелуя, обнимаю эти потрясающе широкие плечи, бугрящиеся мышцами под черной рубашкой от напряжения.       Он переносит меня в комнату за прилавком. Краем глаза я замечаю, что это мастерская. Небольшая, светлая комната. Грэйсон прижимает меня спиной к стене, стягивая ненужный сейчас свитер. Губы опускаются ниже, лаская мою шею, плечи, ключицы. Он упирается коленом в стену, усаживая меня промежностью на него, и я чувствую пробивающие от макушки до пяток разряды предстоящего удовольствия. Намокаю мгновенно…       Рубашка совсем другая. Пуговиц меньше… но черт, неудобно. К ней я буду привыкать долго. Его хочется раздевать по щелчку пальцев! Справившись с парой верхних, с восторженным вздохом впиваюсь губами в его шею, чуть кусая её от удовольствия, от скольжения под губами любимых мягких узелков шрамов и чувствую… буквально чувствую, как меня разрывает от восторга.       Снова движение, и я лежу животом на столе, чувствуя, как взлетает юбка, собираясь на талии складками. Треск разорванного белья и знакомая твердость вжимается в бёдра. Еще не вошел, но меня уже встряхнуло от наслаждения. Поднимаюсь на вытянутых руках, скользя лопатками по его груди, чувствуя отбивающийся молот любимого сердца в свою спину и моё… моё сердце рвется навстречу. Пытаюсь обернуться, но… снова пальцы на горле и резкий рывок внутрь от которого я вскрикиваю. Крик переходящий в двойной созвучный стон.       — Любимая… — шепот обжигает ухо, вызывая тысячную, наверное, волну мурашек за прошедшие пятнадцать минут.       От каждого движения внутрь я закатываю глаза, выгибаясь в пояснице, упираясь руками в крышку высокого стола. Это было бы больно… невероятно больно, но не с ним. Не сейчас. Не после того, что пришлось пережить в последние несколько дней. Губы пересыхают в мгновение ока и перед глазами снова разноцветные салюты от каждого пронзительно глубокого толчка в тело.       Я искренне молюсь, чтобы в этом доме мы были одни, потому что начинаю кричать от разрывающего каждую частичку тела наслаждения. Звонкий шлепок по ягодице вынуждает дернуться вперед от неожиданности, но пальцы на шее держат крепко. Не позволяют двинуться. Снова шлепок.       — Хватит!.. — с трудом выдыхаю я, чувствуя, как он ускоряется.       Хриплый возбужденный смешок:       — Наказание за бунт… — он выдыхает в мою шею улыбку и протяжный стон, — моя милая…       Разрядка накрывает волной наслаждения. Но только меня…       Он разворачивает меня, усаживая на стол и снова врываясь в тело. Улыбка, обжигающая желанием, страстью, любовью с ноткой безумия. Вбивается предельно быстро, вынуждая откинуться спиной и тревожно упираться руками в стену за головой, едва работающими, после первого шквала восторга.       По телу скользят такие любимые руки, сжимают талию, заставляя оставаться в одном положении. Я обхватываю ногами его бёдра, чувствуя, что мир теряет очертания от слёз. От счастья. Всё закончилось… Он рядом. Никакого десятилетия кошмаров.       Замедляется, прижимаясь к моему телу, собирая слёзы губами с моего лица.       — Грэйсон…       Несколько предельно глубоких движений и снова два восторженных стона. Я улетаю куда-то очень далеко. Мир покачивается и бугрится цветными пятнами перед закрытыми глазами. Груди касаются лихорадочно горячие губы, ласкающие кожу всё выше и выше. Новым разрядом тока — поцелуй. Встреча губ — любящих и не желающих целовать кого-то еще хоть раз в жизни.       — Кажется, это наше традиционное помещение. — Он обжигающе улыбается мне в ключицу, пытаясь восстановить дыхание. — Надо было сюда же кровать ставить.       Я с трудом нашла в себе силы рассмеяться. Каждая мышца сокращалась в ритме недавнего слияния двух тел. Он неохотно отстранился, покидая моё тело и помогая сесть. Я чуть покачнулась под его бархатистый смех. Он удержал меня в вертикальном положении, снова приникая поцелуем к губам. Теперь без напора, со всей лишь ему известной нежностью.       — Запру дверь и сможем переместиться в более удобное место. — Тихо проговорил он мне в губы.       Я кивнула, опуская руки с его плеч. Внутри наконец-то разливался блаженный покой. «Он рядом. Теперь ничего не страшно. Совсем-совсем ничего не страшно…» — я улыбнулась, сползая со стола на нетвердые ноги. В углу валялись мои очередные порванные трусики. Я задумчиво покрутила их в пальцах, подобрав с пола.       — С тобой я разорюсь на белье… — Продемонстрировала я лоскутки вернувшемуся Грэйсону.       