"Уроки Мастера"

      

«24 февраля 1991 года»

             Снег сыпал такой, что я едва не прилегла на ступеньках корпуса колледжа — их просто было не видно. Ухватившись за перила, я всё-таки скатилась вниз без повреждений и, пряча нос в отвороты куртки, пошла к парковке. «Весенние каникулы» только начинались. У меня был почти месяц отдыха, который можно было потратить на изготовление масок, тренировки в лепке и многое другое. В салон моего пикапа полетели несколько довольно объемных герметичных вёдер из студенческого магазина, торгующего материалами. В багажник под минусовую температуру я их убирать опасалась. Был риск, что в конечном итоге я приеду с перемороженным гипсом и глиной. Да, оттает, но уроки Грэйсона еще были во мне живы. «Ваши руки должны быть теплыми, моя милая мисс…» — говорил он, и это стало непреложным правилом всякой работы.       Я прогрела движок, включила в магнитоле кассету с Дэвидом Боуи и вырулила с парковки на дорогу. Час до дома. Час до любимых рук, до неизменно любимого запаха тела и до серых глаз, в которых я утопала больше четырех лет. Последние несколько дней пришлось оставаться в общежитии. Я помнила, как упиралась, не желая оставаться, рвалась домой даже будучи убитой усталостью до состояния раздавленной гусеницы. Но эти дни выдались и вправду тяжелыми. Рисковать попасть в аварию Грэйсон мне запретил. Пришлось ночевать в комнате у одногруппниц на раскладушке.       Сил едва хватало, чтобы добраться до комнаты девчонок, которая находилась в полукилометре от учебных корпусов. Про удобство и комфорт сна даже мысли не возникало. О дороге домой тоже думать было едва ли не больно. Кажется, эта сессия убивала меня не хуже Писадэйры, во всяком случае, без переломов и повреждений физически, но и морально хватало выматывающей части. И тем больше теперь хотелось приехать домой, обнять любимого Мастера, слушать дыхание и спать. Просто спать без сновидений. И не только…       Мама родила дочку. Лора Никсон стала завершающим звеном их отношений с шерифом. Их свадьба прошла в конце лета восемьдесят восьмого. Мама была уже немного округлившейся и долго стонала на тему того, что платье во второй раз ей ни к чему. Да и вообще — лучше просто подписать бумаги в ратуше. Но отвертеться не вышло. Мне даже удалось устроить маленькую вечеринку. В конечном итоге все остались довольны. А я… я больше всех.       Сестра была мне напоминанием о том, что нужен будет глаз да глаз в воспитании. Да, мама стала довольно суровым родителем, после того, как… после того как в городе появился цирк Грэйсона. Но я всё же опасливо ждала, что прежние замашки вернутся. Впрочем, сейчас у неё был Джонатан, а не мой отец. Он, к слову, тоже женился. На своём адвокате. Обретается в Балтиморе, опять что-то крутит с бумагами, но к нам теперь это не имеет никакого отношения. Ни я, ни мама с ним особо не общаемся. Только редкие звонки в праздники, еще более редкие поездки с визитами и многое другое… редкое.       Я с каким-то щенячьим восторгом тискала Лору, наблюдая в ней сочетание черт мамы и шерифа. Серьёзная и в то же время счастливая, как ни у кого, мордашка приводила меня в неописуемый восторг. Её не хотелось выпускать из объятий, постоянно гордиться любым достижением. Мне приходилось скрывать слишком многое в отношениях, в том числе «предстоящих» внуков. Как Грэйсон и сказал изначально — это было маловероятно. Всё равно, что ждать новый потоп или Вифлеемскую звезду. Но отчего-то мне хотелось верить, что когда-то это станет возможным, хотя рассудок упрямо твердил, что возможности не будет никогда.       Как-то Грэйсон сказал, что винить родителей в паршивом воспитании почти всегда бесполезно. Их главное предназначение — дать жизнь детям. На прочие обязательства многие плюют, опираясь на дарвиновские теории о выживании. Якобы это заложено в людей генетически. Если не выжил — значит слаб. Однако же, я сумела поймать три состояния своей матери. От развала семьи к отрицанию материнства и полному его принятию. И теперь могла с пеной у рта доказывать неверность его теорий под насмешливым взглядом. При этом еще и понимая, что теперь он просто провоцирует меня на самостоятельное мышление. Заставляет абстрагироваться от знаний, которые в обилии вносятся в голову, запрещая думать как-то иначе, чем преподносит система образования. Именно поэтому, на курсе философии меня боялись даже преподаватели.       