"Уроки Мастера"

      

«16 января 1993 года»

      

      Я торопливо поправила шарф на носу. Город опять задыхался от заводской вони. Хорошо хоть зима. Но всё равно приятного мало. Дышать всё также нечем. Я торопливо бежала от парковки к супермаркету. Было невероятно холодно. Кажется, за один день природа решила выдать весь мороз за зиму, на который была способна. Мне даже пришлось прогревать в доме аккумулятор пикапа. Можно было, конечно, пройтись и пешком, но по такому морозу, да еще с покупками… К черту.       У супермаркета сидела на лавке девочка. Лет десять, не больше. Я скользнула по ней взглядом, на автомате отмечая довольно тонкую куртку. Может, ждет родителей? Если не долго, то ладно. Не успеет замерзнуть. Надеюсь.       В супермаркете очереди больше не из-за покупок, а потому, что никто не хочет торчать на морозе. И я, ругаясь сквозь зубы, толкаю тележку, набирая продукты. Если морозы продолжатся, то лучше сегодня набрать с запасом, чтобы не выходить несколько дней из дома на такой холод.       Немного поковырявшись в продуктовом, я со вздохом пошла в отдел одежды. Семейная жизнь не переставала веселить. Забросив в тележку упаковку нижнего белья из четырех пар, я внутренне вздохнула: «похоже, действительно проще ходить без него, чем покупать новые трусы при каждом посещении магазина…». Было немного стыдно. Скоро продавцы будут смеяться, глядя в моё пунцовое лицо.       Проскочив кассу, я разобрала объемные пакеты и с чувством выполненного долга двинулась обратно на парковку. Девочка продолжала сидеть на лавке. Я отметила, что руки она уже спрятала в подмышки и губы были синими. «Да где эти кретины-родители?!» — раздраженно пробубнил внутренний голос. Забросив покупки в багажник и поправив тент, я всё же вернулась к ребенку.       — Эй, милая… Привет.       Девочка ощутимо лязгала зубами.       — З-здравствуйте.       — Где твои родители? В супермаркете задерживаются?.. — я заметила, что ребенок в кроссовках.       В голове прострелила страшная мыслишка, которую я прогнала прочь. Что-то было не так. На бездомыша она мало походила. Опрятная, чистая. Да, одежда перелатанная, не совсем аккуратно, видимо самостоятельно, но чистая.       В ответ на мой вопрос она замотала головой.       Я присела на корточки, заглядывая в карие глаза. Паника и ужас. И стыд до кучи. Что-то мне это не нравится.       — Так, давай-ка поднимайся. Поехали со мной. Иначе простудишься, если еще не простыла. Я живу в магазине масок. Знаешь такой? — Я постаралась ободряюще улыбнуться ей.       Она неуверенно посмотрела на меня, но всё же кивнула и поднялась с лавки, скрючившись под порывом ледяного ветра.       В автомобиле я запустила печку на максимум, направив все сопла обогрева на девочку. Та поднесла пальцы к теплому воздуху и мгновенно начала шмыгать носом. Оттаявший конденсат. У неё слезились глаза от того, что иней на ресницах тоже стремительно растаял.       — Папа говорит, что хозяин магазина масок странный. — Тихо проговорила девочка. — А кто вы?..       Я усмехнулась — «Странный – еще не самое плохое определение»:       — Скорее, я бы сказала, что он необычный. Но очень хороший, поверь. А я — его жена.       Девочка ощутимо смутилась и умолкла.       Пикап неторопливо полз по обледенелой дороге. Сама бы я уже долетела до дома, но с «ценным грузом» на борту лихачить не хотелось. Не мудрствуя лукаво, я поскорее загнала автомобиль в гараж и торопливо задернула дверь, устанавливая блокировку на подъемный механизм.       — Идем. — Я подхватила пакеты и толкнула дверь в дом, ведущую из гаража сразу в жилую часть. — Грэйсон, у нас гости…       Девочка несмело шмыгнула носом и шагнула в гостиную. Карие глаза с любопытством оглядывали комнату. Она неловко переступала с ноги на ногу, не решаясь сделать и шага.       В мастерской раздалось шуршание. Мой Мастер торопливо надевал маску. Когда он вышел к нашей гостье, девочка чуть вздрогнула, отступила, упираясь спиной в дверь.       — Спокойно, не бойся. — Я улыбнулась, протягивая ей руку. — Меня зовут Сара. А это Грэйсон. Вреда тебе никто здесь не причинит.       В прорезях маски к моему удивлению показалось расплавленное серебро. Надеюсь, он злился не из-за того, что я притащила в дом чужого ребенка. Следующим этапом я отметила сжатые в кулаки дрогнувшие руки. Нет, этот гнев точно не в мой адрес. «Что за чертовщина?!» — паникуя, бурчал внутренний голос.       — Пойдем. — Я взяла девочку за плечо, уводя в столовую. — Сними куртку и обувь. Я принесу шерстяные носки. Они тебе будут великоваты, но ноги быстрее согреются.       Сходив в спальню, я нашла искомое и прихватила плед до кучи. Девочка стояла у радиатора, пытаясь согреть руки. Усадив её за стол, я накинула на хрупкие сутулые плечики плед и протянула носки.       — Ты голодна?       — Немного… — Честно ответила она.       А по глазам понятно, что ничерта не «немного». Я торопливо разогрела суп и налила в пиалу ароматное варево. Пара горячих тостов с сыром, чашка чая… Бедный ребенок изголодавшимся волчонком накинулся на угощение, сметая всё до капли. Тосты и чай, кажется, привели её в восторг.       — Как тебя зовут? — Я улыбнулась, отпивая кофе из сервизной чашки.       Девочка мощным глотком отправила в полет по пищеводу кусок тоста, чтобы не отвечать с набитым ртом:       — Эмили. — Она робко улыбнулась. — Спасибо… Вы меня… спасли.       Я ободряюще вздернула уголки губ.       — И всё же, где твои родители?..       Девочка умолкла, неуютно ёрзая. Кажется, она подбирала слова.       — Я поссорилась с папой. А мама ушла из дома. Очень давно. Мы проездом в Сентфоре… Не собирались задерживаться, но пока морозы стоят, трейлерам опасно ездить. — Она уткнулась носом в чашку, скрывая эмоции. — Простите. Я скоро пойду домой… Не хотела вас… стеснять.       Я вскинула брови:       — Тарелка супа и чай с бутербродами — это не то «стеснение», которое могло бы нас напрячь хоть как-то.       Грэйсон продефилировал в гостиную, усаживаясь на диван с книгой и внимательно слушая наш разговор. Ярость я уже чувствовала на языке. Кажется, он «читал» не книгу, а девочку. Малышка нервно покосилась на него и сглотнула. Неужели, тоже чувствует? Это не только у меня восприимчивость к его силам?       Ребенок робко скосил на меня глаза:       — А можно… можно посмотреть на магазин? Папа запрещает приходить… А мне очень интересно. — Она покраснела.       Я улыбнулась, поворачиваясь к мужу.       — Мой Мастер, можно показать юной леди твою вотчину?..       Грэйсон выпал из тревожного оцепенения. Кажется, под маской он улыбнулся:       — Разумеется, милая.       — Идем. — я протянула девчушке руку, за которую та живо ухватилась.       Впервые с момента встречи у неё появился румянец на щеках, засияли глаза и появилось подобие живой улыбки. «Это ж как с отцом надо поссориться, чтобы в таком легком обмундировании на мороз выскочить?!» — продолжал бубнить внутренний голос. В мастерской девчушка с горящими глазами рассматривала заготовки и инструменты. Над готовым изделием она зависла, разглядывая мелкую вязь узоров.       А когда уж мы вышли в торговый зал, и я включила свет… Ребенок восторженно пискнул и попытался рвануться к витрине, но остановился.       — Можно?..       Я с улыбкой кивнула.       Сегодня в магазине был выходной. По такому морозу клиенты могли зайти разве что погреться, так что и открываться смысла не имело. Потому, приватная экскурсия для малышки оказалась как нельзя кстати. Она с восторгом оглядела маски. Каждую в отдельности, словно музейные экспонаты, сжимая руки в кулачки, не решаясь притронуться.       Я коротко рассказала о видах изделий, их происхождении, некоторых маловажных секретах изготовления, узорах и росписи. С разрешения девочка несмело примерила золотистую коломбину, снятую со стенда, и долго рассматривала себя в зеркале. Кажется, она попала в сказку. Вернув мне маску, она подошла к стенду с посудой, разглядывая разнообразные плошки, горшочки, чашки, кружки и всё, что было изготовлено моими руками. И снова восторг. Я даже немного начала гордиться своим трудом.       