Он, смеясь, поднял меня на руки, унося вглубь дома:       — Всегда есть вариант — ходить без него. — Он тронул губами мой висок.       — Вот еще… — фыркнула я, довольно зарываясь носом в его плечо.       Дом был небольшим и уютным. Треть занимали лавка и мастерская. Остальное пространство — жилое. Одна спальня, гостиная, кухня со столовой, санузел, гараж и маленький дворик с верандой. Всё было достаточно надёжно укрыто от посторонних глаз.       Но сейчас это снова теряло всякое значение. Важным было только тесное переплетение двух тел под покрывалом и непрерывное скольжение горячих пальцев по моей спине. Кажется, я окончательно стала истеричкой. Приходилось торопливо смахивать счастливые слезинки. Казалось, что стоит закрыть глаза всего на минуту и я проснусь у себя в постели. После очередного сна. И без всякой надежды.       — Как тебе удалось остаться? — я потерлась носом о его подбородок, отметив, что от этого жеста он прикрыл глаза с мягкой улыбкой.       — Я не был уверен, что получится. Но риск себя оправдал. Положил в ковчег вместо себя картину. Хоть какая-то польза от проклятия. Хотя, признаться, прежде я даже не рассматривал такого варианта. — Длинные пальцы ласково скользнули по моему затылку. — Теперь появилась и возможность и, что еще важнее — причина.       Я улыбнулась, приподнимаясь выше, и целуя его, скользя пальцами по щекам.       — Я так скучала… — он снова собрал губами выступившие слезинки, — почему ты не пришел, как только все сработало?       Грэйсон вздохнул, теснее прижимая меня к себе:       — И я скучал… — снова теплый поцелуй, заставляющий меня едва ли не мурлыкать от восторга и удовольствия. — Я не был уверен, что всё удалось так, как было задумано. Пришлось некоторое время подождать. Было бы странно — внезапно появиться снова, дать тебе надежду, а потом всё же пропасть. Милая, этот вариант тебе бы понравился куда меньше, верно?       Я с содроганием представила такой исход и замотала головой.       — Нет. Такого точно не надо. А остальные артисты? Весь цирк? Где они?       — Спят. — Он вздохнул. — Сил удержать всех и вся мне не хватит. Собственно, это вторая причина задержки. Нужно было найти жильё и как-то обустроиться. Было бы странно приводить тебя в шатер в лесу, не находишь?       Я рассмеялась, представив себе дальнейшие уроки в лесной чаще. Зрелище было бы незабываемым. Особенно для мамы, которая бы с удивлением наблюдала в окно, как вместо дороги я ухожу по тропинке в непонятном направлении.       Я потерлась щекой о его грудь, обводя пальцами края рубцов и непрерывно скользя по ним губами.       — Теперь, надеюсь, больше никаких исчезновений?       — Не могу гарантировать, но приложу к этому усилия. «Способности» теперь практически под запретом. До пробуждения цирка я буду жить как все. И даже в какой-то мере этому рад — интересно попытаться. Но, честно говоря, с ужасом представляю каково это — жить в современном мире постоянно.       Приподнявшись на локте, я удивленно посмотрела ему в глаза:       — То есть ты раньше не пытался? Просто десять лет сна, две с половиной недели бодрствования… и так по кругу? Неужели не было интересно?       Я неожиданно хихикнула. «Почему я так легко об этом говорю?..». В моей голове всё еще сумбурно скакали мысли о том, что я до такой степени влюблена, что готова к любым поворотам. Влюблена в зло, которым он себя считает. И, нет, влюбленность уже облетела под напором чистой и незамутненной любви, которую я отмыла литрами слёз, пока его не было. Всё происходило невероятно быстро… Полюбить за неделю, открыть еще за неделю, потерять и снова обрести… голова шла кругом.       — Интересно… Сара, ты видела, как я существовал в цирке и что наблюдал при каждом пробуждении. Странным было бы желание остаться, а не засыпать. Однако, сейчас ситуация несколько изменилась, прямо скажем… — Грэйсон перекатился, укрывая меня собой и привычно располагаясь между бёдер.       Я, который раз за день, встревоженно пискнула, проваливаясь в поцелуй и чувствуя ласкающие движения горячих ладоней. Кажется, сегодня мы готовы были наверстать каждый пропущенный день. Я утопала в этом жаре, в его дыхании, щекочущем шею, в каждом движении и прикосновении. Снова и снова хватая губами пропитанный любовью воздух. Все прочие мысли просто вылетали из головы.       Всего за неделю я умерла и возродилась… для него…       - С Новым годом, моя любимая маленькая мисс...       - С Новым годом, мой любимый Мастер...