"Уроки Мастера"

      

«20 февраля 1987 года»

             Я неторопливо спустилась на первый этаж. Сегодня от чего-то неимоверно хотелось прогулять школу. Повод был, но я прекрасно понимала, что влететь от Грэйсона может капитально. Бдительность в моём обучении у него была на высоте. Нет, не так, как у строгого родителя, но одного взгляда, исполненного разочарованием от моего нытья по поводу лени, хватало для того, чтобы я без пререканий садилась за учебники и экстренно выполняла всё, что задавали.       Даже чертов французский перестал быть пыткой. Учительница несколько удивленно следила за моим прогрессом, отмечая подтянувшееся произношение. Пожалуй, это стоило всех мучений и моего гневного воя, когда Мастер в очередной раз терпеливо поправлял неверно выговоренное слово, не отрываясь от заготовок. Со стороны, наверное, всё это казалось смешным. Но на деле — еще одно проявление его заботы. И мне это нравилось.       — С днем рождения, детка! — Мама поставила перед моим носом стопку блинов с зажжённой свечкой.       Я рассмеялась. Торты я не любила. Поэтому, такой вариант поздравления меня вполне устроил. Глупая детская традиция, но желание я всё же загадала, задувая трепещущий огонёк. Разумеется, чтобы этот десяток лет, как и все последующие прошли без приключений.       — Спасибо! — я благодарно чмокнула мать в щеку.       Выковыряв свечку из блинов, я принялась за завтрак. Настроение было безоблачным. Школа и лавка вечером. Предстояло приготовить что-то праздничное и интересное. Мои кулинарные навыки входили в стадию не только съедобности, но и частичной эстетики. Особенно, когда удавалось ничего не спалить. Словом, режим перевода продуктов на набивание руки был оставлен позади.       — Малышка, мы с отцом решили, что раз ты увлеклась изобразительным искусством, то и подарок должен быть соответствующим. Вот… — она выставила на стол большую плоскую коробку.       Я с любопытством потянула упаковочную ленту. «Папа, несмотря на ссору, решил всё-таки вложиться в подарок? Чудеса…» — подумалось мне. В коробке оказался этюдник с набором акварели, кистей, палитрой и акварельной бумагой. Я с визгом обняла маму. К весне этот подарок будет как никогда кстати. Можно будет устраивать себе маленькие пленэры рядом с магазином.       — Спасибо-спасибо-спасибо!!! Как же классно! — я с восхищением водила пальцами по набору и этюднику, отмечая, что выдвижные пневматические ножки будут невероятно удобными на любой поверхности. — Это невероятно!..       Мама довольно улыбалась, понимая, что с подарком угадала.       — Я думала, что подарю его вечером. Но потом вспомнила, что у тебя есть и другое место, где бы ты хотела отметить свой праздник. Куда более важное, наверное, чем отчий дом… Но, винить тебя я не могу. Такова жизнь и такова любовь. — Она чуть грустно усмехнулась, отпивая кофе. — Полагаю, вечеринку ты устраивать не будешь…?       Я смутилась. Мама была права — основной мой праздник будет в магазине:       — Некого приглашать, даже если бы я и хотела. Остался только Бобби. А с ним мы можем просто сходить в кафе…       Мама удивленно вскинула брови:       — А Дерек, Кэнди?       Я снова вздохнула.       — Дружба оказалась куда большей фальшивкой, чем документы, которые подписывал папа в своей конторе. Мы разругались еще до рождества. Каждый из них сделал кучу гадостей и до и после. Так что, эта дружба не подлежит восстановлению. Именно поэтому — жить с Дереком я не буду. — Я отвела глаза, пряча горькую усмешку в кружке.       Воспоминания о беспомощности в лесу всё еще мучают меня ночами, которые я не провожу в объятиях Грэйсона. Полная безопасность меня окружает только с ним. Всё остальное время я стараюсь держаться ближе к Бобби и внимательно оглядываться по сторонам. Не то, чтобы мне было так уж страшно, но если в другой раз никто не успеет помочь — младший Никсон может преуспеть в своих попытках сделать то, о чем потом будет жалеть свою оставшуюся безусловно короткую жизнь.       — Джонатан спрашивал о том, что вас связывает с мистером Мастэрсом… Я не знаю, что ему ответить на этот вопрос… — тихо проговорила мама.       