"Уроки Мастера"

      Пикап вырулил со школьной стоянки громыхая новой порцией чашек на пассажирском сидении. Я с тоской оглядывала пейзаж середины декабря.       — Да где же чертов снег?!       Лужи, грязь, слякоть. Надоело всё до безумия. До рождества меньше двух недель, а тут такое… Погода словно отражала моё настроение. Особенно после вчерашнего. Разбитое состояние после преображения Ирвина Клайда не торопилось меня отпускать. Мозг снова балансировал между желанием наказать и мыслью о том, что мне его… не жаль… Абсолютно.       По школе прокатилась волна возмущения, когда новый шериф пришел с новостями о том, что одну из учениц вчера накачали алкоголем с препаратами для возбуждения и наркотиками. Поползли шепотки. Я неторопливо прохаживалась по школьным коридорам, сливаясь с толпой, слушая разговоры школьниц. И чем дальше, тем более четкая картинка в голове выстраивалась: Валери Браун — пострадавшая, побывала в лапах Ирвина далеко не первой.       Это несколько отпускало натянутые во мне струны ненависти к себе за содеянное. Я всё еще строго упиралась в законы. Даже если они согласились… но под наркотиками и не на такое согласятся. Умом я понимала, что сама десять лет назад была такой же. Почти. Но мне уже было шестнадцать, и никто ничего не подмешивал, не спаивал и не накачивал препаратами для полового возбуждения. Мне это было не нужно. Достаточно одного присутствия Грэйсона, и у меня без всякого алкоголя и препаратов почти отключалась голова. А в этом случае… от пятнадцати и младше.       — К черту. Если уже отпускает, значит действительно заслужил… — вздохнула я, направляя автомобиль к бару Драконов.       Готовить было сегодня лень, и я решила побаловать себя и своего Мастера пиццей. С годами вкус не изменился. Уж не знаю как они отслеживали вкусовые качества... или закупали строгий набор продуктов, привязав повара за ногу… Но пепперони оставалась такой же, как десяток лет назад, когда я впервые попробовала её в компании Бурого. Правда, теперь меню стало разнообразнее. Еще на три вида. И я подсела на «четыре сыра».       Помещение тоже толком не поменялось. Сменились только столики и диваны. Чистота, вкусные запахи, стеллажи с выпивкой, на которую я даже смотреть после первого раза опасалась. Я толкнула дверь, и посетители привычно посмотрели на вход. Распознав «свою», все вернулись к своим делам. Я хмыкнула, устраиваясь за стойкой.       — Привет! Пепперони и четыре сыра на вынос, и безалкогольный коктейль, пожалуйста. — Я улыбнулась знакомому бармену, приземляясь на барный стул у стойки.       Парень хмыкнул:       — А может, рома?..       Я попыталась хмуро улыбнуться.       — Иди к черту… Мне одного раза до конца жизни хватило. Теперь только вино. И я за рулём… опасно.       Он передал заказ поварам и хмыкнул.       — Да-да. Вишня потом дал четкое распоряжение — кроме воды и пиццы тебе ничего не продавать.       Я расхохоталась. Да уж, ягодка в тот раз был невероятно зол. И теперь я его очень хорошо понимала. Особенно после вчерашнего. Полубессознательное тело, придавленное к фургону еще долго будет стоять перед моими глазами. Бурый и Вишня, разумеется, моим состоянием не воспользовались бы, как и не позволили бы воспользоваться кому-то другому. Но сам факт того, как девчонка смотрелась заставлял меня непроизвольно дрожать.       Что было бы, не заметь я шевеление на последнем ряду? На помощь жителей рассчитывать не приходилось. От начала представления до конца все находились в коматозном оцепенении, едва ли не капая слюнями на собственные колени. Мерзкое зрелище. Но то, что удалось выдернуть копа, определенно меня немного успокаивало.       Из размышлений меня вывел смутно знакомый голос.       — Сара?..       Я вскинула глаза в поисках источника вопроса.       На стул рядом со мной сел молодой мужчина. Я вглядывалась в черты минуты три. Он улыбался и не торопил меня, позволяя самой всё перелопатить в своей памяти и сделать выводы.       — Люк?!       Он улыбнулся, демонстрируя мне те же ямочки на щеках, что я помнила со старшей школы. Изменился. Сказала бы, что «постарел», но в двадцать шесть… какая к черту старость?! Жизнь только начинается!       — Хорошо выглядишь. — Сверкнул улыбкой Моринг.       Я неожиданно для себя сгребла его в объятия, вспоминая, что до конца школы после пожара его не видела. Он уехал в приемную семью, поскольку Адель была несовершеннолетней и по закону не могла оставить брата рядом. С ней проблему решил Аарон… Собственно, так они и сошлись.       — Спасибо… — я чуть подрумянилась, — как ты? Какими судьбами в Сентфоре?       Люк пожал плечами, не сводя восхищенного взгляда с моего лица:       — Я в норме. Приехал из Бостона помочь сестре и Хиллу с переездом. Мы там дом на четверых купили. Ну и Аарон часть бизнеса туда переводит. — Люк сделал заказ и отхлебнул из своего стакана скотч, продолжая меня разглядывать. — Ты почти не изменилась. Невозможно не узнать.       