"Уроки Мастера"

      

«9 июня 1992 года»

      

      Размеренное шелестение гончарного круга. Не менее размеренный шелест инструментов, порхающих в пальцах Грэйсона. Я с улыбкой создаю новое блюдо, которое недавно заказала одна из соседок. Посуда и вправду оказалась невероятно прибыльной. И куда более ходовой, чем маски. Но этого я вслух не произносила.       Зато теперь могла понять своего Мастера. Остановиться, занимаясь любимым делом, почти невозможно. Мой собственный стенд с посудой расположился под одним из эркеров и постоянно привлекал покупателей оригинальными работами, невысокой ценой и качеством выше среднего. Касса пополнялась, и единственной моей заботой стала еженедельная поездка в центральные города за материалами.       Это было даже забавно. Целый багажник вёдер с глиной. Пикап проседал под массой, но исправно тащил всё в сторону дома. Я всё чаще задумывалась о покупке новой машины. Но сейчас она была не нужна. Если только немного статусности добавить. Но к чему? Кому она нужна в Сентфоре? Бурый, при встрече, конечно, шутил, что с такой рухлядью я рискую застрять где-то во время поездки, намекал на покупку авто у кого-то из драконов. Но что-то я не горела желанием.       Взгляд зацепился за висящий на стене диплом из колледжа, который мне выдали неделю назад. Я улыбнулась, проваливаясь в воспоминания и работая ногой на педали, удерживая вращение круга в одной скорости…              — Мастэрс Сара… — объявили со сцены, приглашая выпускницу.       Я хлопала глазками, глядя в одну точку. Вот и дождались. Больше кататься не надо. Теперь всё войдет в колею. Позади сидят мама, шериф и Лора, радостно пинающая мой стул. Злиться невозможно. Сестре уже четыре. Девочка с характером покруче моего. Родители уже воют, пытаясь ругаться. Но когда карие глаза малышки смотрят невинно — сердца тают и все наказания улетают в трубу.       — Мастэрс Сара… — повторил декан.       Мама со смехом тронула моё плечо.       — Детка, тебя уже во второй раз вызывают. Кажется, пора забрать твой долгожданный диплом.       Я резко вынырнула из мыслей и торопливо вскочила со своего места, едва не навернувшись на ковровой дорожке. Да, к новой фамилии я до сих пор не привыкла. Полгода уже прошло. А до сих пор в голове у себя я отзываюсь на О’Нил. И тянет поправить, когда называют фамилией Грэйсона, но я смотрю на обручальное кольцо и торопливо отзываюсь. Или как сегодня, жду напоминания.       Получив заветный документ, я встревоженно выдохнула и уползла обратно, коротко поблагодарив администрацию своей альма-матер и одногруппников (которые оказались в разы адекватнее бывших одноклассников). До стула я добралась на деревянных ногах, благодарно взяв у мамы бутылку прохладной воды. Стояла жара, мантия, натянутая поверх платья, добавляла парникового эффекта. Магистратка, правда, защищала голову от солнца, но при этом передавливала лоб. Словом, я молилась о том, чтобы этот день побыстрее закончился и можно было вернуться к Грэйсону, закопаться носом в ворот его рубашки и забыться в прохладе дома.       — Детка, поздравляю тебя с окончанием учебы. Жаль, конечно, что ты решила закончить на этом, а не пойти дальше. Но всё равно — ты умница. — Через несколько часов произнесла мама, салютуя мне бокалом с вином в кафе.       Мы вольготно расположились на сквозняке, охотно поглощая спагетти всей нашей маленькой… семьей. Никсон кривил лицо. Ему безумно не нравилось, что моего мужа рядом нет. Объяснять позицию я устала. Мама тоже устала его одергивать. Уже хотелось сказать, что из города он элементарно выехать не может. А вот почему — не ваше дело, шериф.       Лора рисовала в новом альбоме какие-то милые рисунки. Цветочки-узорчики. Я с удовольствием наблюдала за светловолосой кудрявой малышкой. Она дулась на отчима, как мышонок на крупу, перехватывая мой раздраженный взгляд, звонко выкрикивая слово — «хватит!», готовое сорваться с моих губ.              — Голоден? — я вынырнула из размышлений, останавливая жужжащий круг и «срезая» нитью изделие.       — Немного… — Грэйсон задумчиво пробежался шабером по узору, аристократически оттопырив мизинец. — Уже закончила?       Я кивнула. Когда что-то любишь — иногда дело спорится очень быстро. Стоит только уйти в мысли и готовое изделие радует глаз.       — Сейчас вложу в печь и буду готовить. — Осторожно отводя заляпанные глиной руки в сторону, я тронула губами его макушку. — Позову, как накрою на стол.       