Я пожала плечами:       — Теперь можно сказать правду. Это уже не имеет принципиального значения. Еще год скрывать нет никакого смысла. Мы не афишируем ничего. По закону — всё гладко. Никого не посадят, никто не оставит противоречивых свидетельств. — Я была рада этому и не скрывала. — Тем более… шериф был в последний день в цирке, если он тебе об этом не рассказывал.       Мама шокировано оглядела меня.       — Не рассказывал. Что произошло?       Я вздохнула:       — Кое-кто слишком ревнует меня к этим отношениям. Шерифу наплели, что наша связь… как бы так мягче сказать… по принуждению. Это, разумеется, не так. — Знать про Дерека матери не стоило, это могло внести в их отношения со старшим Никсоном разлад, а я этого не хотела. Они оба заслужили счастье. — Шериф прибыл с патрулём в шатры и хотел выдвинуть обвинения. Пришлось сказать, что я только прихожу на учебу. Не стоит открыто говорить, что ты всё поняла еще тогда, но и скрывать будет глупо… Думаю, ты понимаешь это как никто другой. Скажу только, что всё началось далеко не сразу… Мастер… довольно избирателен в связях, и даже я удивлена, что ему удалось пересилить свои страхи и открыться мне…       Мама с легкой грустью взглянула на меня:       — Под маской всё очень печально? — сочувствие, а не отвращение.       Я поджала губы.       — Он пострадал после пожара. Но это не имеет значения. Не для меня. Маска скрывает лишь то, чего стыдится он сам. Я же в его изъянах не вижу ничего такого, что могло бы отвратить. Даже больше скажу — горжусь тем, что ему хватило сил пережить то, что выпало на тот момент. Он очень… сильный. И еще более сильный потому, что нашел в себе смелость открыться мне до конца. Я ценю это… — отпив кофе, я вспомнила рубцы на любимом лице и всё же невольно испытала сожаление, что меня не существовало в тот момент, когда ему действительно было плохо и трудно.       «Быть может, тогда не было бы проклятия. Аннет осталась бы жива, выбрав себе очередного смазливого кавалера. А он… он просто обрел бы покой в моих объятиях, не замкнулся и не сломался в той беде, которую пережил сам по себе…» — вздохнул внутренний голос. Мне действительно было жаль. Жаль, что я не оказалась рядом именно тогда. Он не меньше остальных заслуживал счастья. Не меньше прочих испытал боли… Быть может, даже куда как больше, чем любой из ныне живущих. Ведь за всё это время, как я понимала, он так никому до конца и не открылся.       Ревновать к прежним любовницам… было глупо теперь. Он мог показать «красивую картинку» всякой, кто решался… скоротать его досуг. Но любить… нет. Вся скопленная за века, тщательно откладываемая любовь, в его понимании, выпала на мою долю. И я была этому рада. Рада, что стала единственной, кому удалось познать истину, ощутить её и полюбить. Какой бы она не стала.       — Я поражаюсь твоему терпению… — тихо проговорила мама, — не всякий взрослый принял бы такую ношу…       Я чуть улыбнулась:       — Видимо, не всякий взрослый знает — что такое любить.              У школы, как обычно, была толпа народу. Я вышла из машины, попрощавшись с матерью и зашагала к крыльцу. Школьники бурно беседовали в ожидании звонка, поглядывая куда-то внутрь. Я пожала плечами и шагнула в здание, попутно стягивая куртку. Не сказать, что от этого дня я ждала чего-то колоссального. Но до окончательного моего спокойствия оставался год. Переезд, колледж. В том, что мне удастся поступить без приключений я уже почти не сомневалась. Сил, вбуханных в учёбу было не жаль. Оно того стоило. Особенно с учетом того, как Мастер наседает с продолжением обучения. В чем-то он прав. Но черт возьми… еще четыре года опять потратить ради диплома…       За этими мыслями я вошла в класс.       — Милая, привет! — Ко мне подошел Бобби.       Челюсть почти упала на пол. Джинсовый костюм, белая футболка с геометрическим принтом. Прическа наконец-то не похожая на горшок для комнатных растений, старательно уложенная волоском к волоску, куда как короче прежнего безобразия. Он улыбался, привычным жестом, впечатывая в переносицу новые очки. Тоже куда более модные и современные. Я шокировано наблюдала за обновленным другом.       Он протянул мне букетик из трех роз, обнимая за талию и тихо произнес:       — Прикрой нас волосами.       