Сняв с полки средних размеров кружку с блюдцем, я упаковала их в коробку, переложив стружкой, чтобы ничего не разбилось:       — Возьмешь с собой… Как подарок.       Глаза девчушки засияли еще сильнее. Внезапно она перевела взгляд на часы и тихо охнула.       — Надо идти. Иначе папа будет очень зол… — она прижала к себе коробку с подарком.       — Ты согрелась хоть? — я провела ладонью по встрепанным каштановым волосам.       Она тревожно закивала.       — Хорошо, идем за твоей одеждой. Коробку оставь пока тут, чтобы не таскать с собой. Всё равно выходить отсюда, а не из гаража.       Она кивнула, и мы вернулись в столовую. Ярость Грэйсона всё так же затапливала помещение. Он молча невидяще перелистывал страницы, имитируя чтение. Руки, удерживающие книгу, мелко подрагивали периодически. Как я отметила, чем ближе к нему была девочка, тем сильнее он вскипал.       Она натянула куртку и кроссовки, повернулась к Мастеру и робко улыбнулась:       — Спасибо вам…       — Не за что. Заходи еще, если будет желание. — Спокойно отозвался он.       — И вам… — она благодарно посмотрела на меня.       — Пойдем. Не будем злить твоего папу.       Я почти услышала гневный вздох под маской. «Что тут происходит-то, черт побери?!» — пронеслось в голове. Мы прошли через мастерскую и магазин. Девчушка взяла коробку с кружкой и терпеливо ждала, пока я отключу сигнализацию и отопру дверь. Когда с улицы пахнуло морозом, она порывисто обняла меня и выскочила из лавки.       Провернув все замки, я вернулась в дом.       — Что происходит?.. Тебя так разозлило, что я привела в дом ребенка?       В руках Грэйсона лопнула обложка книги. Как перезревший арбуз. Страницы разлетелись по полу. Скачок ярости заставил меня упереться плечом в стену. Он стянул маску, отшвырнув её на диван и потёр руками лицо.       — Её отец… Он насилует её и ещё двух сестер. Уже давно. Жена сбежала… Но судя по обрывкам воспоминаний… Эмили?.. возможно и не сбежала вовсе.       Я сглотнула и рванулась назад к магазину. Двери отпирались медленно. Руки дрожали до безумия. «Твою же мать!!! Как я её отпустила?! Надо было всё узнать, а уже потом позволить ей уйти! А я кроме имени ничерта и не знаю! Да и имя может быть выдуманным! Черт!!!» — орала я про себя.       Когда замки поддались, я выскочила на улицу, судорожно оглядываясь по сторонам. Пробежала, оскальзываясь, в обе стороны. Девочка уже ушла. Был бы снег — я бы хотя бы по следам могла частично сторону определить! А так лишь замерзшая грязь.       Я злилась на себя… Нет, не так — я себя ненавидела. За то, что не выяснила всего и позволила ей уйти. Еще и мой подарок… Её теперь могут… Отчаянно хотелось найти девчонку, отвести к Никсону, сдать папашу с потрохами, а еще лучше прикончить самостоятельно…       «Они проездом в городе… Если сейчас пойти к шерифу… Найдут ли?..» — пронеслось в моей голове, — «и как я объясню, что узнала о творящемся в жизни детей кошмаре?». Вернувшись в лавку, я устало прислонилась спиной к запертой двери. Мысли судорожно метались в голове. Я не находила выхода. Нужно было как-то решить эту проблему. И как можно быстрее. Девочке наверняка влетит от монстра. И влетит не только ремнем.       Я опустилась на корточки, сжимая виски пальцами. Слёзы потекли из глаз беззвучно.       Грэйсон тихо вошел в торговый зал. Пискнула подключенная сигнализация. Теплые руки подняли меня с пола, прижимая к широкой груди, поглаживая, пытались успокоить, унять дрожь в теле. Его ярость всё еще удушливо заполняла дом.       — Что мы можем сделать? Просто так посидеть и подождать? Пока он… — я всхлипнула. — Если я пойду к шерифу, пока они получат ордер на осмотр девочек и арест их отца… я даже думать боюсь — что будет. Самое безобидное — уедут из города и всё продолжится. Но может быть и хуже! Гораздо…       Мир, кажется, замер. Мне было страшно от собственного бессилия. Это же дети черт побери! Что за животное их породило, чтобы… чтобы теперь… Грэйсон терпеливо поглаживал мои плечи. Ярость колыхалась в воздухе, словно потоки горячего ветра. У меня непрерывно бежали мурашки, кружилась голова и становилось дурно от картинок, которые рисовало воображение.       — Есть мысль, но, вероятно, она придется тебе по душе. Хотя сможет обезопасить не только дочерей этого монстра, — прошептал он мне в макушку, — и вопрос лишь в том, позволишь ли ты мне совершить этот поступок…       Я подняла на него глаза, продолжая всхлипывать:       — Что ты имеешь в виду?       Он отступил на шаг, позволяя мне сделать выбор без давления:       — Я могу надеть на него маску. Он просто… пропадёт. Пробудится с цирком через три года… Одним из чудиков. — Он задумчиво следил за моей реакцией. — Так же, это несколько… подпитает мои собственные резервы. И позволит поднять весь цирк сразу. Не забывай — чем их больше, тем я сильнее. Прошлое пробуждение не дало мне… подпитки. И я не жалею об этом. Я обрел куда больше. Но сейчас всё же придется… кого-то забрать. Иначе следующее десятилетие нам придется провести порознь.       Я вздрогнула. Мысли о цирке мной отбрасывались едва ли не каждый день. Противоречивое чувство. Но выбора действительно нет. Я не хочу терять его. Не хочу, чтобы страдали дети. Не хочу… чтобы этот кошмар продолжался в чьей-то жизни. Умом я понимала, что всех не спасти, но если был хоть малейший шанс решить известную проблему… я обязана была его использовать, не взирая на собственное состояние. Так или иначе. Плевать на мораль. Плевать на всё. Перед глазами встало улыбающееся лицо сестры, и я вздрогнула, чувствуя прилив ужаса и злости.       — Сделаем это. Сегодня же…              Впервые в жизни я радовалась, что в Сентфоре хронические проблемы с уличным освещением в ночное время. Мы шли неслышными тенями в сторону трейлерной стоянки. Я точно знала, что в городе такая только одна. За парковку домов на колёсах вне этой территории могли оштрафовать на круглую сумму. Это утешало, значит — искать долго не придется. По крайней мере расположение трейлера. А вот в каком из них живут девочки и насильник, я не представляла даже примерно.       Я истерически хихикнула. Вспомнились попадания в участок в подростковом возрасте. Отчим будет удивлен. Крайне. Особенно, когда нас с Грэйсоном привезут за подглядывания в чужие окна. Большой вопрос еще — охраняется ли стоянка. Или придется всё же вторгаться совершенно незаконно на территорию трейлерного парка.       — Не волнуйся об этом. — Тихо проговорил Грэйсон. — Мысли девочки я распознаю и услышу при приближении к нужному трейлеру. Охрана тоже не представляет угрозы. Всё получится…       Я кивнула, продолжая шагать. Сердце стучало в горле. Я уже видела — как именно его силы работают. Только видела я их в попытке сохранить его жизнь. Вопросом оставалось лишь то, как теперь будет надета маска. Я даже примерно не представляла, как это выглядит… Как будет проходить превращение?.. Мне не хотелось этого видеть, знать или слышать. Но выбор я уже сделала. Ублюдок должен быть наказан.       — Кажется, я делаю то, чего ты опасался в ночь ухода цирка… — тихо проговорила я.       Грэйсон чуть сбился с шага:       — О чем ты?       — Я начинаю губить душу. Свою. Я жажду мести, думаю о том, что явно причинит кому-то страдание без всякого сожаления. Это… не правильно?..       Он остановил меня, приподнимая край маски и целуя мой лоб.       — Не говори глупостей. Это так не работает, моя дорогая. Твоя злость оправдана. Каждое действие имеет своё противодействие, которое так или иначе влечет за собой последствия. Твои реакции на чьи-то выпады это противодействие, едва ли от тебя зависящее. — Он помолчал и добавил: — Для очернения и уничтожения души нужно просто причинять боль, получая от этого… удовольствие.       