Блюдо было аккуратно перемещено на жестяной поддон, и я проскользнула через дом на задний двор. Печку сложили недавно, и я с восторгом обжигала по несколько изделий в сутки. Растопка была легкой и ничуть не напрягала. Оставалось только расписать остывшую посуду, если это входило в заказ и покрыть глазурью.       Я задумчиво выбирала продукты в утробе холодильника, честно говоря, даже не думала о том, что именно готовить собиралась. Просто бездумная мысль о том, что дома есть особо нечего и надо бы организовать хоть что-то. Решив всё-таки запечь курицу с грибами и пореем, я приступила к разделке мяса. Это было проще и быстрее всего.       Я склонилась над духовкой, собираясь разжечь и установить огонь, когда услышала повышенные голоса со стороны магазина.       Брови взлетели на лоб, и я торопливо пошла в торговый зал.       Открывшееся глазам зрелище… Мягко говоря, вывело меня из себя.       — Таким уродам не место в Сентфоре!.. — Голосила Корин Блэквуд.       Грэйсон стоял перед ней. Без маски. Очевидно, женщина сорвала её.       — Что вы здесь делаете?.. — я вышла из-за прилавка, подбирая отброшенную в сторону маску мужа и заслоняя его собой.       Она агрессивно вздернула губу:       — Пришла за новым сувениром. Но у такого убогого изготовителя и золотой вазы в полцены не приобрету.       Некогда показавшаяся мне сравнительно приятной женщина превратилась в мегеру. Агрессивную, не приемлющую никаких правил приличия. Стоя в моём доме, она оскорбляла моего мужчину, глядя мне в глаза и не стесняясь в выражениях. Во мне привычной клокочущей волной поднимался гнев.       — Кто вам позволил прикасаться к постороннему человеку? Я сомневаюсь, что маску с него вы сорвали с его позволения. Кто дал право вам открывать свой грязный рот о том, что вы не знаете и не узнаете никогда?.. — Прошипела я.       Она оскалилась:       — Я имею право видеть того, у кого покупаю товар! А не общаться с маской! Мне нужно было…       — Вам нужно держать себя в руках, не нести чуши и покинуть лавку, пока я не вызвала полицию, чтобы вас вывели в куда менее почтительной форме для завершения этого фарса.       Она агрессивно покосилась за моё плечо на Грэйсона, стоящего в полном ступоре от происходящего:       — Как можно любить такого урода, девочка?..       У меня сорвало крышу с остатками адекватности.       — Вас же кто-то полюбил. Даже сына рискнул сделать. А ведь вы куда уродливее, миссис Блэквуд. Может, не внешне, но внутренне от вас разит хуже, чем из выгребной ямы. — Прорычала я, жалея, что не могу прикончить её на месте сию секунду, а потом закопать труп на заднем дворе под розами.       Она задохнулась от возмущения, сверля меня злобным взглядом. В её голове копошились тысячи ответов на мой выпад, но что-то удерживало. Может, уверенность, что за следующий поток оскорблений я могу вцепиться в её лицо ногтями.       — Я напишу о вашей уродской шарашке в газету. Покупателей у вас не будет никогда. — Тихо прошипела она.       Я ухмыльнулась, вглядываясь в это надменное оскаленное лицо:       — И получите иск за вмешательство в частную жизнь. А также за оскорбление чести и достоинства. А потом потеряете газету, престиж и всё, что смогли достичь. Дерзайте, Корин… Если смелости хватит! — Огрызнулась я. — Я вас уничтожу с таким же упоением, как вы сейчас «дотянулись до правды». И поверьте, объяснить проблемы мужа я смогу, а вот как вы будете объяснять такие объемы дерьма, прикрытые святостью — большой вопрос…       Её глаза расширились:       — Мужа?! Девочка, ты больная?! Выйти замуж за… за это???..       Я прикрыла глаза, глубоко дыша, едва сдерживаясь, чтобы её не ударить. Какая же всё-таки гнилая мразь…       — Выметайтесь и забудьте дорогу сюда. Если увижу вас поблизости, если узнаю о какой-то клеветнической статейке в вашей газетёнке — уничтожу и глазом не моргну. Такие как вы уродуют город куда больше своим существованием. Проваливайте!.. — я указала на дверь, дрожащим от гнева пальцем.       Корин плюнула на пол, развернулась на каблуках и унеслась из лавки.       В помещении стояла гнетущая тишина. Я боялась обернуться к Грэйсону. Боялась… увидеть на его лице ожидаемую и понятную боль. Гнев не торопился отпускать меня. Руки тряслись так, что я хотела что-то сломать. Какая-то престарелая…курица позволила себе открыть помойную пасть на моего мужчину, сорвать с него маску, унизить… Меня разрывало от желания проредить её тщательно уложенную шевелюру и оставить пару фонарей на надменном лице.       