"Уроки Мастера"

      

«2 января 1987 года»

             Я сидела за прилавком, терпеливо делая конспект из учебника по экономике. Школа закончилась полчаса назад. Мой неизменный ритуал походов в цирк сменился на посещение лавки. За спиной, из мастерской, доносилось шебуршание — очередной шедевр складывался под движением заботливых пальцев моего Мастера. И я улыбалась…впервые за всё время — абсолютно спокойно. Кажется, вчера и позавчера я до выливала слезами все обиды, оставив у себя внутри снова целое и радостно грохочущее от каждого его касания сердце.       Было немного непривычно видеть его в абсолютно другом амплуа. От властного Директора цирка уродов к… не менее властному владельцу лавки масок. Тем страннее было наблюдать за жителями города. Немного вежливого любопытства. Однако, мало кто уходил без покупок. Я с грехом пополам разобралась как работать с кассой, чтобы Грэйсону не пришлось каждый раз надевать маску при появлении клиентов. В остальном — все осталось, как и прежде. Разве что — без чудиков. Чему я была несказанно рада. Уже не раз были шутки про «несдерживаемый темперамент маленькой мисс». После всего я могла только отшучиваться, что при игре в шахматы мне бы не приходилось так разрываться стонами. Но после появления коробки с шахматами, я всё-таки сдалась и признала, что раз уж слушать нас некому, то и сдерживаться… нет нужды. Он долго смеялся, сообщая, что в отличие от пальцев — щеки у меня всегда нужной температуры — постоянно краснею в его присутствии.       Изменению подвергся и его гардероб. Да, черный цвет остался преобладающим. И к чертовым пуговицам на рубашках я привыкала мучительно. Забавно было ловить себя на мысли, что прежде я с двумя с лишним десятками пуговиц на его прежнем облачении управлялась за считанные минуты… ну, после определенных тренировок, конечно. А теперь: обычная рубашка меня вводит в ступор и легкую ярость. Но всё равно, брюки, все равно максимально деловой и элегантный стиль… Мне и прежде на него смотреть без содрогания от головокружительного желания и страсти было трудно. Сейчас, он мог даже не касаться меня, а просто сидеть над заготовкой, когда обзору открыта только спина, утянутая в неизменно черный хлопок, и я уже ловила себя на остром желании целовать каждый дюйм его тела с восторженными стонами.       Я вздохнула, утыкаясь обратно в тетрадку. Экономика осталась последним домашним заданием на сегодня. Остальные были уже выполнены в школе или только что.       — Нам нужно решить один момент. — Грэйсон неслышно подошел сзади, целуя мою макушку. — Прежде нам очень помогли «уроки». Думаю, сейчас я могу предложить тебе нечто еще более полезное.       Я отложила карандаш в учебник и подтянула колено к груди:       — А что не так? Вроде бы, всё и так понятно — после школы я здесь, ночью дома, на выходные, пока матери нет, стараюсь оставаться с тобой… Всё ведь хорошо… Рано или поздно, если захочешь, останусь рядом навсегда. Но не сейчас, к сожалению. — Я даже чуть расстроилась, что мы вернулись к этому болезненному разговору.       Он покачал головой, опускаясь на корточки, чтобы лица были на одном уровне. Губы тронула улыбка от вида подвески, которую он мне подарил, на моей груди. Он был рад, что даже без необходимости носить её постоянно, я всё же старалась не снимать этот оберег. Лишь недавно я узнала историю рубиновой маски, которая была его мистическим символом. Символом Хозяина — отражением власти над существами, созданными им. Это несколько смущало — я к такому точно не была готова. Но, в конечном итоге, мы условились, что я подумаю и попробую научиться принимать цирк уже как… Хозяйка. Десяти лет на это должно хватить. Но я всё равно искренне надеялась, что нужды в этом не будет.       — Милая, вот как раз насчет «рано или поздно», я не переживаю вовсе, — он с очередной улыбкой тронул мои пальцы губами, поднося руку к своему лицу и потерся щекой о место поцелуя, — однако, всякий труд должен быть оплачен. А я бы хотел тебе предложить удобный вариант с работой. Здесь. В магазине. После школы.       Я застыла:       — Зачем? Я ведь и бесплатно могу…       Грэйсон снова покачал головой.       — Давай ты сейчас попробуешь думать не как любящая и готовая на все подвиги девушка. — Он чуть склонил голову на бок, тронув большим пальцем мою нижнюю губу. — Подумай о ситуации, как взрослый человек, который скоро покинет Сентфор… — он поднял ладонь, прерывая мою вспышку гнева и последующую за ней тираду, — учеба, любимая. Ты ведь хотела учиться дальше.       Я умолкла. Колледж. Если получится — университет. Если очень-очень всё удачно сложится — всё в одном месте. Но, как мы выяснили, мой Мастер не может покинуть пределы города. Проклятие имеет четкие границы. Клетка. Размером с маленький убогий городишко, в котором он вынужден оставаться всегда. Но быть порознь… от выходных до выходных… Нет-нет-нет… Какая к черту учеба, в этом случае, если мои мозги, и все что с ними связано, будет оставаться в этих стенах, с ним. Знаний я в этом случае не получу. Только многократную пытку разлукой. А хуже этого придумать сложно.       — Я уже передумала! — Резко выпалила я. — К черту учебу. Не поеду никуда! За неделю чуть не спятила… а тут… Да и кому в этой дыре нужен диплом?..       Грэйсон терпеливо прикрыл глаза, словно пытаясь донести какую-то истину до человека с отставанием в развитии. Теплые ладони обернулись вокруг моих, переплетая наши пальцы.       — Сара, колледж — обязательно. Дальше как пойдет. Можно выбрать из того, что есть неподалёку, в этом же штате. Я не уверен, что тебе хватит сил ездить ежедневно на учебу и возвращаться сюда… Но давай будем мыслить рационально: времена, когда женщинам не давали образование — самые тёмные и бестолковые из всех, что человечеству довелось пережить. Тем более, мы оба знаем, что, — он снова тронул мои руки поцелуями, — в этих наконец-то теплых руках есть талант. Так почему бы не выжать из него максимум? Почему не развить его во что-то, что станет, как в моём случае — едва ли не призванием на всю жизнь?.. Может — не маски, может — что-то совершенно другое. Но отчего не потратить время и силы и не попробовать, вместо того, чтобы сидеть здесь, как на цепи, рядом?       Я судорожно закивала. Всё было очень мудро, логично и рассудительно. Очень в его стиле. Спорить бессмысленно. Никакой голословности, снова факты, мотивация пояснения и убедительные доводы с которыми спорить бесполезно. «Да и лень, если честно… Всё равно ведь заставит…» — вздохнул внутренний голос. Раз он настаивает — колледж так колледж:       — Мне хватит сил на всё. И на поездки, и на учебу. Если это важно — я сделаю. Но до этого еще полтора года. И при чем тут работа?       Он снова чуть склонил голову набок, наблюдая за моей реакцией:       — Как мы уже решили — когда-то ты переедешь сюда. Но до этого момента я составлю трудовой контракт, и тебе надо будет попросить мать открыть счет в банке, куда будет перечисляться оплата труда. — Он снова покачал головой, когда я попыталась возмутиться, пришлось утихнуть и покорно слушать. — Средства пойдут на оплату учебы. Лишним оно уж точно не станет. График на твоё усмотрение, — он чуть усмехнулся, прекрасно понимая, что лавка теперь единственное место в мире, где я хочу находиться с утра до ночи каждый день, — обязанности: обслуживание кассы, посильная помощь мне в работе, ну, и, полагаю, продолжение обучения изготовлению «личин». Потом оформим твой персональный стенд, где сможешь предложить к продаже уже только свои изделия.       