Я встревоженно выдохнула. Показался трейлерный парк. Теперь лишь найти девочек и… сделать то, за чем мы пришли. Забирать детей мы были не в праве. Не с нашей жизнью. Да и кто нам их отдаст..? Но что-то мне подсказывало, что без этого отца-монстра им всё же будет куда как лучше.       Мимо будки охранника мы прошли без происшествий. Она была пуста и зияла выбитыми окнами. Это несколько упростило жизнь. Зато стоял кассовый аппарат для аренды парковочного места. Интересно — на чью честность был расчет? Впрочем, возможно, проверяющий просто приходил в определенное время?..       Меня начало мелко потряхивать на территории стоянки. Откуда-то доносился запах барбекю. Где-то была уличная вечеринка — музыка, смех, звуки стукающихся боками стеклянных бутылок. Я оглядывала убогие облезлые дома на колёсах. У большинства из них наверняка кроме спального места не было ничего внутри. «Как люди умудряются жить в таких условиях?..» — пронеслось в моей голове.       Огибая освещенные участки дорожек вокруг трейлеров, мы обходили парк. Грэйсон сосредоточенно вслушивался в мысли. Не в звуки, а именно в мысли. Но… звуки опередили. Я рванулась к одному из трейлеров, услышав детский вскрик. Ближе подходить было страшно… но… Из приоткрытой форточки доносились мужские стоны, детский плач и звуки… звуки, которые не спутать ни с чем. Я зажала рот руками, стараясь не всхлипывать слишком громко и желая лишь одного — оглохнуть на месте. Просто оглохнуть. Не слышать этого никогда…       — …Я запрещал тебе шляться по улице... запрещал ходить в эту дерьмовую лавку!..       — …Не надо!..       — …Расслабься, пока я не сделал еще больнее!.. Вот так… умница…       — …Мне больно!..       Звук удара.       — …В другой раз подумаешь несколько раз, прежде чем подставлять папочку…       Снова плач и эти… звуки… ударяющихся тел. От которых у меня подкатывал ком дурноты к горлу. Руки непроизвольно сжимались в кулаки и мне невероятно хотелось вломиться в трейлер сию же секунду, но… нельзя. Девочки могли… «Пострадать?!» — орал внутренний голос — «Куда еще больше, Сара?! Куда?!». Я зажала уши руками, опускаясь на колени, молясь, чтобы это как можно скорее закончилось.       Протяжный стон, снова крик Эмили… и всё затихло.       — …Думай почаще своей тупой головёнкой, малышка… Иначе мамочка тебя встретит очень скоро… — произнес мужчина, — я курить. Иди в душ и умойся, тварь, своими соплями всю постель заделала…       Послышались шаги, Грэйсон вышел вперед, и я поднялась на ноги, глядя через плечо мужа на дверь трейлера. Из него показался мужчина в спортивках и с голым торсом. Небритый и пахнущий гнилым тряпьем. От его дочери так не несло. И перегар… снова перегар. Отвратный запах какого-то непонятного дешевого пойла. Я снова неосознанно вспомнила дыхание Дерека в лесу и злость захлестнула до краёв.       Мужчина сжал зубами сигарету и чиркнул зажигалкой, захлопывая дверь за собой. Его глаза лениво мазнули по Мастеру, но мгновенно вернулись назад:       — Ты еще кто?..       Ярость подняла на моём теле каждый волосок, вынуждая пошатнуться и ухватиться за плечо мужа. Воздух снова едва ли не искрился. Я судорожно стиснула одну руку в кармане, вонзая ногти в ладонь, чтобы как-то оттолкнуть чувство страха и подняла свой гнев.       — Следуй за мной.       Голос тихий, тон приказной. Грэйсон в упор смотрит на ублюдка сквозь прорези маски. Под моими пальцами напрягаются мышцы, словно он уже сжимает горло насильника. Мужчина делает несколько шагов вперед, стоя перед Мастером со стеклянным взглядом. Послушная марионетка. Безвольная, бесполезная, изуродовавшая жизни своих детей. Марионетка, которая вот-вот получит своё наказание.       И во мне от этой мысли нет и миллиардной доли жалости. Он стоит полуголый. В штанах и ботинках. На морозе. А мне… мне плевать. Он покорно следует за нами в лес, даже не оскальзываясь на тропинках. Молча и послушно. Я держусь за руку Грэйсона, чувствуя напряженные пальцы, подрагивающую теплую ладонь.       — Это… здесь?.. — Я смотрю на высокое узловатое дерево с причудливо изогнутыми корнями.       — Да. — коротко отвечает Мастер.       Я была здесь прежде. В этом месте на нас с Вишней и Бурым напали олени. Дерево пугает и завораживает одновременно. Прежде всего воспоминаниями, а уже потом тем, что я знаю — здесь, в корнях, спит цирк. И лежит картина, которая позволила Грэйсону остаться со мной рядом. Всё ещё волнами по телу проходит ярость, и я почти не ощущаю мороза.       На сложенные ветки летит несколько капель какой-то жидкости из баночки, которую Мастер извлек из кармана своей куртки. Падает спичка и костер вспыхивает так, словно его разжигали уже несколько десятков минут, раздувая пламя. Я только успеваю отшатнуться. Отец девочек безучастно смотрит на пламя, продолжая стоять столбом.       — На колени. — Короткий приказ в тишине.       Ублюдок покорно опускается, подняв лицо к небу. Его сознание одурманено, окутано чарами куда более древними, чем сам мир. И внутри меня трепещет страх. Вокруг Грэйсона клубится какой-то кокон ярости и силы. И маска на лице… перестаёт быть бездушной.       — Сара, отвернись. Тебе не следует это видеть. Пожалуйста. — Куда мягче и спокойнее просит меня муж, вырывая из наблюдения в реальность.       — Нет. Я… я должна знать.       — Пожалуйста. — Чуть тише повторяет он.       Я покачала головой:       — Действуй. Я с тобой до конца. — Но внутри всё предательски колотится и сжимается.       Я храбрюсь, но маска… словно треснувшая на три части и из неё веет холодом куда большим, чем уличный мороз. Угли глаз испепеляют меня. Не его глаз. Он отворачивается, скрывая лицо. Ему, как и мне, неуютно — этой части его существа я не знала. Не представляла, что такое возможно. После фавна, впрочем… Я не отвожу взгляда. Я не боюсь.       Пленник покорно смотрит на звёзды. Его тело покрыто инеем и на синих губах играет какая-то усмешка. Под кожей на лбу бьется венка. Он покорен, но осознаёт всё, что происходит с ним. И его страх… он витает вокруг, мешаясь с яростью. Катается острым леденцом на языке. Словно карамель из мяты и перца — оба вкуса сливаются, разрезая язык и добавляя соленую медь предвкушения.       Грэйсон извлекает из другого кармана маску, снова окунает пальцы в баночку, проводя по изнанке «личины» несколько полос. Очерчивая контуры, смазывая её, словно форму для заготовки…       — Подержи.       Я послушно подхватываю маску обеими руками, продолжая стоять позади. Палец пленника проколот иглой и несколько капель крови летят в костер. Я отшатываюсь от мгновенно почерневшего огня. Медленно… крайне медленно языки возвращаются к исходному цвету.       — Чернее ночи. Чернее мазута твоя душа… — Произносит Мастер, глядя на насильника. — Порок внутренний, который страшнее любого физического. Ломающий и уродующий и тебя и всех вокруг. Он достоин кары?..       — Да… — едва слышно произносит отец Эмили.       «Не отец. Монстр, живущий среди людей. Монстр, который не заслуживает носить звание человека…» — шепчет мой внутренний голос. Грэйсон протягивает руку, и я вкладываю в неё маску. Внутри замирает каждая частичка. Кажется, даже кровь в венах застыла. Скачок ярости — и я падаю на колени, завороженно глядя, как маска соприкасается с лицом насильника. Щелчок застежки вырывает меня из очередного оцепенения и следом тишину разрезает крик.       И я не могу отвести глаза. Маска сливается с лицом выпавшего из гипноза ублюдка. Он корчится, выгибается на мёрзлой земле, изворачиваясь и взбивая в воздух промерзшие комья почвы, листву и редкий снег. Маска растворяется в лице полностью меняя черты, перетекая, словно вода. Искажая, каждую деталь внешности,.. и волна спускается к телу. Метаморфоза выкручивает силуэт, будто выворачивая его наизнанку. С хрустом меняются кости, перекатываются в изогнутом дугой теле мышцы, разрывающиеся, кажется, от боли. И мне… мне снова его не жаль. «Он заслужил… заслужил… заслужил… заслужил…» — шелестит в голове внутренний голос.       