Знали бы они, сколько эпох мне приходится проживать вместе с моим мужчиной, когда он внезапно начинал впадать в ностальгию. Это случалось редко, но я всякий раз с внутренним трепетом замирала, стараясь не перебивать и внимательно слушала все его мысли. Это помогало не только в учебе. Даже в жизни с ним. Я убеждалась, что моя непосредственность может его смущать и ранить. Ему может быть что-то неприятно, не интересно, удивительно. Если с последним как-то можно было управиться, показывая и подсказывая нечто непривычное, то в остальном… Словом, единственное в чем он пошел мне навстречу — прогулки по ночному лесу в холодное время года и купание в озере летом. Этого мне хватало с лихвой.       Дорога казалась каким-то космическим путешествием. Я с внутренним затаенным восторгом стремилась именно к зимним поездкам. Почему? Да потому что в свете фар срывающиеся с неба крупные снежинки смотрелись в сумерках, как звезды. Моё буйное воображение рисовало из машины какой-то пилотируемый межгалактический корабль, несущий меня сквозь вселенную… домой. К заботе, теплоте и бесконечному счастью.       «Сентфор — 50 миль» — сообщил указатель. Я улыбнулась, чуть прибавив газу. Сегодня предстояло отметить моё двадцатиоднолетие, которое мы вынуждены были отложить до моего появления дома. В колледже было совсем не до праздника. Я просто получила список тех, кто звонил, чтобы поздравить в секретариате и получила пару открыток. Этого хватило выше крыши, с учетом общей нагрузки. Сегодня с Грэйсоном, завтра пойду к маме.       Не сказать, чтобы они сильно тянулись к общению. Да и он тоже особо не стремился как-то подыскивать контакт. Чаще в лавке бывал Бобби, снова пространные беседы, снова долгие диалоги. После которых даже Грэйсон ощутимо веселел. Причин этому поведению я не знала, но была благодарна за его открытость хотя бы к младшему Тернеру.       Как я и предполагала, большая часть одноклассников разлетелась по стране, едва были получены итоговые аттестаты. Мои письма о зачислении приходили с интервалом в неделю, вызывая нервные вопли от отчаяния. Нет, я везде была принята, оставалось только подписать бумаги и оплачивать годовое обучение. «Стипендия», которую мой Мастер предпочел назначить в качестве зарплаты за работу в лавке, почти не пригодилась. Мне удалось набрать проходной балл, снизивший стоимость обучения до двадцати процентов. Так что я по праву могла собой гордиться.       В лавке горел свет. Судя по силуэтам, там был покупатель, вот только…       Я с содроганием выскочила из автомобиля и понеслась в сторону двери. Внутри всё оборвалось, стоило пересечь порог: Дерек, пистолет, наведенный на грудь Грэйсона, запах крепкого алкоголя. Картинка не укладывалась в голове.       — О… а вот и наша сердобольная… — оскалился младший Никсон.       — Что ты творишь, идиот?! — я ощутила сползший по спине кубик льда.       — Хочу забрать то, что принадлежит мне. — С ухмылкой ответил он.       — И что же тебе тут может принадлежать?       Он скосил на меня глаза, продолжая удерживать пистолет в том же положении:       — Ты. — Свистящий от гнева шепот. — Он тебя забрал. С тех пор, как его грёбаный балаган появился в городе, тебя как подменили. Ты ушла к нему и перестала оглядываться по сторонам, не замечая даже, что кто-то на тебя как преданная псина смотрит… Пришло время всё менять…       Я дернулась вперёд в надежде выбить пистолет из его руки.       Хлопок выстрела в замкнутом помещении оглушил. Грэйсон ударился спиной об угол, отброшенный выстрелом и сполз на пол за прилавок.       