Я мечтательно прикрыла глаза. Идея была невероятно заманчивой. И тем забавнее было, что мне снова не оставили выбора. Он уже всё решил и, фактически, ставил меня в известность. Грэйсон был стратегом, психологом и превосходным манипулятором. Это я поняла еще во время нашего первого ужина, но сейчас, после сближения, поняла и то, что этому стоит поучиться. Очень стоит. У меня были все шансы своевременно освоить эту… психологическую атаку.       — Меня немного настораживает, что ты уже всё продумал без учета моего мнения. — я скептически выгнула бровь.       Он тихо рассмеялся:       — Во-первых, ты и сама это планировала прежде. И колледж, и работу. Разве не так? — Я поджала губы, пытаясь спрятать улыбку, но кивнула, ожидая продолжение. — Во-вторых, у нас есть уверенность только на это десятилетие. Пока — только на него. Да и, по правде сказать, опасаюсь…       Я приложила палец к его губам, прерывая дальнейшую речь.       — Ты не любишь, когда я реву. Не стоит говорить того, что организует новый потоп в твоём магазине. То, есть ли у нас это десятилетие или нет, зависит только от твоего самоконтроля. — Я чуть наклонилась вперед, трогая губами его лоб. — И я приложу кучу стараний, чтобы тебе не пришлось использовать «способности».       Он прикрыл глаза, но внезапно хитро усмехнулся:       — Ну, а в дополнительные трудовые обязанности входят: уборка, готовка, стирка… — Улыбка стала еще шире. — Быт, любовь моя…       Я ощутила, как глаза полезли на лоб, но торопливо взяла себя в руки. Логично, если «рано или поздно» мы начнем жить вместе… Вот только готовить что-то съедобнее бутербродов и чая я не умела. Надо взять маму в оборот и поискать какие-то кулинарные книги. Стало стыдно: так сильно (хоть и тайно от всех, кроме себя) гордиться своим досрочным взрослением умственно, но в итоге не уметь то, что, по логике, умеют все. Меня разбаловали кафе и пиццерии.       — Как пожелаете, Хозяин… — я склонила голову, изображая покорность.       Он умолк, с легкой угрозой разглядывая меня:       — Любовь моя… Никогда, ни при каких обстоятельствах — не называй меня так. — Тёплые пальцы приподняли моё лицо за подбородок, серебряные сполохи чуть гневно скользнули по мне. — Равная — и никак иначе, не забывай. Хозяйка цирка. Это моё решение, которого я менять не стану, и полностью полагаюсь на твою выдержку и старания, чтобы оправдать этот выбор. Я не буду тебе хозяином. Никогда.       Я подалась вперед, целуя его губы и обхватывая любимое лицо в колыбель. Внутри всё трепетало от осознания того, что теперь... уже теперь я могу делать это едва ли не в любой момент. И, пожалуй, имея куда больше возможностей и времени касаться друг друга, не отсчитывая дни до расставания, мы стали спокойнее. Меньше порывистости, нет, страсть никуда не делась, но всё равно, это было иначе… просто мы насыщались друг другом, как-то чисто, прекрасно и честно с той частотой, которая нам была нужна.       И, да… больше не требовалось тратить время на бесполезное выяснение отношений, провокации, попытки соблазнить. Впрочем, с последним нам это теперь вовсе не требовалось. Достаточно было знакомого тока от прикосновения и всё переворачивалось с ног на голову. Мы так и не смогли понять причины проявления этой связи. Да и так ли важно оно было?.. Каждый из нас нашел в другом часть себя. Часть того, чего не хватало. Мне удалось перестать бояться и научиться любить; ему… то же самое, только несколько иначе — перестать бояться мне доверять и научиться любить меня, так, как я жду этого от него.       — Только предупреждаю… — я многозначительно поджала губы, глядя в глаза Грэйсона, — первые пару месяцев мои кулинарные шедевры будут опаснее, чем все катаклизмы известные этому миру. Надеюсь, ты готов питаться сухомяткой и запивать всё чаем.       