С грохотом захлопнув дверь, я провернула все замки и включила сигнализацию. На сегодня «клиентов» хватит. Иначе я сверну кому-нибудь шею.       Грэйсон стоял, прикрыв глаза. На шее невооруженным глазом заметно колотился пульс. Я тронула пальцами его щеку, и он одернулся. Ярость во мне поднялась еще на пару делений.       — Ты не прав. — Тихо проговорила я.       Он вздохнул:       — Знаю.       — Идем в дом. Здесь сегодня больше нечего делать. — Я стиснула пальцами его запястье, уводя из торгового зала, понимая, что и руку он сейчас захочет вырвать из моего захвата.       Когда дверь мастерской захлопнулась за спиной, окончательно отделяя нас от пережитого, я посмотрела на мужа. Всего несколько слов из чьего-то поганого рта смели всё, чего я добивалась пять лет. Сжав руки в кулаки, я грохнула ими по запертой двери, ведущей в мастерскую.       — Прости. — Я прикрыла глаза, снова считая до десяти, отметив, как Грэйсон вздрогнул от этого порыва. — Она вывела меня из себя… Поговорим?       — О чем?..       Я вздохнула:       — О том, что обращать внимание на этот выпад от старой маразматички как минимум глупо. — Я подошла к нему вплотную, обнимая поперек живота и потерлась щекой о его лопатки. — Людям легко судить, не вникая в суть. Не зная причинно-следственной связи. До тех пор, пока проблемы не касаются лично их… они не понимают цены любви, красоте и силе.       Он покачал головой.       — Ты не понимаешь… Я прошел через несколько лет после пожара, стараясь привыкнуть к тому, чтобы не скрывать лицо… Не прятать его, понимая, что в пожаре моей вины не было. Просто… стечение обстоятельств. Но в конечном итоге, такие как она и вынудили меня укрываться, скрыть шрамы под маской и стать тем, кто я теперь есть.       — Грэйсон… — я отвела волосы с его шеи и приподнялась на цыпочки, целуя пару мягких шрамов. — Ты чей мужчина?.. Их или мой?..       Он вздрогнул от поцелуя и обернулся, серебром вглядываясь в моё лицо. Слишком много боли. Боли, которую я всеми силами из него вытравливала годами.       — Твой… Но это… — он покачал головой.       — Эй… — я чуть улыбнулась, обвивая руками его талию и прижимаясь всем телом, — мне абсолютно плевать на то, кто и что из них думает. Для меня ты прекраснее всего Сентфора, живи тут хоть сплошные топ-модели. Потому что я тебя люблю. Помнишь? Я — твоё отражение. Зеркало, которое показывает тебе правду.       Теплые руки обернулись вокруг моих плеч.       — Прости. Я не хотел отталкивать тебя. Просто, кажется, впал в ступор от такой наглости… — Он тронул мою макушку губами, скользя пальцами по волосам.       Я улыбнулась, поднимая голову и провела губами по его подбородку, вглядываясь в расплавленное серебро:       — Что ты видишь в моих глазах?..       Он вздохнул. Серебро стремительно темнело, но боль всё еще оставалась. Её хотелось стереть. Немедленно.       — Я вижу мою милую Сару. Которая в очередной раз склеивает из меня что-то отдаленно похожее на счастливого мужчину… — Он тронул губами мой лоб. — Любимая, прости… Я был не прав. Пора привыкнуть к тому, что люди не меняются, несмотря на вековые разницы между поколениями.       — Грэйсон… Для меня ты красив. Красивее всех на планете. В мире. Кто бы и что не ляпнул своим гнилым языком. Я готова вырвать их из глоток собственными руками. Только, пожалуйста, не отталкивай меня, не пытайся вернуться в прежнее отрицание. Нам обоим это не нужно. Красота эфемерна, не забывай… — я скользнула пальцами по его лицу, отводя волосы в сторону и заправляя их за ухо, — любить надо не глазами, а сердцем. Иначе это — не любовь. Вожделение, привязанность, страсть. Но никак не любовь. Это не то чистое чувство, которое приносит счастье и покой — вот сюда. — Я тронула пальцами его грудь, чувствуя, как в них встревоженно отбивается его сердце. — Я никому не позволю причинять тебе боль. А те, кто меня обойдут и до тебя доберутся рано или поздно, вкусят все последствия своей несдержанности.       Он чуть улыбнулся. Глаза зло блеснули, заставив меня нервно вздрогнуть. Но наваждение рассеялось так же быстро, как появилось.       — Ты права… — тихо проговорил он, — абсолютно права, моя маленькая миссис.       