У меня, кажется, опустилась кровавая пелена перед глазами. Я никогда не дралась, предпочитая острый язык более древним способам выяснения отношений. Но не сегодня. Удар по запястью Дерека подбросил пистолет в воздух. Он подлетел, сверкнув под потолком рукоятью и завалился за один из стеллажей. Хорошо, что не выстрелил повторно…       А я… Я повалила Никсона на пол. Дальнейшие события слились в серию ударов. Я не умела орудовать кулаками. Не знала, как бить. Не знала, как наносить удары. Видела это только лишь в кино. Очевидно, в ярости и страхе хватает даже этих скромных познаний. Кулаки порхали в воздухе, сбивая костяшки в кровь о лицо застывшего от напора Дерека. Он даже не пытался прикрыться руками, дыша перегаром в моё лицо, и хрипло смеялся разбитыми губами.       — Тварь!.. Ублюдок!.. — Каждое слово: удар, — Мразь конченная!       Я поднялась на ноги, чувствуя, что рукава куртки уже липнут к запястьям от его крови и от моей. Но останавливаться было мало. Размахнувшись ногой, я зарядила ему несколько пинков по рёбрам и в бок, молясь только о том, чтобы сломать хотя бы одну кость в этой дерьмовой шкуре.       — Я сверну твою поганую шею, Никсон, если он не выживет. Моли бога… — Подтянув его за груди, прошипела я в разбитое лицо. — Ты сядешь за решетку и уже больше никогда не выйдешь, кусок дерьма!..       Отшвырнув его от себя, с удовлетворением услышав удар затылком о пол, я метнулась за прилавок. Выстрел пришелся в живот. Грэйсон полусидел на полу. Из-под маски с губ бежала кровь.       Я грохнулась на колени рядом, стягивая её с лица своего Мастера. Не имея желания возиться с пуговицами, я рванула полы рубашки. Ровное отверстие, из которого текла кровь. Всхлипнув, я провела пальцами по его щеке. Веки затрепетали, поднимаясь, и серые глаза с трудом сфокусировались на моём лице.       — Милая…       Я захныкала:       — Что делать? Скажи… Просто скажи, что мне нужно делать…       Послышались неуверенные шаги — Никсон сбежал из лавки. Но мне было плевать на это.       — Грэйсон… — я подползла ближе, скользя пальцами по его лицу, — не бросай меня… примени силу… ты ведь можешь…       Слёзы текли непрерывно, капая на его плечо. Я целовала рубцы, молясь только о том, чтобы он выжил. Не важно, какой ценой. Я дождусь. Только бы он жил. И когда бы ко мне не вернулся.       — Меня может… утянуть… в сон… — его губы тронула усмешка, выдавая новый поток крови.       — Пускай. Я дождусь. Сделай это… — я всхлипнула, — ты должен жить. Я… я тебя люблю…       Мастер прикрыл глаза.       Я разрыдалась еще громче, упираясь лбом в изгиб его шеи.       — Живи… пожалуйста…       Сердце привычно скакнуло к горлу. В воздухе разливалась ярость. Знакомая, жгучая, болезненная. Она плясала по коже, вызывая мурашки и, едва ли не поднимая на теле каждый невидимый волосок. Я чувствовала какой-то необъяснимый страх, судорожно отталкивая его. Бояться надо было не его, а за него. Если он не выживет, я сойду с ума.       Он выгнулся, сползая на пол. Глаза Грэйсона закатились. Я вскрикнула от неожиданности, торопливо перемещая его голову на свои колени, продолжая гладить лицо, будто это могло хоть как-то помочь. Я молилась внутренне. Впервые в своей жизни искренне молилась о том, чтобы он смог спастись. Пальцы скользили по груди, покрытой шрамами, ловя отголоски ударов сердца.       Дальнейшее сложно поддавалось описанию и совершенно не поддавалось объяснению. Толчками кровь возвращалась в тело, словно в реверсивной съемке. Скользила внутрь по приоткрытым губам, заставляя его сердце снова биться. Сильнее, увереннее. Он снова выгнулся, упираясь в пол пятками, длинные пальцы вцепились бы в паркет, если бы было достаточно сил выломить доски. С тихим чавкающим звуком пуля выскочила из тела, укатываясь под прилавок.       Рана затягивалась на моих глазах. Сначала синяк и красное отверстие, которое стремительно затягивалось. Затем просто небольшое пятнышко и, наконец, полностью гладкая кожа в том месте, куда пришелся выстрел.       Всё затихло. Схлынувшая волна ярости заставила меня снова покачнуться. Не стояла бы на коленях, не держала бы на них голову Мастера — неминуемо упала бы. Но нельзя. Не сейчас. Я нужна ему. Его грудь размеренно вздымалась. Сердце под моими пальцами стучало почти спокойно. Казалось, что он спит или пытается отдохнуть. Если бы не отбивающиеся в мою ладонь ритмы, я бы подумала о худшем, несмотря на бесследно растворившееся в теле ранение.       — Грэйсон… — я всхлипнула, наклоняясь и целуя его губы, — не бросай меня… ну пожалуйста…       Время замерло. Я зажмурилась, проваливалась в вой и страхи, удерживая его голову на руках, непрерывно поглаживая. Слёзы душили и капали на его лицо горячими дорожками. Внутри меня что-то надламывалось. Снова. Я ждала, что он вот-вот растает в воздухе, продолжая перебирать пальцами волосы, стараясь запомнить каждую деталь, каждую мелочь всего, что с нами за это время было.       — Милая…       Я вздрогнула, распахивая глаза.       Здоров, цел. Взгляд шарит по знакомым каждым изгибом, каждым рубцом груди, животу со впадиной пупка. Он резко садится, оборачиваясь ко мне лицом и вставая на колени. Я едва успеваю чуть убрать голову, чтобы мы не стукнулись лбами. Несмело протягивая руку вперед, скольжу по его животу пальцами. Вот здесь была рана, оставленная пулей. Вот тут. Чуть правее и выше, чем пупок. И он едва не умер. Слишком много крови было. Очень много. Я оглядываю пол — ни капли. Рубашка, пропитавшаяся прежде абсолютно сухая, край брюк, куда стекала кровь — тоже. Напоминанием о том, что случилось осталась лишь дырка в рубашке.       Внутри меня всё разрывается на части. Я впервые увидела его силы в действии. Он считал опасной меня? Мужчина, способный залечить ранение такой тяжести? Меня? Опасной? Я нервно сглотнула, роняя руку на свои колени. Страшно не было. Я не боялась его. Просто только сейчас в полной мере осознала — кто он. Он может выжить после того, что убьет меня сразу. Он способен был убить Никсона. Изначально, еще после истории в лесу. Я уже не сомневалась в том, что он всё знал с самого начала, с того момента, как я переступила порог его обители. Но не стал этого делать, чтобы не отвратить меня своими действиями. Как и не стал калечить Мордогрыза...       Теплые пальцы подняли моё лицо за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Серые. Просто серые. Ни грозы, ни серебра. Я впервые видела их обычный цвет, не считая первой встречи.       — Сара, ты вольна уйти в любой момент. Ты испугалась, я понимаю это. — Его губы изогнулись в чуть болезненной усмешке. — Теперь ты поняла всё, что я пытался сказать о себе в ночь, когда цирк ушел. Увидела своими глазами… Я никогда не буду обычным до конца…       Я всхлипнула:       — Ч-что?..       — Уходи. Спасайся. Беги и не возвращайся. Лавка закроется…       Замотав головой, я высвободила подбородок из его пальцев и невольно икнула. О чем он говорит? Куда уходить? Почему?       — Нет! — Выдохнула я и подалась вперед, прижимаясь к нему, обнимая руками, будто сбегу не я, а он. — Никогда не уйду… Я обещала. Я люблю тебя…       Он нерешительно замер. Через несколько секунд теплые руки обняли меня. Окончательное принятие друг друга. Необычный и обычная. Сила и… а кто я?.. Запястья всё еще противно холодила чужая кровь. И она касалась его спины. Я судорожно высвободилась из объятий, пытаясь стянуть с себя куртку. Пальцы не слушались. Я только сейчас обратила внимание, что мои руки стали похожи на боксерские перчатки. Пальцы не сгибались, разбитые кулаки распухли и сочились сукровицей. Я снова захныкала. Теперь уже от собственной боли. Кажется, несколько пальцев были выбиты и на ладонях с внутренней стороны остались глубокие лунки от врезавшихся во время ударов ногтей.       Грэйсон заботливо перехватил мои запястья.       — Вставай, моя милая. Пойдем в дом. Боюсь, с твоими руками придется повозиться стандартным образом. — Снова усмешка, снова с привкусом невыносимой горечи.       Он без труда поднялся на ноги, едва ли не сразу поднимая меня следом и подталкивая за занавес мастерской. Я стояла в полумраке, слушая как поворачиваются замки входной двери, пищит сигнализация.       — Я… я не закрыла машину. Там материалы для практики. — Едва слышно проговорила я. — Они замерзнут за ночь…       Но он услышал. Обратный процесс. Мастер вышел из лавки. В расстегнутой рубашке, без маски, под снег, на улицу… Там ночь, но горят фонари. Кажется, сейчас он меньше всего думает о своём дискомфорте. С улицы перестал доноситься Боуи, я шагнула в дом, слушая повтор манипуляций со входом. Емкости остались в мастерской. Мастер встал позади меня, помогая почти безболезненно стянуть куртку. Болело всё вплоть до локтей. По ощущениям, я переломала себе каждую кость.       