Он рассмеялся, поднимаясь на ноги и возвращаясь в мастерскую.       — Переживу. По крайней мере, первое время.       Я с сожалением покосилась на сгущающиеся за окном лавки сумерки. После подписания трудового контракта еще предстоял долгий разговор с мамой. Вроде бы, особого негатива она прежде не высказала к моей привязанности в отношении Мастера. Но одно дело для неё, думать, что он уехал. И совершенно другое, узнать, что он решил остаться ради меня в Сентфоре. Здесь я уже не знала, чего стоит ждать. Полетят ли головы, или она всё же стоически примет эти… отношения?..       — Грэйсон?.. — я засунула голову в мастерскую, чуть сдвинув занавеску.       — Да, милая? — он потянулся, оборачиваясь на стуле.       Я привычно смутилась, заливаясь краской:       — Что между нами для окружающих?       Мастер задумчиво склонил голову к плечу.       — А чего бы ты хотела? Но только не для окружающих, а лично для нас?.. Гнаться за нормами морали только в угоду кому-то — глупо. Подумай о том, что нужно и важно именно тебе и мне, милая…       Я судорожно напрягла извилины. О связи знают мои бывшие друзья, мама, скорее всего догадывается Шериф, Бобби. Для школы я состою в отношениях с младшим Тернером — нам обоим это было на руку. Грэйсон не выказал особого удовольствия от этой идеи, но, к моему удивлению, спорить всё же не стал. Мы оба понимали, что какие бы чувства ко мне не питал Бобби… я не смогу его любить и лишь надеюсь, что рано или поздно он найдет свою половину и всё это потеряет необходимость.       Если же Кэнди и Дерек решат растрепать свою правду на весь город… Я невольно улыбнулась — мне плевать. Абсолютно плевать кто и что подумает. Главное — не подставить Грэйсона. В любом случае, стоит почитать законы штата о том, как избежать проблем в случае отношений с несовершеннолетними. Нелепые опасения, которые тем не менее были актуальны, особенно помня визит полиции в цирк. Если они еще и магазин будут посещать до тех пор, пока мне не стукнет восемнадцать, каждый раз, когда кто-то решит показать зубы, я кого-нибудь прикончу. А до этого еще… год и полтора месяца.       — Мне нечего скрывать, если это не будет плохо сказываться на твоём комфорте. Если всё всплывет… когда бы оно не всплыло, хоть завтра, хоть через полтора года… мне важно, только твоё благополучие. — я вошла в комнату, скользя пальцами по его плечам, — Я не хочу, чтобы ты пожалел, что решил провести это время рядом со мной, а не во сне. Но понимаю, что проблемы могут вылезти в тот момент, когда мы потеряем бдительность.       Вокруг моей талии обернулись теплые руки.       — Тогда предлагаю действовать на твоё усмотрение. — Он тепло мне улыбнулся, подставляя губы для поцелуя. — Кстати, было бы неплохо перенести сюда часть твоей одежды… Ну… так, на всякий случай.       Я расхохоталась. Да уж, когда нас начинал накрывать очередной водоворот, одежда могла приходить в негодность с космической скоростью. Да и ко всему прочему — удобнее после школы переодеться во что-то уже здесь, а не заходить домой. Экономия времени, как никак. Сейчас она не стояла так остро, как прежде, но всё равно в бесконечном стремлении быть рядом как можно дольше, и этой получасовой беготне по маршруту «школа-дом-лавка» придется потесниться.       — Думаю, стоит чуть сократить сегодняшнее время работы магазина, ты не находишь?.. — Он потерся носом о мою грудь.       — Ты тут босс. Я всего лишь пока заштатный работник. — Фыркнула я.       Он вскинул брови:       — Мисс О’Нил, полагаю, в понедельник Вы уже должны будете приступить к исполнению своих непосредственных обязанностей.       Я высвободилась из объятий, отправляясь ко входной двери лавки, чтобы развернуть табличку, запереть дверь и погасить свет в торговом зале.       — А сверхурочные будут? — Я чуть улыбнулась, слушая огорошенную тишину за спиной. — Переработки, задержки после работы, премии?       Чувствую, он уволит меня еще до официального найма за такие шуточки. Я прижалась лбом к двери, стараясь смеяться как можно более бесшумно. В мастерской всё еще было тихо. Выполнив все необходимые манипуляции, я вернулась в комнату.       На самом деле там уже никого не было. Зато призывно распахнутой он оставил дверь в жилую часть дома. Я спокойно пошла следом. За два дня это место стало для меня едва ли не роднее цирковых шатров. Причина только одна, как и в прошлый раз — Человек в Маске. Правда, теперь мне не надо было забирать «подарок для мамы». Я невольно улыбнулась, вспоминая начало нашей истории. Кажется, что прошло не чуть меньше месяца, а уже целая вечность. Когда я была согласна остаться с цирком, еще не зная всей правды, я не лгала. Но всё же это — то, что появилось стараниями Грэйсона после возвращения, стало лучшим исходом. Нет, не из-за того, что удалось избежать гипотетических «лишений». Просто так я получила нечто куда большее, чем просто отношения с тем, кого люблю больше жизни. Я получила шанс на сказочное девчачье «долго и счастливо». И пусть оно куда менее стабильное, чем пороховой склад рядом с бензоколонкой. Но оно уже сейчас есть. Дом, в котором меня всегда ждут.       Я чуть вздрогнула от легкого хлопка винной пробки, извлеченной Грэйсоном из бутылки. Сразу нахлынули воспоминания о попойке в баре Драконов. Мой мужчина вздрогнул, уловив волну «слишком громких» мыслей.       — Насыщенная выдалась неделя, да, любовь моя? — Хмурясь, поинтересовался он, в глазах снова вспыхнуло серебро вместо грозы. — Как только тебе это…       — …В голову пришло? — с горьковатой усмешкой закончила я. — Так вышло. И мне действительно очень стыдно. Только, умоляю, давай не будем портить остаток вечера лекцией о вреде алкоголя… Я и так уже боюсь даже смотреть на бутылку…       Он вздохнул, разливая рубиновый напиток по бокалам:       — Новый урок, любовь моя — правильное и умеренное употребление спиртного. Он будет коротким, но ёмким. Надеюсь, ты к нему прислушаешься, и впредь будешь внимательнее в выборе напитков, компании и сможешь миновать последствия.       Я нервно поёжилась.       — Компания была нормальная. А вот последствия… — я вспомнила истерику, тошноту и разнос от Вишни и мамы.       Он чуть улыбнулся, протягивая мне бокал и увлекая в объятия.       — Прежде всего, милая, не стоит искать в спиртном утешения, расслабления, какой-то поддержки. — Снова менторский тон, снова наставнические разговоры, к которым прислушиваешься уже из любопытства и ради собственного блага. — Последствия тебе удалось… наглядно прочувствовать.       Я улыбнулась, принимая высокий бокал и с нежностью обнимая своего любимого мужчину. Снова наглядность и примеры. О которых, правда, стыдно вспоминать.       — Стоит выбрать свой напиток. Сегодня — это красное полусухое вино. — он чуть соприкоснулся нашими бокалами, будто провозглашая какой-то безмолвный тост, и пригубил напиток, приглашая последовать своему примеру. — Чуть креплёное, чуть терпкое, чуть сладкое, чуть с кислинкой. Это то, с чего следует начинать.       Я покорно отпила вина. Знакомые нотки.       — Это то, которое было на ужине в цирке. Кислинка и сладость. — Я покраснела, уткнувшись лбом в его грудь. — Мне тогда показалось, что я попробовала тебя на вкус.       Грэйсон удивленно вскинул брови, поглаживая меня по спине свободной рукой:       — И как? Совпало?       — Нет. — Я заглянула в глаза цвета майской грозы: — Ты лучше любого вина…       Прикосновение теплых губ к моему лбу и улыбка подсказали, что ответом он был польщен.       — И всё же, вернемся к вину. Когда чувствуешь головокружение — лучше остановиться. Последствия идут на вестибулярный аппарат, нервную систему, на пищеварение. Ты это опять же испытала на себе. Так что... Лучше не рисковать и остановиться вовремя. Даже если очень хочется забыть… — он отвел глаза, — что-то, что приносит боль...       Я сделала еще глоток, чувствуя, что вино перекатывается на языке с послевкусием каких-то фруктов.       — Яблоко. С корицей. — Он чуть улыбнулся, словно опять прочитал мысли. — Возвращаясь к разговору о том, у кого из нас какой вкус — это твой.       Мои щёки снова подрумянились под аккомпанемент его бархатистого смеха. Выходит, он тоже проводил какие-то параллели. До чего же мы всё-таки похожи, несмотря на трехвековую разницу. Любопытство, попытки привязать какие-то аналогии, поиски своего завершения друг в друге, желание любить и принадлежать безраздельно. Защитить любой ценой.       Взгляд скользнул по окнам. На улице падал снег. Я невольно залюбовалась крупными пушистыми снежинками, делая шаг к окну из объятий Грэйсона. Уют и покой. Мне кажется, что я перестала куда-то бежать, оказавшись рядом с ним. И даже снег падает медленней, и даже время пролетает не так быстро, как во время пребывания в цирке.       — Знаешь, я никогда не была настолько спокойной, как с тобой. — Я чуть улыбнулась, глядя в отражение, как он подходит ко мне со спины, обнимая за плечи и целуя в затылок. — Смешно, наверное, звучит из уст подростка шестнадцати лет… Но это правда. И я невероятно благодарна, что ты нашел в себе силы довериться, открыться и остаться со мной…       Горячее дыхание скользнуло по моей шее:       — Не вижу ничего смешного, моя милая. Рамки возраста очень субъективны. Можно быть стариком в двадцать, а можно навечно остаться ребенком и после восьмидесяти. — Теплая ладонь скользнула по моему животу, чуть приподнимая блузку. — Главное, вовремя понять границу своего возраста, почувствовать: где стирается время и начинаешься ты сам.       Я зажмурилась, отставляя бокал на подоконник из здравых опасений, что он может разбиться. Пульс заметно участился от движения его губ по чувствительной точке на моей шее. Пуговица за пуговицей расстегнулись под властью его пальцев, блузка опустилась с плеч. Я обернулась в объятиях, приподнимаясь на цыпочки, но он удержал меня за подбородок, заглядывая в глаза:       — Ты действительно моё отражение. Отражение последних частей добра во мне… И я рад, что у тебя хватило сил перевернуть все мои планы вверх дном. Пусть и неосознанно… — Он чуть тронул мои губы поцелуем. — И еще больше рад, что ты заставила меня снова полюбить, моя маленькая Сара…       Я благодарно улыбнулась, приникая к его губам:       — Тик-так, любовь моя… Золушке скоро пора будет бежать домой.       Он рассмеялся, поднимая меня на руки.       Торопливые шаги и полумрак спальни. Не цирк… всё иначе… дом, в котором я когда-то останусь навсегда, но, к сожалению, не сегодня. А пока…       Губы скользнули по его груди, чувствуя ритм сердца и снова нескончаемое движение рук, обволакивающее жаром, который теперь есть в нас обоих. И я проваливаюсь в него, позволяя себе не только греться, но и греть. Пальцы чертят на спине придавливающего меня к постели любимого Мастера бесконечные узоры, собирают в пригоршни шелковые волосы, в надежде снова ощутить на своих губах вкус… его неизменный вкус, который различаю только я.       Мягкое давление на бёдра, которые я покорно развожу для него, позволяя ласкающим пальцам опуститься к белью… которого нет…       — Неожиданно… — он улыбается мне в губы, — моя маленькая мисс вняла настоятельной просьбе?..       — Я просто сочла, что раз у меня фиксированная зарплата, покупка белья будет разоритель… ох-х-х… — я выгнулась от скользнувших в тело двух пальцев.       