Я поджала губы:       — «Маленькая мисс» звучала убедительнее…       Он рассмеялся, и я с облегчением выдохнула внутри себя. Кризис был пройден. Злость оседала медленно и неохотно, но окружать его этой злостью не стоило. В любом случае — если Корин позволит себе что-то из того, что обещала — полетят головы. Я не остановлюсь, пока эта дрянь не начнет искать пути побега из города и политического убежища в Никарагуа. Дело принципа — не умеешь следить за языком — готовься к последствиям.       Грэйсон чуть улыбнулся, снова считывая мои мысли.       — Я тебя не заслуживаю… Моя маленькая храбрая Сара. По идее я должен защищать тебя, но почему-то все происходит наоборот. Это меня немного раздражает…       Я чуть хитро улыбнулась, выпуская его из объятий и уходя в кухню:       — Почему женщина не может защищать свои чувства и того, кого любит?       Он вошел следом, усаживаясь за стол и следя за моими передвижениями.       — Может, у меня устаревшие взгляды, что понятно, с учетом обстоятельств… Но защитником должен быть мужчина.       Я наконец разожгла огонь в духовке:       — Очень сексистское замечание. — Я хмыкнула, шинкуя грибы. — Эмансипация произошла еще в прошлом веке. А корни её зародились еще раньше. Да и почему, собственно, ты в этом уверен до сих пор? Женщины участвуют в войнах, выполняют тяжелую работу, осваивают сложную технику, изучают космос и делают еще тысячи вещей наравне с мужчинами. И при этом умудряются рожать, вести быт и любить, если встретят того, ради кого хочется всё это проворачивать.       Он отложил маску на край стола, задумчиво очерчивая пальцем узоры на её поверхности.       — Границы гендерных ролей с того момента и стёрлись. Не мне судить — правильно ли это. Но физиологией предусмотрено одно, а вот мироустройством уже совершенно другое. — Он с легкой улыбкой наблюдал, как я пассирую лук. — Сейчас я наслаждаюсь зрелищем собственной жены, которая сноровисто управляется с готовкой. Это достойно любования, хотя бы потому, что я знаю, что ты заботишься о моём комфорте. Прежде наблюдал за твоей работой с не меньшим любованием. А ведь гончарное дело так же было прерогативой мужской. И еще тысячи тысяч моментов. Однако, принимать это всё же достаточно трудно.       Я отложила утварь, оборачиваясь к нему и заглядывая в глаза.       — А теперь взгляни на это несколько иначе. Нет, я не говорю, что мне бы не хотелось быть слабой, маленькой, вечно нуждающейся в заботе и защите. Всего должно быть в меру. Но сколько мужей поколачивали своих жен в прежние века? Сколько было убийств на почве того, что у мужа новая избранница, а избавиться от первой ему не позволит… да хотя бы церковь. Это сейчас всё просто — гражданские отношения, сожительство, отсутствие необходимости узаконить брак. Впрочем, некоторые, как ты выразился имеют такой же «устаревший взгляд». И терпят побои, унижения, насилие. Просто потому что: «это мой муж, надо терпеть». А зачем? Ради чего?       Кажется, я ввела в ступор своего мужчину этими словами. Он несколько завис, переваривая сказанное и пытаясь дать достойный ответ, но либо не преуспел, либо не захотел доводить полемику до точки невозврата.       — В какой-то мере ты права. Защита прав женщин — важный шаг. В конце концов — это возвращает нас к теме одного из уроков. — Он улыбнулся.       — Именно. Получение образования женщинами. Раньше было выгодно иметь под рукой раболепную самку, заглядывающую в рот, умеющую только готовить и вышивать платки, рожающую в год по наследнику, если здоровье позволяет. — я вздохнула, снова становясь на скользкую дорожку, — И что-то из этого списка мне бы тоже хотелось реализовать. И это точно не вышивка. Но, думаю, это невозможно, верно?..       Грэйсон чуть грустно улыбнулся.       — Если и возможно, то я этого не знаю. За последние годы так ничего и не вышло… К счастью или к сожалению. И мне жаль, если тебя это тяготит…       Я вздохнула.       — Не то чтобы прямо «тяготит». Я знала, на что шла. Но, честно… Если… если получится — я буду очень рада этому. Время еще есть. Его достаточно. В конце концов, мама в сорок родила… еще почти двадцать лет в запасе. — я грустно улыбнулась, снова возвращаясь к готовке.       Внутри волнами расходилась предательская досада. Может, дело не в нем, а во мне?.. И это со мной что-то не так?.. Может, сдерживает проклятие? Каково было бы ему видеть и наблюдать своих стареющих отпрысков, тратя время на сон, а потом пробуждаться и ходить на кладбище, оплакивая своих наследников. Это страшно. Действительно страшно. «А ведь пять лет назад я боялась забеременеть» — грустно усмехнулся внутренний голос.       