Тихо зашипев от скользнувшей по пальцам резинки уплотнителя рукава куртки, я неуверенно устроилась на диване. Дом не перестал казаться мне родным. Я всё так же продолжала любить своего Мастера. Просто все разговоры, все недосказанности и слова обрели форму, которую мне довелось увидеть своими глазами. Он говорил об этом, предупреждал, что всё очень и очень непросто. «С ним и не могло быть просто, с самого начала» — произнес внутренний голос — «и он предупреждал тебя об этом опять же — с самого начала. Ты согласилась на его тайну, согласилась хранить её и беречь. Потому что любишь. Вот и не пасуй теперь…».       Грэйсон вернулся с аптечкой и льдом в герметичных пакетах, опустившись на колени передо мной. Руки он обрабатывал достаточно быстро. Охлаждающий крем от синяков впитывался, заставляя меня морщиться.       Я чуть усмехнулась:       — Чуть не убили тебя, а возиться приходится со мной… Где справедливость?..       Мастер поднял на меня глаза.       — Ты очень сильная. Не физически, может быть. Но духом — куда сильнее меня. Эти раны сойдут быстро… Главное, чтобы рана, вот тут… — он тронул пальцами середину моей груди, — смогла затянуться после того, что ты сегодня увидела.       Я спокойно, возможно, впервые за последние пару часов, посмотрела в его лицо:       — Если бы ты умер, рана внутри появилась бы неизбежно. А сейчас там всё в целости. Лишь… немного потрескалось из страха за твою жизнь… я не хочу тебя терять. Никогда. И теперь я поняла, что шансы у этого будут всегда. — Я сглотнула, скользнув пальцами по его щеке, стараясь не морщиться от боли в сбитых костяшках. — Сколько сил осталось?.. Ведь теперь… теперь еще опаснее, да?..       Он осторожно перехватил мою руку, целуя запястье и кончики пальцев. Глаза вновь цвета майской бури. Я выдохнула. Мы оба были напуганы. Каждый своим, но тем не менее. Сейчас, когда всё оказалось позади, я невольно ощутила дрожь. Привычно схлынула собранность, оставив мне только вяло отступающую панику. Подавшись вперед, я накрыла его губы поцелуем. Не знаю даже, кого я хотела этим успокоить больше — его или себя. Если он уснет, то хотя бы живым. Это давало мне надежду.       — Примерно треть. Если не случится ничего похожего, оставшиеся шесть лет не должны будут внезапно оборваться, любовь моя. Впредь будем предусмотрительнее. — Он обратил внимание на мою дрожь. — Пора в постель. Иначе завтра ты будешь абсолютно разбита.       Я усмехнулась:       — Еще больше?..       Грэйсон взял меня за подбородок, заглядывая в глаза и водя пальцами по шее:       — В тебе храбрости на целую армию таких как я. И это вызывает во мне восхищение всякий раз. От ситуации с полицией в шатрах и до этого момента… Откуда только в этой юной хрупкости силы берутся?.. Моя маленькая героиня.       — Мне уже двадцать один вообще-то… я не маленькая! — Вяло возмутилась я, чувствуя, как паника медленно отступает. — Черт, а ведь собиралась приготовить праздничный ужин… Придется отложить на завтра.       Он рассмеялся.       — Ты очень быстро переключаешься. Это похвально, моя милая. Но насчет постели я не шутил. Тебе нужно отдохнуть.       Он привычно поднял меня на руки. Я себя всякий раз чувствовала куклой в его объятиях. Он делал это без видимых усилий и какого-либо напряжения. Кажется, мог бы со мной на руках обойти весь Сентфор, не сбившись с шага и не вспотев. И, прижатая к его груди, я привычно ощущала безопасность. Он — моя гавань. Самое безопасное место, берегущее от любых штормов и прочей чертовщины, которая меня находила прежде.       — Я порвала твою рубашку… прости. — пальцы скользнули по открытой коже его груди, когда он положил меня на постель.       