Я ступорозно вздрогнула после того, как он оторвал меня от пола. Ощутив удивительно сильные руки на пояснице, послушно наклонила голову, имитируя скрытый волосами поцелуй.       — А ты стал хитрым… — Тихо улыбнулась я. — Спасибо!       В классе стояла шокированная тишина. Сначала новый образ Тернера, теперь еще и это шоу. Безразличие выражала только Кэнди, с ленцой поглядывающая в окно. Но кого это волновало в конце концов? Я благодарно позволила себя сопроводить за парту, положила букет с краю и вытащила учебники.       — Здорово выглядишь! — Я улыбнулась Бобби.       Тот коротко хохотнул:       — Майкл сказал, что рядом с тобой я смотрюсь как… ну, я не буду озвучивать что он сказал, из здравых опасений, что ты вобьешь ему кол между глаз при встрече в коридоре. Словом, я взял его за шкирку, вытряс из своих копилок все сбережения и решил привести себя в божеский вид. Ну и, вроде, получилось вполне неплохо. — Тёрнер провел рукой по волосам в небрежном жесте, почти как Майкл.       — Более чем неплохо. Я бы сказала — великолепно. — Я восхищенно развела полы его джинсовой куртки, разглядывая футболку. — Плейбой.       Бобби залился краской, сверкнув польщенной улыбкой.       Потекли размеренные учебные часы. Снова довольство собой, затаённая благодарность Грэйсону за терпеливые напоминания о цене знаний и предвкушение. Бесконечное предвкушение. Кажется, сегодня мне хотелось оказаться рядом еще больше. Тем более… Снова пятница. Почти три дня вместе. Внутри меня всё замирало от ожидания какого-то скрытого чуда.       — В понедельник после школы сходим в кафе, чтобы отметить праздник? — Тихо поинтересовалась я у Бобби на выходе из школы.       — Почему бы и нет. В конце концов мы ведь «пара». Подкрепить мыслишки окружающих таким свиданием будет не лишним. Кстати. Стив извинился. Я был удивлен.       — Теперь и я удивлена. — Я хмыкнула, понимая, что этот раунд мы выиграли. — Ладно, хороших выходных! Мне еще надо за продуктами забежать.       Тёрнер махнул мне рукой:       — Пока, Сара.       Рейд в супермаркет увенчался всего одним пакетом с набором для праздничного ужина. Подумав, я всё-таки прихватила пару кусков чизкейка на десерт. Выпечку мне еще предстояло освоить. И что-то мне подсказывало, что гробить ради очередного этапа кулинарных уроков духовку в доме Грэйсона не стоит. Не сегодня уж точно. Когда-нибудь потом.       Начинало темнеть. Я покосилась на небо, затянутое тучами. Не могла припомнить, чтобы в мой день рождения был снег хоть раз. Но, видимо, даже погода решила, что сегодня должно быть что-то особенное. Сорвались первые снежинки. Поправив на плече сумку, я заторопилась в сторону магазина масок. В мозгах непрерывно крутилась навязчивая песенка, которую я мурлыкала под нос.       Лавка оказалась заперта. Свет не горел, табличка «закрыто», кажется, висела со вчерашнего вечера.       Встревоженно сглотнув, я полезла за ключами. «Нет-нет-нет… Только не это…» — дрожащими пальцами я отперла замок, стремительно влетая в дом. Щеколда щелкнула под пальцами, запирая дверь снова. Торопливые шаги к жилой части. Сердце колотится в горле. Я ухватилась за дверную ручку, не решаясь повернуть её. Что я увижу там?.. Пустой дом?.. Слёзы плескались на грани. Почему именно в праздники?.. Почему в какие-то знаковые даты, когда ждешь чудес… они случаются… но плохие! Очень плохие!       Я повернула ручку и шагнула в полумрак гостиной. Полумрак?..       В столовой сервированный на двоих стол, горят свечи.       Я уронила пакет, чувствуя, что сердце ухнулось куда-то вниз от облегчения. Слёзы всё-таки сорвались.       — С днем рождения, любовь моя. — Грэйсон вышел из спальни, привлекая меня в объятия. — Не такой реакции я ожидал.       Хмуро посмотрев на него, я выдохнула:       — Ты ведь знаешь, что я боюсь, что всё закончится… Хоть бы свет в торговом зале оставил.       Он чуть улыбнулся, целуя мой лоб.       — Буду иметь в виду, что сюрпризы тебе не очень по душе. Особенно такие. Но, ладно… В спальне тебя ждет еще один подарок. Иди туда, я пока подготовлю все остальное… — он взглянул на пол и вздохнул: — Ну и соберу последствия своего первого сюрприза…       Прикрывая глаза, чтобы унять колотящийся в горле пульс, я всё же, для начала, крепко прижимаюсь к нему. В надежде убедиться, удостовериться, что он всё еще здесь. Со мной. Терпеливое поглаживание крупных ладоней по спине и плечам. Успокаивающее и доказывающее, что мои опасения сегодня напрасны. И снова щекочет нервы любимый запах… Я зарываюсь носом в его шею, вдыхая его и наконец паника оседает окончательно.       — Ступай. У нас впереди вся ночь, но мне бы хотелось видеть твою улыбку куда раньше. — Он приподнимает моё лицо за подбородок, нежно накрывая губы поцелуем.       — Хорошо…       Я послушно ухожу в комнату. На постели три коробки. Две поменьше, одна довольно-таки объемная. И маленький пакет. Я с любопытством разглядываю содержимое и едва сдерживаю восторженные вздохи. Алое платье из блестящего шелка с "v-образным" вырезом, мягкими бретелями, приталенное и легким клёшем со складками, расходящееся до самого пола; лакированные туфли, которые даже надевать жалко. С улыбкой извлекаю из маленькой коробочки несколько комплектов кружевного белья на выбор - помнит, что только за этот месяц у меня поголовье белья сократилось втрое. А в пакете минимальный набор косметики. Предусмотрителен, галантен и как всегда — со вкусом подобрал все детали образа так, как ему нравится. Я переодеваюсь, оглядывая себя в зеркале и с восторгом отмечаю, что на празднике в доме Никсонов хотела казаться старше и была таковой. Сейчас же я сохранила юность. Образ был соблазнительно игривым, но при этом сдержанным. Туфли приподняли меня над полом сантиметров на семь, завершая и дополняя эффект.       Я с плохо скрываемым удовольствием подкрасилась и расчесала волосы. Образ был… очень органичным.       — И это я так готовить собиралась… — вздохнув, я вышла из спальни.       Грэйсон восхищенно замер.       — Божественное зрелище, моя дорогая… Божественно выглядишь. — Он улыбнулся, привычным жестом протягивая мне раскрытую ладонь.       Я вспыхнула, кажется, сливаясь от смущения цветом с платьем.       — Твоими стараниями. Всё село… идеально. Ты до такой степени хорошо изучил моё тело, что платье - будто вторая кожа. — Я вложила пальцы в его ладонь, чувствуя знакомый до внутреннего трепета разряд тока. — Спасибо…       Он улыбнулся, целуя костяшки моих пальцев.       — Заказ из ресторана приехал вовремя. Я счел, что готовкой тебя сегодня занимать не стоит. Есть более приятные способы времяпрепровождения. — Грэйсон помог мне утроиться за столом и галантно задвинул стул, теплые ладони чуть сжали мои плечи.–У меня ощущение дежавю, но оно мне невероятно нравится…       Я чуть улыбнулась. Да. С похожей атмосферы начались эти отношения. С ужина в цирке. С той лишь разницей, что теперь он не скрывал лица. Да и атмосфера… она была расслабленной. Время не истекало, вынуждая меня бежать домой. Я уже была… дома. От этой мысли уголки моих губ дрогнули.       Положив себе стейк с овощами, я наблюдала, как мой Мастер откупорил шампанское. Пробка с довольно громким хлопком покинула горлышко и прохладный игристый напиток наполнил бокалы. Я зачарованно рассматривала пузырьки, ползущие вверх в свете свечей.       — Волшебный вечер. Действительно волшебный. — Я перевела взгляд на Грэйсона. –И как благодарить тебя за него я не знаю.       Он чуть склонил голову:       — Моя милая, поверь, мне тебя благодарить за твоё мужество предстоит всю жизнь, что нам отведена. — Он поднял бокал, салютуя с легкой улыбкой. — За мою маленькую мисс О’Нил… Самое прекрасное создание этого мира, которое нашло даже в монстре что-то светлое для себя.       Я нахмурилась:       — Ты не монстр.       Он вздохнул. Тема была болезненной для меня, но отучить от такого самоопределения мне его не удавалось. Что ж, на всё требовалось время. И я это понимала, как никто, пожалуй. Тем более с ним.       — И тем не менее — за тебя, моя любимая. — Теплые сполохи свечей отражались в глазах цвета майской грозы.       Я покраснела и отпила шампанское.       Неторопливый ужин, неторопливая беседа. Умиротворенное состояние окутывало нас в кокон. Я не представляла себе, что когда-то может быть иначе. Что могло быть иначе всего два месяца с лишним назад. Сейчас всё было так органично и естественно, будто мы уже не один десяток лет провели вместе. Но мне всего… семнадцать.       — Еще год. — Я улыбнулась, промокнув губы салфеткой. — И дальше всё изменится и станет еще более реальным. Я с трудом в это верю…       Он вздохнул:       — Сара, я до сих пор пробуждаюсь с мыслью, что нахожусь где-то в лесу и всё это не более чем моя фантазия. Но постепенно эти мысли отступают. — Он сложил пальцы в замок, опираясь локтями на стол. — Это непривычно и странно, но я рад, что всё происходит именно так. Я до сих пор помню твои глаза на первом представлении и после него. Любопытная юность. Интригующая, сводящая с ума. И тем постыднее мне признавать свою самоуверенность. Я ведь до последнего был уверен, что ты опасности не представляешь…       Я вскинула брови, поощрительно копируя его позу и глядя в глаза. Даже интересно было послушать эту волну откровений. Если, разумеется, они продолжатся. Я ведь не знала его мыслей, не знала — что именно он нашел во мне, помимо уже известных фактов, что я пролезла в душу, переворошив все, что там нашла, оставшись в ней как напоминание о живом человеческом существе в его теле.       — Как я и говорил прежде: любопытство — довольно опасная черта, моя дорогая. Меня оно привело к тому, что я захотел перейти от существования к жизни. Настолько полноценной, насколько это вообще возможно. И если прежде это казалось… едва ли возможным. То теперь я с любопытством отмечаю, что могу испытывать нечто кроме ненависти, ярости, желания укрыться в безвременье, во сне. Твоё желание жить, желание дарить жизнь, свою любовь, которую, всё еще уверен — я не заслуживаю: всё это вывернуло наизнанку многие мои мысли. — Он вздохнул: — Мне всё еще кажется, что я оскверняю что-то незамутненное и чистое. И это ощущение никогда не пройдет до конца. И тем не менее, я обещаю, что приложу все силы, чтобы ты не жалела о своём выборе…       Я шмыгнула носом, опуская глаза.       — Мне так жаль, что нам довелось встретиться только сейчас… — тихо проговорила я, вспоминая сегодняшние мысли, — я бы очень хотела оказаться рядом, когда тебя оставили. Может… может тогда всё сложилось бы совсем иначе.       Грэйсон тепло улыбнулся:       — Любовь моя, жалеть о том, на что не сможешь повлиять — глупо и не рационально. Всё происходит в тот момент, когда нужно. Очевидно, вселенная решила мне показать, что даже имея за плечами тысячи грехов, мириады чужих слёз, даже потеряв всё, что некогда было дорого — я могу обрести покой в твоих руках. — Он поднялся из-за стола и направился к проигрывателю.       Зашумела укладываемая пластинка. Из динамика полилась какая-то тихая мелодия. Медленная и нежная игра на фортепиано, на сколько я могла судить. Я снова улыбнулась — кажется, он решил воспроизвести более детально наш ужин в цирке. И мне это безумно нравилось…       — Не откажешь мне в танце? — снова нежная улыбка и приглашающе распахнутая ладонь.       Я вложила пальцы в теплую руку. Вновь разряды тока будто доказательство от мира — что всё идет в нашей жизни правильно. Снова мои ладони лежат на его предплечье и груди. Я чувствую отбивающееся в руку сердце. Размеренный стук, гулкий и уверенный. Спокойный и такой любимый. Его теплые пальцы скользят в разрезе на спине, вновь чертя на коже неведомые узоры, будто пишут слова, которые ни один язык мира не в силах передать. И почему-то мне хочется верить, что они именно о любви.       Неожиданно я хихикнула:       — Я тогда чуть не отключилась от удовольствия, когда ты начал целовать мою шею. Это было… так… безумно приятно.       Он улыбнулся, целуя мою макушку.       — А я был удивлён, что ты не сбежала после этого порыва.       Я подняла глаза, заглядывая в любимые грозовые облака в ореоле мелких шрамов:       — Почему я должна была убежать? Меня к тебе тянуло едва ли не с первой минуты. Стоило только встретиться глазами и у меня внутри что-то щелкнуло. — Я смущенно опустила голову, уткнувшись лбом в его грудь и рассмеялась: — Звучит, наверное, крайне нелепо…       Теплые пальцы приподняли моё лицо за подбородок.       — Звучит как правда. И это взаимно, моя маленькая мисс… — он тронул мои губы поцелуем, заставляя зажмуриться от удовольствия, — прекрасные глаза… зимний лёд и голубое летнее небо… и я рад, что они смотрят на меня с любовью, которая живет в твоём сердце, мой ангел.       