Он затихает, обернувшись спиной. Фигура кажется чем-то странным. И мужское, и женское начало в одном теле. Исчезнувшая одежда открывает взгляду буквально всё. И я вздрагиваю.       — Встань. — Тихо приказывает Грэйсон.       Инстинктивно поднимаемся мы оба. И я, и… насильник?.. Это невозможно понять. Глаза ли обманывают или я просто схожу с ума, видя перед собой смесь. Гермафродита. С женской грудью, узкой талией, широкими бёдрами с уродливыми скрюченными парными гениталиями. Я торопливо отвожу глаза, едва сдерживая тошноту. В голове молотом по наковальне стучит до сих пор: «заслужил… заслужил…заслужил… заслужил…». И мне бы спорить, ведь это… противоестественно?.. Но нет.       — Он заслужил… — я говорю это твердо, но голос дрожит.       Ярость вспыхивает вокруг снова. Сильнее. Она почти осязаемая. Я снова хватаюсь за плечи Грэйсона, уверенная, что это и есть моя единственная опора. Он стоит, убеждая меня в этой мысли. Теплая ладонь накрывает мою, успокаивающе поглаживая пальцы. Я утыкаюсь лбом между его лопаток. На сегодня с меня хватит.       — Спи.       Я не вижу, но знаю, что корни расходятся в мерзлой земле, открывая очередной ковчег для уродливого постояльца. Новый чудик сворачивается в своём ложе в позу эмбриона. Земля и корни сошлись над ним, утягивая в бездну, из которой он выйдет через три года.       Схлынувшая ярость снова почти уронила меня на колени. И только плечи. Знакомые плечи под ладонями держат на ногах. Сжатая внутри пружина напряжения со свистом улетает в пустоту, оставляя солоноватый привкус крови во рту. Стараясь побороть панику, я до крови прокусила губу.       — Я ведь говорил, что тебе не стоит это видеть. — Произносит Грэйсон. — Ты напугана.       — Я… может быть, но немного. — И всё же голос предательски подрагивает. — Мне нужно знать. Я часть этого. Потому что я часть тебя.       Он оборачивается. Маска уже обычная, знакомая до мельчайших деталей. Та же, которую я помнила еще с уроков. Нет больше этого темного провала и алых углей. Я провожу пальцами по материалу, словно желая убедиться, что всё действительно закончилось. Гладкий материал с чуть выпуклым узором. Грэйсон снял маску, серебро глаз изучающе окинуло меня взглядом. Не знаю, что именно он там увидел, но стремительно привлек меня в объятия.       Пальцы скользят по моему затылку, по волосам. Тёплые. А мои — ледяные. И не от страха. Просто мне снова холодно из-за мороза. Ведь ярость больше не пляшет теплом на моей коже.       — Идем домой, любовь моя. Ты продрогла.       Я вяло кивнула, отрываясь от его груди.              В спальне тихо. Согреться удалось с безумным трудом. Я позвонила из автомата в участок, сообщив через носовой платок о пропавшем в трейлерном парке мужчине. Когда мигалки полицейских автомобилей пересекли светофор и направились к стоянке, мы беспрепятственно добрались до дома.       По плечу скользнули тёплые пальцы. Невидимые узоры согревают тело, будто разжигая в нем огоньки от каждого прикосновения. Я пытаюсь снова проникнуть к нему под кожу, чувствуя размеренный стук сердца под щекой. «Мне с ним спокойно, даже несмотря на произошедшее. Несмотря на то, что пришлось собственными глазами увидеть. Я либо сумасшедшая, либо… это действительно навсегда…» — шелестит внутренний голос, — «и наказание было справедливым. Девочкам… будет лучше где угодно, но не с таким отцом. Они должны быть счастливы. Без насилия над собой. Без страданий...».       — Это всегда так больно?.. — Тихо спросила я, потеревшись носом о его грудь.       Грэйсон вздохнул:       — Нет. В его случае, я предпочел показать до какой степени он делал больно своим детям. Подобное искореняется подобным. Метаморфоза тела проходит под контролем моего разума, как правило. Чудик… и так лишается памяти за сон в корнях. Но память об этой боли будет с ним навсегда. Такое наказание получают только «особо отличившиеся».       