Снова улыбка в поцелуй. Его язык очерчивает ключицы, обводя впадинку между ними, чуть сдвигая подвеску и цепочку в сторону. Губы, как всегда обжигающе горячие, обхватывают поочередно соски, заставляя подниматься их до болезненной остроты, проходящей до самого позвоночника. Он чуть задевает их зубами, заставляя меня судорожно вскрикнуть от этого противоречивого удовольствия. Снова разрывающий спектр чувств. Болезненная нежность…       Пальцы проскальзывают глубже, и он с улыбкой находит большим пальцем нужную точку, срывая с моих губ чуть хриплый протяжный стон. Я выгибаюсь, закусывая костяшки пальцев, что бы не быть уж слишком громкой… Он отводит мою ладонь в сторону, собирая поцелуем все последующие стоны.       — Мне нравится, не стоит сдерживаться, любимая… — обжигающий шепот в шею, от которого я снова вскрикиваю, получая первую разрядку.       Он перекатывается, опуская меня на свои бёдра в полубессознательном состоянии, и я вскрикиваю от новой волны удовольствия. Сознание рывком возвращается в тело, чувствуя, как он плавно ведет меня в этом танце, заботливо придерживая и задавая ритм каждому движению принимающей его плоти. Я упираюсь ладонями в его грудь, чуть запуская ногти в шрамы и гладкость кожи, срывая наконец с его губ ответные стоны и радуясь им… безгранично.       Я выписываю бёдрами изящные восьмерки, помня, как он вторил мне, получая от этих движений наслаждение и закусываю губу, слыша...снова слыша эту музыку. Движения нарочито медленные, я хочу впитать каждую секунду, что он смотрит на меня, каждую секунду, когда сбивчивое дыхание вылетает сквозь плотно сжатые ровные зубы того, кого я бесконечно люблю. Каждой частью своего существа, которое он создал. С каждым движением соединяющейся плоти, с каждым упругим скольжением во мне он всё хуже сдерживается, собирая свою долю удовольствия.       Снова трепещущие веки, приоткрытые губы, пересохшие от возбуждения, подталкивающего нас снова и снова навстречу к вершине. И я опускаюсь на его грудь, чтобы поймать восторженно трепещущий под шрамами пульс, отбивающийся в одном ритме с моими принимающими его движениями. Губы скользят по контрастной фактуре кожи с зачарованным упоением… гладкость, рубец, снова гладкость, твердый узелок… пульсирующая венка, по которой скользит мой язык, пробуя вкус солёных капелек пота.       — Сара… — он выдыхает моё имя, как я выдыхаю его… едва ли не в молитве.       Он перекатывается. Сдерживание становится невыносимым, и пульсирующая нить внутри натягивается до очередной болезненной точки невозврата. Уже невозможно остановиться… невозможно повернуть назад. Кажется, если всё прекратится — мы просто умрем. Каждое движение вбивающегося в меня тела сводит с ума. Я скольжу пальцами по его спине и бёдрам, собирая губами стоны его наслаждения, наблюдаю из-под полуопущенных ресниц за его восторженным замутненным страстью взглядом. За его счастьем от знания — его любят, его хотят. Такого, какой он есть.       — Я люблю тебя безумно… — выдыхаю в губы, со вкусом пепла и неземной сладости, шепчу и молюсь, чтобы он верил мне, всегда до конца, — так никто, никого, никогда не полюбит… Только я так буду любить тебя. Пока жива…       Глубокий поцелуй. Как когда-то в цирке, чтобы не слушать моих признаний. Но теперь он не прерывает, а доказывает, что это взаимно, что он счастлив это знать, чувствовать и верить в это.       Я выгибаюсь навстречу каждому толчку, вжимаясь затылком в постель. Воздух с хриплыми стонами вылетает из тела. Нить натянута предельно… вот-вот порвется… И он нависает на вытянутых руках надо мной, наблюдая за каждой безумной конвульсией, над каждым ломким движением. Почти падает сверху, разливаясь во мне жидким пламенем.       — Я без ума от тебя, моё сокровище… — он улыбается мне в висок.       И снова бесконечное скольжение пальцев по вспотевшим от любви телам…