Я скользнула пальцами по его щеке, отводя волосы в сторону:       — У меня от твоих комплиментов на щеках скоро можно будет обжигать горшки…       Он рассмеялся. И снова мурашки по коже от этого почти осязаемого бархата, скользящего по каждому нерву, по коже, по мыслям и желаниям. Я прикрыла глаза, поднимаясь на цыпочки и прижимаясь к его губам своими. Музыка всё не заканчивалась и медленный танец дополнялся чувственным танцем поцелуев, переплетающихся в каком-то другом ритме бесконечной нежности. Он тихо застонал в мои губы, улыбка наполнялась желанием, пока невесомым.       — Кстати… Раз уж у нас такой повод… мне бы тоже не мешало знать дату, к которой стоит научиться печь торты для любимого Мастера. — Я заинтересованно склонила голову к плечу. — Когда у тебя день рождения?       Грэйсон устало вздохнул:       — Неужели это так важно?..       Я сурово нахмурила брови.       — Мне важно всё, что с тобой связано. И в конце концов… я ведь спросила всего лишь дату рождения, а не то, сколько до меня было женщин в твоей жизни.       Снова — бархат пробежавшегося по коже смеха:       — Тридцать первого октября.       Я сделала пометку во внутреннем календаре, молясь о том, чтобы склероз меня не приобнял раньше, чем я доберусь до бумажного носителя.       — А женщин...?       — Сара!.. — Он прижался лбом к моему лбу, с улыбкой заглядывая в глаза. — Важно только, что после тебя никого не будет…       Я наигранно вздохнула:       — На самом интересном моменте… Ладно, ты прав. Не важно. Сейчас ничего не важно. Кроме того, что ждет нас впереди.       Знакомое плавное движение руки, увлекающее меня следом и прижимающее к такой любимой теплой груди. Снова стук сердца в лопатку. Стоит прикрыть глаза и мир возвращается в цирковые шатры. Где-то за пологом мастерской бродят чудики. И всё еще впереди… впереди множество загадок и тайн, преодоления напрасных страхов и опасений. Первые касания, первые поцелуи, уроки и нежность, которая сводила меня с ума. Да и сейчас, признаться, сводит не меньше.       Я погладила его ладонь, обнимающую меня поперек живота. Теплые пальцы знакомо отводят волосы с шеи. Дыхание гладит кожу, а следом мягкое касание губ, которое вынуждает меня с предвкушающей улыбкой закатить глаза от удовольствия. По телу бегут восторженные толпы мурашек, и он улыбается, чувствуя их под поцелуем. Внизу живота прошла сладкая судорога предвкушения.       — Кажется, пора заканчивать этот уютный вечер чем-то… еще более прекрасным… — я отступила на шаг, направляясь к спальне.       Шаги медленные. Покачивать бёдрами я еще не очень умею, но, надеюсь, что выгляжу хотя бы не смешно. Мои пальцы тянут молнию на алом шёлке и платье с легким шелестом оседает на пол в дверях спальни, оставляя меня только в белье и туфлях. По телу скользит жар взгляда Грэйсона. Я улыбаюсь, подбирая платье и ухожу в темноту комнаты.       Меня всегда поражает как тихо он передвигается, но от теплых рук, сжимающих талию уже не вздрогнула. Это было так знакомо и естественно, будто мириады раз все происходило именно так. Но времени за нашими плечами было не так много. Снова теплые пальцы отводят волосы с моей шеи, скольжение языка от мочки уха до бретельки кружевного бюстгальтера. Невесомое движение пальцев и она сползает, переставая удерживать то, что и в поддержке пока не нуждается. Его руки куда больше чем моя, пока не совсем развитая грудь, но этот сумасшедший жар, с которым пальцы играют с мягкой окружностью, чуть пощипывая сосок… сводит с ума. Вторая лямка разделяет судьбу первой, и я откидываюсь затылком на его плечо, чувствуя, как теплые пальцы снова приводят розовые ореолы к болезненной твердости. Игра с новым познанием моего тела, ощущения своей женственности, своих реакций… реакций на одного мужчину. Первого и последнего в моей жизни.       