Улыбка обожгла даже в полумраке спальни:       — Я бы предпочел, чтобы ты её разорвала при других обстоятельствах. Но не стоит извиняться, моя милая мисс. — Он наклонился, стягивая с меня кардиган через голову, не желая возиться с пуговицами. — Даже с учетом всей истории я не могу смотреть на тебя без желания…       Я чуть улыбнулась, приподнимаясь на лопатках и ища его губы. Нежность с жизнеутверждающим напором поцелуя. Я провела пальцами по его плечам, спуская рубашку. Привычный контраст рубцов и гладкости. Крепость широких плеч, руки двигались бездумно, пытаясь напитаться им, словно это помогло бы моим ранам затянуться быстрее. Я чуть вздрогнула, когда пальцы скользнули по гладкости живота, там, где прежде была красная точка ранения.       — Всё в порядке. Теперь полностью в порядке, моя милая… Сейчас вернусь. Не напрягай руки. Позволь помочь тебе…       Он выключил свет в гостиной и снова присел на мой край постели. Одежда с тихим шелестом падала на пол, позволяя ему касаться каждого дюйма кожи. Я таяла от скользящих по телу длинных пальцев. Мир привычно плыл перед глазами, отпуская последние страхи.       Он лёг рядом, лицом ко мне, закидывая бедро на свою талию, успокаивающе поглаживая и чуть сжимая кожу. Пальцы скользнули по лини белья, чуть сдвигая его в сторону, освобождая себе путь к сокровенному месту, чуть поглаживая, лаская. Я выдохнула в его губы, прижимаясь теснее. В голове пронёсся один из снов, что были на заре моих уроков в цирке. Тело вспоминало всё, каждую деталь, каждую мелочь того видения. Пальцы скользнули внутрь, вынуждая меня вздрогнуть от удовольствия. Снова плавная успокаивающая медлительность, стягивающая к низу живота тонкие струнки удовольствия.       Грэйсон переместился, укрывая меня собой, скользя губами по плечам и шее. Хотелось привычно собрать его волосы в пригоршни, но пальцы болели адски, и я просто позволила ему делать что вздумается, полностью отдавшись во власть рук и губ. Бюстгальтер вспорхнул в темноту, следом кружево белья. Мягкое давление на колени и привычная нависающая теплота любимого тела.       Поцелуи, скользящие танцем по губам, собирающие дыхание, ласки и наконец плавное соединение, знаменующееся стоном долгожданной встречи. Я улыбаюсь в его губы, чувствуя радость не только от этих заполняющих движений, которых мне всегда будет с ним мало. Даже если всю оставшуюся жизнь мы проведем в постели. «Он жив» — тихо стонет внутренний голос.       Пальцы скользят по знакомым рубцам, словно по карте какого-то неизвестного материка. И в голове обманчивым ураганом проносятся страшные картинки того, что могло бы случиться сегодня.       — Ты бы не позволила мне погибнуть, моя любимая… Не думай о плохом…       Его губы скользят по моему лицу, собирая набегающие от страха слезинки. Зашкаливающая нежность, заботливая и головокружительная в своей красоте. Он пробегает ладонью по моему бедру, чуть наращивая темп, создавая волну приятных мурашек, заставляя меня выгнуться, прижаться к нему всем телом, податься бёдрами навстречу упругим толчкам.       «Моя… моя… моя…» — я вспоминаю это слово с первых дней знакомства. Оно менялось вместе с его отношением, вместе с тем, как близко он подпускал меня к себе, как глубоко позволял проникнуть под черный панцирь директорского облачения. И вот, теперь, я знаю, что под панцирем пусть и бессмертная, но ранимая плоть. Способная умереть, если сил не хватит или что-то пойдет не так. И я люблю его еще сильнее. Понимая, что при всей своей силе, он из-за меня… ради меня невероятно слаб. Но он прав, я не позволю ему погибнуть. Никогда. Любой ценой.       — Меня нет без тебя… — Шепчу в любимые губы.       Он выдыхает стоны в мои поцелуи, погружаясь в тело всё быстрее, заставляя меня извиваться и чуть запускать ногти едва сгибающихся пальцев в гладкость спины. Я чувствую глубокие заполняющие толчки, его нетерпеливый тихий рык, сжимающий тугую пружину обоюдного удовольствия, готовую вот-вот сорваться. Я обхватываю его бёдра ногами, стараясь слиться воедино навсегда. Защитить, защищать. От всего. Последние быстрые толчки, заполняющие, кажется всю мою суть без остатка, и он падет на меня, сотрясаясь в сладких конвульсиях одновременной разрядки.       — Моя храбрая маленькая мисс…       «Я всегда буду для него маленькой…» — умиротворенно улыбается внутренний голос, — «а он… он всегда будет тем, кого я полюбила…».