Когда форма для запекания с содержимым отправилось в духовку, я вышла на задний двор, вытаскивая из печи обожженное блюдо. Теперь только роспись и глазурирование. И всё. Изделие готово, можно отдать заказ и браться за следующий.       Из головы всё еще не шел скандал с Корин.       — Не стоит принимать это близко к сердцу. — Неожиданно произнес Грэйсон, складывая посуду после обеда в раковину и закатывая рукава.       Я вскинула брови:       — То есть: я тебя успокаивала несколько часов назад из-за того, что эта… тварь наговорила кучу гадостей и оскорблений, а ты теперь еще и уговариваешь меня быть к ней снисходительней?..       Он усмехнулся, отворачиваясь к зашумевшей воде.       — Как ты и сказала — время всё расставит по местам. Жизнь покарает всякого, кто совершит ошибки так или иначе. Я тому самое прямое доказательство. — Снова усмешка с долей горечи. — Однако, теперь мне грех жаловаться. Всё идет как должно. До сих пор сложно поверить, что на рубеже четвертого века существования я обрел тебя, но всё же…       Я пожевала губы, отпивая чай и подтягивая колено к груди:       — Можно расспросить тебя о твоём прошлом? Если вопрос будет слишком болезненным — просто не отвечай. Но меня всё же мучает любопытство, которое утолить можешь только ты…       Грэйсон отложил губку, прислоняясь бёдрами к гарнитуру и разглядывая меня с неуверенной улыбкой:       — Почему бы и нет. Не думаю, что нам есть смысл таить друг от друга прошлое, которое так или иначе всё равно всплывет. И, вполне вероятно, не к месту… Лучше всё выяснить сейчас. Тем более день и без того был… не очень приятным. Воспоминанием больше или меньше — хуже уже не станет, я полагаю, моя милая.       Я сглотнула, но в упор посмотрела в его глаза:       — Как ты сошелся с Аннет?       Он сморщился.       — Сразу с козырей?.. Ладно… Обычная влюбленность. Юношеская. Сказал бы, что это было похоже на то, что произошло между тобой и мной, но это будет ложью. С этим не сравнится ничто… — Мастер чуть улыбнулся. — Когда ты молод, порой хватает даже взгляда, чтобы обманчивый интерес был наделен образом вечной любви. И ты невольно идеализируешь предмет своего интереса, возводя его в ранг высшего существа, безусловной константы своего существования. Я ошибся. Наделив Аннет чертами, которые ей были не свойственны, я создал для себя какой-то идеальный мир для двоих, в котором пелена застила глаза, вынуждая меня вслепую двигаться для достижения благополучия, не пытаясь оценить одну важную истину: я для неё вывернусь на изнанку; поступит ли она так же ради меня? Как выяснилось позже — не поступила. — В его глазах снова разлилось жидкое серебро. — Не буду петь о себе дифирамбы, это ни к чему. Скажу лишь, что для её благополучия я мог сделать многое. И делал. Она принимала это как должное. Между нами была существенная разница… происхождения. Девушка из… едва ли среднего класса и представитель европейской гильдии. Не аристократ, но близок к ним, как никто в Сентфоре того времени. Это могло бы подвергнуться осуждению, но я был тверд в своем убеждении — она та, кто мне нужен, чтобы разделить жизнь до самой старости…       Я слушала внимательно, стараясь не показывать ни единой эмоции на лице. Мне нужно было быть бесстрастной хотя бы визуально. И не злиться слишком сильно, чтобы мыслей он не уловил слишком явно. Обида? Возможно. Не время думать об этом. Я всё еще не знала всей истории. Лишь определенные её фрагменты, вынужденно подтягивая их и не видя картинки целиком. Мне нужно было понять его до конца, чтобы ситуации с сегодняшней отстраненностью не повторилось.       — Дальше. — Я склонила голову на бок.       Он чуть отвел взгляд, но всё же продолжил с тяжким вздохом, понимая, очевидно, что если не обсудить сейчас, всё может рухнуть от недоверия и недосказанности. Нам это было не нужно:       — Дальше… дальше я стал ловить себя на мысли, что мы уже достигли определенного этапа и случилась помолвка. В те времена на подготовку к церемонии бракосочетания, обговаривание условий и прочего уходило значительно больше времени. Ситуация осложнялась и тем, что Аннет была сиротой. Моя же семья… это другая история, и я не хочу её вспоминать. Прости мне эту тайну и, прошу, не заставляй бередить еще более застарелые раны. — Дождавшись моего неуверенного кивка, он продолжил. — В итоге всё согласование происходило мучительно долго между мной и её братом. Пожар случился, когда мы наконец определились с датой церемонии. Я до последнего верил, что всё станет как прежде. Что пороки тела и лица в нашем случае останутся лишь неизбежностью, которую просто примет любящее сердце. Я не учел двух деталей — слишком большой веры в свою любовь, которая этой веры не заслужила, и действительно кошмарного вида тех пороков.       