Пальцы соскальзывают с груди вниз, медленно пробегают по животу, прижимая еще теснее мою поясницу и бёдра к уже твердой готовой плоти. Так же болезненно стянутой брюками стоящего позади Грэйсона. Рука вспорхнула, стоило ему опустить пальцы в моё бельё. Я неосознанно закопалась пальцами в его волосы, уже толком не соображая, что могу причинить ему какую-то боль. Но судя по стону в шею, ему это понравилось. Влажность в белье и без того почти предельная, его пальцы лишь слегка раззадоривают плоть, находя нужный угол и входят в тело, заставляя конвульсивно дёрнуться… Передняя застежка бюстгальтера с тихим щелчком расходится, и кружевная ткань провисает на моих локтях.       Движения прелюдии сводят с ума. Кажется, я настолько привыкла к тому, что всё что было между нами подчинялось порыву почти от начала до конца. Иногда на грани боли и удовольствия. И только сейчас, кажется, понимая, что можно не торопиться, мы просто наслаждались этой медлительностью.       Мягкий толчок в лопатки, и я с визгом падаю носом в постель. А всё так хорошо начиналось… По коже бархатом пробегается уверенный мужской смех. От него исходят волны желания и обещания. Он уже обещает, что через несколько минут я буду молиться о том, чтобы это никогда не заканчивалось. Я переворачиваюсь на спину, скидывая туфли и отползаю дальше в постель, наблюдая, как он неторопливо избавляется от одежды. Я даже благодарна за это — не нужно стискивать зубы, чтобы не ругаться на мелкие пуговицы рубашки.       Из-под черного хлопка показывается чуть смугловатая кожа груди. Я просто прочерчиваю глазами каждую мышцу, с хищной грациозностью перекатывающуюся под кожей от каждого движения. Манжеты освобождают запястья. Рубашка падает на пол, оставляя лишь острое желание скользить по этой невероятной груди руками, губами, каждой частью своего тела, запоминая каждый дюйм кожи. Брюки опадают, освобождая его полностью и внутри меня всё… замирает.       Он хищник, а я… я тоже хищник. Чуть более мелкий. Но его породы. Это приводит к той острой грани возбуждения, наверное, когда человеческое мешается с животным. Когда просыпается что-то от волчьего… или от больших кошек. Когда ты опираешься уже на вид, запах, вкус тела. И я получаю вкус. Сладкий пепел касается губ, охотно делясь знакомым до трепета теплом, обрушивая на меня первую волну предельно острого желания. Разрядом от каждого прикосновения под кожей проносится ток. И эти желанные губы спускаются ниже, ловя восторженно колотящийся на шее пульс, чуть сжимают кожу, впитывая эти удары, волнами отдающиеся в позвоночник… раз-два-три-четыре… тук-тук…тук-тук… и всё быстрее.       Голова кружится, когда эта тёмная теплота вбирает грудь губами почти до конца, обводя языком заострившееся навершие, чуть сжимает его зубами, заставляя сминать пальцами покрывало и тихо выдохнуть его имя в полумрак комнаты. Снова… снова как когда-то в мастерской цирка, которая осталась теперь только в воспоминаниях. Губы скользят ниже, завершая движение в пупке, обводя его языком с каким-то чересчур звонким поцелуем, от которого почему-то и сладко и смешно одновременно, но я просто улыбаюсь в темноту.       Грэйсон стягивает зубами кружевное бельё, вынуждая меня чуть приподнять бёдра. Мягкое настойчивое скольжение от колен по внутренней стороне ног. Он разводит их шире, освобождая себе путь, закидывает одну мою ногу себе на плечо, и я выгибаюсь с тихим вздохом — язык прочерчивает влажную дорожку в опасной близости. Снова. И наконец проникает туда, куда есть доступ только у моего Мастера. Серые бури внимательно следят за моей реакцией, за каждым движением трепещущих от наслаждения ресниц. И я чувствую кожей внизу живота почти самодовольную улыбку. Губы сжимают чувствительную точку, заставляя меня выгнуться в пояснице и судорожно хватать воздух ртом. Это мучительно сладко.       — Пожалуйста… — кажется, комната сверкает от сполохов, которые выделяются наслаждением в моём теле.       И его не приходится просить дважды. Обратное движение снизу-вверх, путешествуют горячие губы, будто прежде какой-то дюйм кожи недополучил порцию его ласки. Желания-желания-желания… всё это смешивается в одном водовороте. Он входит медленно, поднимаясь и нависая на вытянутых руках. И снова вспышкой в уме проносится прощальная нежность в мастерской. Когда он так же смотрел на мои слёзы, ловил те «громкие мысли», что просили его не уходить, не покидать, не оставлять никогда. Его боль в те мгновения была не менее осязаема, чем моя. И, я хотела в это верить, предала ему сил, старания, чтобы остаться.       — Моя милая…       Я улыбаюсь, чувствуя срывающиеся с ресниц слезинки и прикрываю глаза, стараясь запомнить теперь уже этот момент. С чистым осознанием — у нас получилось. У него… получилось.       Движения медленные и плавные. Я поглаживаю его тело с упоённой нежностью нависающее, заполняющее меня, дополняющее и делающее совершенной. Снова текучая прекрасная грация. Снова любимые нежные рубцы, которые делают его отличным от любого из обычных людей. Говорят о его силе больше, чем сказали бы любые мышцы. Приподнимаясь на лопатках, ищу его губы, и он покорно опускается для поцелуя. Пальцы скользят по горячей спине, зарываются в густые бархатистые волосы, очерчивают овал лица… Кажется, я никогда не смогу остановиться. Никогда не смогу перестать хотеть его касаться. Любить его таким, каким он пришел в мою жизнь.       Перекатываюсь, оказываясь сверху. Моё тело любит и знает его. Знает эту твердость, которую прежде боялось принять из-за эфемерной боли. Из-за собственной неподготовленности и неопытности. Но теперь… теперь всё иначе. И я двигаюсь в нужном ритме, чувствуя скользящие по телу горячие ладони, чуть сжимающие кожу. Мне нравится аромат этого соития. Двух тел. Смешение запахов пота с легкой пряной ноткой. «Яблоко с корицей и сладкий пепел» — проносится в уплывающем в удовольствие сознании. Да, именно так и пахнет в спальне его дома. Я чуть вращаю бёдрами, ловя его стон удовольствия и снова улыбаюсь. Мне нравится дарить ему наслаждение. Нравится, что он открыт мне, открыт для меня, что я могу касаться его, целовать, обнимать, гладить… любить…       Склоняюсь вперед, продолжая движение, прижимаясь губами к яремной венке. Она отбивается в мои губы. И снова касающийся слуха стон от прикосновений теперь уже вечно теплых ладоней к старым ожогам. Я скольжу по этому теплому узору пальцами в ласкающих жестах заботы и нежности. Провожу грудью по контрасту, ощущая ребристую поверхность сосками, прижимаясь еще теснее.       — Я люблю тебя… — шепчу темноте, и темнота вторит в мои губы ответом с жаркими стонами.       Вершина наслаждения так близко…       Я упираюсь руками в широкую грудь и чувствую на бёдрах горячие ладони, ищущие общий ритм, который завершит это сумасшедшее единение для двоих. Снова Рубикон, медлительность осыпается, оставляя нас снова наедине с животными инстинктами и страстью, которая заполняет каждый уголок сознания.       Он поднимается, обхватывая руками моё тело, снова и снова почти болезненными толчками опуская до предела мои бёдра на свои, вбиваясь так глубоко, как только тела позволяют. Дыхание вылетает стонами с приоткрытых губ. И пересекаются буря и голубая лазурь, сливаясь во что-то родственное и органичное. Я впиваюсь в эти непередаваемо нежные, очерченные шрамами губы, как в последние капли воздуха, выдыхая в них стоны и крики наслаждения. Ловя такой же резонанс в ответ, бархатные стоны любимого и любящего. Моего.       — Мой…       Он улыбается…       Мир замирает. Волна удовольствия роняет меня на его плечи почти без чувств. Снова переговаривающиеся сердца в двух переплетенных телах.       Грэйсон опадает на подушки, продолжая удерживать меня в колыбели рук. Сил нет даже сползти в сторону. И я могу только в упоении слушать его дыхание, уткнувшись лбом в изгиб шеи. Моё нежное безумие улыбается в висок, целуя, собирая губами капельки пота. Что-то шепчет, но я пока не слышу… кровь стучит в теле слишком громко.       — Что?.. — я осоловело приподнимаю голову, пытаясь навести резкость.       Он снова улыбается мне в губы:       — Давай переберемся под одеяло…       — Угу… — я из последних сил сползаю куда-то вбок, чувствуя, как дрожат в теле все мышцы, позволяя укутать себя и обнять.       В памяти теперь есть еще одна убийственно прекрасная ночь с ним. Копилка моих чувств явственно пополняется прекрасными моментами, часами, днями, неделями и месяцами. И я не устану благодарить мир за то, что нам удалось встретиться.       — Грэйсон?..       — Да, любимая? — он отводит волосы с моего лица.       Я хмурю брови:       — И всё-таки… сколько было женщин?..       Тихий смех в темноте.       — Спи…