Я чуть приподняла голову.       — И сколько их в цирке теперь, не считая… этого?       — Все. Прочие, кто не был подвержен этой пытке, слишком быстро сдавались, теряя остатки памяти. Жоззи ведь показывала тебе фотографии в гримерке, верно?       Я вспомнила экскурсию перед ужином и неуютно поёжилась, теснее прижимаясь к его боку.       — Да… — я сглотнула, — это было страшно. Но справедливо. Я привыкну. Должна привыкнуть. Иначе нельзя… Такие… существа, людьми язык не поворачивается назвать, должны получать наказание сторицей. Выходит… Это как дополнительная закалка для стали?       Он тихо рассмеялся, касаясь губами моего лба.       — Очень точное определение, любовь моя. Пожалуй, что так. Их задача — дополнительный резерв силы, рабочие руки и исполнение указаний. Безоговорочное и слепое подчинение Хозяину, а теперь и Хозяйке. Иначе нельзя. Ты ведь чувствовала с новой подвеской что-то? Какие-то мысли… не знаю, как правильно выразиться…       Вздохнув, я устроилась подбородком на его груди, жмурясь от ласкающих пальцев на спине.       — Я только почувствовала их страх. И то, что мы как «кнут и пряник». На этом всё. Я… боялась уродовать их больше, чем уже… — я внезапно запнулась. Я ведь считала, что они такими были с рождения, или стали вследствие каких-то трагедий, — черт…       Он тронул мои губы поцелуем.       — Они изуродовали себя прежде, чем на любого из них была надета маска. Необходимо иметь не просто гниль, червоточину внутри. Нужно быть рассадником спор. Отравлять, губить, уничтожать всё вокруг себя — тогда маска примет своего носителя. — Он раздраженно вздохнул. — И большая часть этого города, увы, способна стать обитателем шатров.       Я вздрогнула.       — Отвратительно.       — Согласен. — Он чуть болезненно усмехнулся. — Удивительно, что тебе хватило сил досмотреть… преображение до конца. Прежде, разумеется, этого никто не видел. Но, всё же — я удивлен. Зрелище, прямо скажем, не самое привлекательное.       Сморщившись, я провела пальцами по его груди:       — Не более, чем то, что он сотворил с собственными детьми.       — Ты удивительная, моя маленькая Сара. Я никогда не устану это повторять. — Серые глаза сверкнули в темноте улыбкой. — Клад в городе, переполненном пороками.       — Мне стоит знать, за что наказаны артисты цирка?       Снова вздох:       — Не думаю, что эта информация тебе пригодится. Убийства, насилие, грабёж, проституция... Любой порок, любой грех. Ткни пальцем в те, что называют «смертными грехами» и не ошибешься. К любому из них применимы половина или того больше. — Он искривил губы в усмешке. — Но совратитель малолетних в этой клоаке впервые. Думаю, он проклянет момент своего рождения на свет еще до того, как завершится «сезон».       Я задумчиво скользила губами по его боку. Вопрос терзавший меня достаточно давно никак не желал покидать голову, не будучи высказанным. Но я не знала, готова ли услышать на него ответ.       — Его одного хватит на то, чтобы ты провел со мной еще десяток лет?       Грэйсон приподнял голову, заглядывая в мои глаза.       — Нет. Я опасаюсь, что нужно следовать другому алгоритму. На сей раз картина не питается от собранных мною сил. Сон… он как… маяк для всего, что уродует мир. Как кровеносная система, питающая сердце — пожалуй, это лучшее сравнение. Силы стекаются изо всех точек мира, где творится то, что человеческую сущность уродует.       — А уродует едва ли не всё… — тихо проговорила я.       — Именно, любимая. Это одна из частей подпитки. До пробуждения цирка у меня лишь хватит сил, чтобы поднять всех за раз. Дальше… дальше придется постараться. Отобрать достаточное количество гнилья, как не прискорбно это говорить. Тех, кто заслужил свою маску, кого она так же надломит, привяжет к шатрам. Для того, чтобы иметь неограниченный запас на предстоящее десятилетие их надо куда больше, чем один. И лимит нам предстоит выяснить…       — …Через три года… — прошептала я, закончив его мысль.