Я рассерженно поджала губы. «Безвольная тварь — твоя первая невеста, только и всего» — выстрелил мозг прежде, чем я себя успела сдержать. Отметив легко дрогнувшие уголки губ мужа, я покаянно опустила глаза к столешнице и продолжила выжидательно молчать.       — Дальше я тебе рассказывал, еще в цирке. В госпитале, когда бинты были сняты, я искренне надеялся, что Аннет, хотя бы сохранив память о моём прежнем облике, найдет в себе силы принять и шрамы. И снова ошибся… Я был влюблен куда больше, чем она. Мы поменялись местами. Моё дело было загублено и на восстановление его ушли бы годы. Очевидно, ей это было не к месту — уродливый муж без гроша в кармане — то еще удовольствие. Так сказка закончилась. Открыв мне суровую и жестокую реальность. Сотни взглядов, пропитанных отвращением, каждую минуту, каждый час, каждый день. Каждый выход на улицу — пытка. Каждая необходимость что-то купить или продать… словом, я был выжат до основания. Мысль о том, чтобы наказать Аннет, родилась в голове внезапно. К ней меня подтолкнул флирт бывшей невесты с одним из прибывших в город торговцев. И месть… вышла из-под контроля. Ты права, она не успела остыть. Ряд импульсивных решений, следом действия и слова, в которые я свято верил, но правдой они не являлись.       Он вздохнул и налил себе воды. Слишком долгие и мучительные откровения. Слишком большой водопад воспоминаний, который он должен высказать, проговорить и отпустить хотя бы частично. Тем более, он рассказывает это мне, зная, что я не отвернусь в любом случае. Я ценила эту новую ступень его доверия не меньше, чем прочие.       — Аннет сгорела в пламени. Пепел её смерти опустил проклятие на плечи тех, кто обрёк её на гибель. Заслуженно. Не нам было судить о том, кто и чего был достоин. Но тогда… тогда всё казалось понятным и правильным. Она причинила боль — должна испытать её сторицей. Она предала — должна быть предана не меньше. Она не любила — я тоже хотел перестать… её любить. И перестал. Вообще перестал испытывать это чувство, всякий раз вытравливая его, едва оно пускало корни. До твоего появления.       От неожиданной смены темы я вспыхнула и вскинула глаза, разглядывая его с нескрываемым любопытством.       — Позволяя тебе и себе зайти всё дальше, я ждал отвращения и побега и был безгранично удивлен, когда этого не происходило. Всё смахивало на какую-то романтичную сказку, которой в этом мире, по моему опыту, места просто нет. Нельзя любить уродство, невозможно, иррационально и неправильно. Оно должно вызывать омерзение и ужас. Отторжение и желание бежать, если, конечно, не преподносится как в цирке — со сцены и в безопасной версии публичной демонстрации. — Он усмехнулся. — Но в твоей голове изначально выстрелила мысль: «плевать что под маской, я готова ко всему…». Это подкупало. Дало какой-то первый толчок к тому, что происходило дальше. Покорность, доверие, согласие с правилами и ограничениями, обоюдные желания. Мне впервые не хотелось лгать, набрасывая иллюзию из прошлого на лицо, чтобы не вызвать в тебе отвращение. Я каждый раз от чего-то волновался, что всё вот-вот завершится, всё закончится из-за развязавшейся ленты на «черной коломбине», что тебе надоест касаться только через перчатки… я ждал бунта. — Он неожиданно громко рассмеялся. — Правда бунт получил куда позже, уже здесь, в лавке. Когда ты сюда влетела обиженным ураганом, с праведным гневом… но всё равно вполне резонно злясь на то, что я не объявился сразу…       Я почувствовала, что от прилива крови к лицу голова вот-вот лопнет. Еще и от воспоминаний всё стянуло внизу живота. Тогда это было до такой степени безумно прекрасно… Всего за неделю я едва не сошла с ума, думая, что потеряла его. И да, злилась… злилась до ужаса. Думала, что должен был бросить всё и прийти сразу. Позже поняла, что он был прав, уладив прежде все формальности. Иначе его возвращение было бы, как минимум, странным. Но всё равно, памятуя новогодний вечер восемьдесят шестого, я испытывала счастье. Пожалуй, такое же счастье я испытала только, когда осознала себя его женой.       — Тебя невозможно не любить, Сара. Ты вынуждаешь это делать, если полюбишь сама. И твоя любовь лечит. По крайней мере меня. — Тихо проговорил Грэйсон. — От тебя нет желания прятаться… И прости мне возможные слабости, если я впредь попытаюсь избегать твоей ласки. Всё что произошло прежде — оставило следы, которые я стараюсь уничтожить в себе. Но и на это нужно время. Сейчас всё болезненно похоже на моё прошлое. Любимое дело, любимая женщина. Снова какой-то эфемерный статус... для собственного спокойствия. С той лишь разницей, что этот век не вынуждает нас оттягивать ради желаемого время, ради каких-то бездумных условностей. Мы вольны делать выбор сами, не сотрясая воздух бесполезными переговорами и выискиванием выгоды. Можно просто быть счастливым, если ты готов и хочешь этого. Если с тобой согласны просто быть. И я до сих пор уговариваю себя, что ты этого хочешь сама, а не под давлением каких-то обстоятельств.       Я помотала головой.       — Иногда мне совершенно не понятны твои доводы. Какие обстоятельства? О чем речь идет? Я добровольно приходила в цирк с первого дня… Ну, ладно, на первое представление меня притащили мама с Кэнди, — я чуть улыбнулась, — но дальше… Дальше я уже сама хотела большего. Чувствовать, видеть, слышать, знать… И это было… прекрасно, без преувеличения. Жаль, что ты меня с ней всё же сравниваешь. Хотя, помнится, обещал не делать этого. Но, как ты выражаешься: «я это приму».       Я поднялась из-за стола, собираясь уйти в спальню. Слишком противоречивые мысли крутились в голове. Слишком… слишком паршивый день, незадавшийся с самого утра. И мне не хотелось добавлять Грэйсону еще и своей горечи. Но успокоиться было жизненно необходимо.       — Стой.       Тихо, но властно. В воздухе потекла ярость. Не такая, какой она была привычна. Лёгкая, почти неощутимая щекотка каждого нерва, каждой частички тела. Я сглотнула, опустив голову. Стало несколько неуютно. Успокоение уже казалось плохой идеей. Но если всё сказано… Ярость сжимала горло, потихоньку, медленно, памятуя один из наших разговоров, он сдерживался. Но всё равно и этого хватало. Сердце кувыркнулось в груди, и я прикрыла глаза. Голова опустилась. «А какого, собственно, черта?!» — влез в мои эмоциональные качели внутренний голос.       Я усмехнулась и выдала свой поток злости. «Способностей» у меня не было. Но заставить его прочувствовать свои эмоции… «громкие» эмоции я могла. Мой гнев всколыхнулся со дна, затапливая сознание. Он никогда не был обращен против Грэйсона. Да, кроме единственного раза, когда я впервые пришла в лавку после его подарка.       Воздух почти искрился. Внутри начал стягиваться безумно тугой узел. Кровь бешенными толчками приливала к конечностям, к паху, к лицу. Кажется, я готова была взорваться. Он знал, прекрасно знал, что противопоставить мне нечего его силе, но принял правила игры, мягко пытаясь продавить волю, но получая… Блок.       — Смотри на меня… — раздалось над головой.       Я сильнее зажмурилась. Протест. Игра в гляделки. Только пока наоборот.       Теплые пальцы скользят по горлу, поглаживают. Но если сомкнутся… Нет он не причинит мне боли. В сознании всё еще бьется мысль: «смотри на меня». Сжимаю пальцы в кулаки. Лунки от ногтей на внутренней стороне ладоней отрезвляют. Мысль выскальзывает из сознания, заставляя меня улыбнуться. Над головой усмешка. Лоб обжигает горячее дыхание.       Пальцы чуть сжимаются на горле, вынуждая поднять голову. Я распахиваю глаза. Не потому, что приказали. А потому что хочу видеть темноту в его взгляде.       В его глазах бесконечная гроза и сполохи молний черного неба. Воздух искрится вокруг еще больше. Два сознания — сила и отброшенная в сторону слабость. Я втягиваю носом запах его тела, обжигающий лёгкие. Головокружение тоже в сторону. Игра двух огней должна быть сегодня выиграна мной.       Усмешка с явным желанием приближается к губам. Плотно сжатым. «Заставь меня захотеть этого поцелуя…» — хитро усмехается внутренний голос. Я отступаю на шаг, упираясь бёдрами в стол. Провокационно. Что-то мне это напоминает. Возвращаю усмешку. Струны внизу напряжены, но не сильно. Еще рано. Еще не было активных действий… Но так хочется…       По бедру, поднимая юбку серого ситцевого сарафана скользят теплые пальцы, очерчивают контур бедра. Он становится ближе, буквально вжимая меня в стол. В живот упирается желание Грэйсона, и я снова улыбаюсь. Не мне одной хочется закончить эту вспышку ярости тем, что заставит нас стереть горечь воспоминаний белым туманом обоюдного наслаждения.       Провожу пальцами по его паху, всё еще скрытому тканью брюк. В голове проносятся мысли одна другой грязнее. Сказала бы, что стыдно, но совру. С ним — все мысли материальны и требуют реализовать их немедленно. Одно движение руки и лёгкий треск. Мне хочется рассмеяться. Опять предстоит оптовая покупка белья… Тянусь к ремню, но ладонь перехвачена, придавлена к краю стола. Он расстегивает пуговицы брюк, усаживая меня на самый край. Предельно близко, чтобы ощутить скользнувшую по плоти твердую головку. Дразнит, не входит.       Мой гнев поднимается по внутренней шкале еще на пару делений и стянутый внизу узел начинает пульсировать. Бёдра развожу чуть шире, позволяя ему встать еще ближе. Он закрывает глаза, вдыхая запах нашего желания. Я почти вижу, как в уме проносится всё, что ему пришлось пережить. Всё еще сдерживается. Потому, что боится причинить мне боль. Что ж… Одним рывком разрываю рубашку на нем, приникая к шее губами. "Один-один". Язык скользит по краю шрамов на ключице. Знакомая разница двух текстур.       Еще пара делений, и стон мешается с тихим рыком от моих зубов, чуть прикусивших его шею. Теплые ладони обхватывают мои бёдра. Одним резким толчком он полностью оказывается внутри, заставляя меня вскрикнуть. Снова пересечение двух взглядов. Почти болезненное. Почти некомфортное. Он движется медленно, но до упора, словно пробуя какой-то новый предел.       Чуть подаюсь вперед к приоткрытым губам, обжигая их дыханием, но... никакого поцелуя - дразню, пока позволяет. Лишь усмешку с привкусом обиды. Лёгкую, невесомую. Снова пальцы на горле. Сжимаются, удерживая голову в одном положении. Губы разрывает от напористого поцелуя. Он проникает языком глубоко и ритмично, так же, как в моё тело. Голова снова предательски кружится, и я чувствую, что поцелуй заполняется стонами. Одно движение его руки и пуговицы сарафана усеивают пол, освобождая грудь, мгновенно стиснутую его пальцами.       — Опасно… — выдыхает он мне в губы с усмешкой.       — Но тебе нравится… — я отвечаю с улыбкой, закусывая его нижнюю губу, — не так ли?..       — Невероятно нравится, любимая…       Каждое его движение, заставляет меня вскрикивать. Руки крепко стискивают талию, не позволяя двигаться, удерживают в одном положении. И от каждого скольжения груди по шрамам я дышу восторгом в его шею. Пальцы зарываются в его волосы, чуть оттягивая их назад, и я отставляю пунцовую отметину на его шее, которую зализываю секундой позже, как волчица рану. И он восторженно выдыхает. Это наша новая игра. Семейная слабость… Бессчетное количество невидимых меток. Доказательство единения.       — Сильнее… — Выдыхаю я шею Грэйсона.       — Тебе будет больно… — он обжигает дыханием мой висок.       Я улыбаюсь, глядя в серые бездны, полыхающие разрядами молний:       — Зависит только от тебя…       Мягкий толчок в плечи заставляет меня повалиться на стол, хватаясь пальцами за край, потому что он одним движением закидывает мои ноги на свои плечи. Темп увеличивается в разы, заполняя столовую и кухню рваными вздохами, стонами, криками и непередаваемо громким звуком слияния тел. Крупные ладони сжимают мои бёдра почти до синяков, но входящий в тело орган… на пределе скорости, на пределе реальности уже выносит из головы все мысли о предстоящих синяках.       Шлепок по ягодице заставляет меня вскрикнуть и с гневом посмотреть в усмехающиеся серые глаза. Снова шлепок.       — Ч-черт! Это было бы унизительно, не будь так приятно!.. — Выдыхаю я.       Третий раз заставляет меня получить разрядку, спазмом стягивающую каждый нерв к низу живота. Он вбивается снова, покидая моё тело почти до конца и заполняя до предела одним уверенным движением. И снова разрядка, от которой я выкрикиваю его имя.       Ярость в комнате взлетает до предела, заставляя меня судорожно изогнуться от финального порывистого толчка соединения. Он пульсирует, разливаясь внутри. Снова полустон-полурык. Его сотрясает кульминация, вынуждая отпустить мои ноги и ухватиться за край стола в попытке отдышаться.       — Вот такой выход из злости стоит практиковать как можно чаще, — улыбаюсь я, отводя волосы с его лица, — это незабываемо…       Он с улыбкой тронул мои губы поцелуем:       — Но всё же стоит быть осторожнее. Я могу не сдержаться в другой раз…       Я вскинула брови, едва найдя в себе силы на усмешку.       — А зачем сдерживаться?..