Его пальцы чуть коснулись моих волос, как когда-то в юности. Я с трудом подавила желание одернуться. Не люблю, когда меня касается кто-то, кроме Грэйсона. Пусть даже друзья, пусть даже очень старые друзья и даже мой супер-бывший, с которым ничего не связывает.       — А у тебя как дела? — Поинтересовался Моринг.       Я хмыкнула:       — Замужем. Преподаю в школе рисование, работаю с мужем в лавке, торгующей масками.       — Оу… — он торопливо одернул руку, — прости. Не стоило прикасаться так навязчиво. Рад за тебя. Очень рад, что у тебя всё сложилось.       Я внутренне хмыкнула. Сложилось… Ну, да... Сложилось, жаловаться грех. Я заметила ожоги на предплечьях Люка, когда он в очередной раз одернул рукава. Видимо, пожар ему тоже оставил сувениры из детства. Стало немного жаль. Я вспомнила о картине, которая покоилась сейчас где-то в цирке. В голове вспышками проносились воспоминания о ситуации с Адель. Истерика, недосып, бесконечная усталость в глазах рыжей бестии.       Перехватив мой взгляд, Люк грустно улыбнулся:       — Знаешь, я ведь звонил тебе в тот вечер… Когда был пожар… Но ты не взяла трубку.       Я вскинула брови. Это он меня теперь обвинить решил? Нормальные люди спасаются из пожара, а не звонят подружкам… С трудом удержав язык за зубами, я поджала губы:       — Меня не было дома в тот вечер. Соболезную, Люк. Понимаю, что поздно, но мне невероятно жаль ваших родителей. Что произошло той ночью?.. Если ты, конечно, готов поделиться…       Он хмыкнул, видимо считав мои эмоции с лица.       — Никто не мог понять, что происходило тогда дома. Родители не чувствовали ничего. Я в моменты засыпания улавливал… крики, шум, шепотки. Словно кто-то в разных концах дома пытался разговаривать. Ночами наиболее «шумно» было вблизи подвала, где хранилась картина. Спать было невыносимо сложно. — Он снова одернул рукава своего свитера. — Адель было всё хуже. Она постоянно плакала, ходила выжатая как лимон по дому и школе. Я ругался с родителями, умоляя их арендовать склад и отнести полотно туда, чтобы этой дряни дома не было. Но, как ты понимаешь, от нас просто отмахивались.       Я сглотнула, понимая, что он сейчас, возможно, впервые честно и открыто рассказывает всю эту историю. Пусть и своей бывшей… девушке? «Господи, да мы же не целовались даже ни разу!» — буркнул внутренний голос: — «какая, к чертовой матери, бывшая девушка?! Я была робкой, Люк нерешительным! Мы бы так за ручку до конца школы и ходили бы без каких-то подвижек…».       — И?.. — я испытующе взглянула на Моринга.       — Естественно, всё оставалось как прежде. Адель билась в истериках, угрожала вскрыть себе вены. Пару раз уходила отсыпаться в мотель, но отец притаскивал её домой едва ли не за шкирку. В конечном итоге она стала плотно сидеть на успокоительных и антидепрессантах. А это, как ты понимаешь, не слишком благотворно сказывается на психическом состоянии. — Люк вздохнул. — Была очередная бессонная ночь. Кошмары мучали даже меня. Хотя, как и говорил прежде — я был подвержен воздействию куда меньше. Я услышал, как дверь в спальне Адель хлопнула. Сначала подумал о том, что она пошла попить воды. У неё нередко поднимался жар ночами… от картины или нет — не знаю. Но потом с первого этажа потянуло гарью. Я рванулся в подвал. Она стояла на коленях, кидая спички в картину. Ткань, в которую полотно было обернуто, истлевала быстро. Но картине было нипочем. Я попытался вытащить сестру из подвала, и она швырнула горящий коробок в темноту. Вспыхнули какие-то коробки с антиквариатом. Сами бы они так не загорелись. Их будто предварительно бензином облили. Я выпихнул Адель из подвала, побежал к родителям, но дом словно тот же коробок — вспыхнул. Пробраться на второй этаж оказалось невозможным. Адель удалось выбраться через окно. А я оказался заблокирован в доме.       Он вздохнул, отпивая скотч. Воспоминания в голове Люка несколько успокоили меня. Я всё еще опасалась, что пожар могли устроить циркачи, чтобы забрать картину. По указке ли Грэйсона или нет… не имело значения. Теперь всё вставало на свои места. Цирк действительно был непричастен.       — Позвонил тебе… слушая гудки. Понимая, что я просто хотел бы попрощаться. Сказать, что люблю… любил тебя. Но ты не ответила… — он с тоской посмотрел на меня, — из последних сил удалось замотаться в какую-то почти полыхающую тряпку и выбить окно, выбраться на улицу. Потом долгая реабилитация. Ожоги половины тела, которые я до сих пор не могу воспринимать как часть себя…       — Люк, я… — я запнулась, что ему сказать?.. — я тебя понимаю. Очень хорошо понимаю. У моего мужа примерно та же ситуация. Ты, скорее всего, наслышан. От Аарона или Адель. Но он живет. Вполне… полноценно. В твоём случае, хотя бы лицо не затронуто.       Я наблюдала, как из кухни вынесли мои перевязанные коробки с пиццей. Пахло вкусно до безумия. Отдав деньги бармену, я застегнула куртку и перехватила заказ поудобнее.       — Я… мне пора. Рада была повидаться. — Я чуть сжала его плечо. — Передавай ребятам привет.       Не дождавшись реакции, я вышла из бара и направилась к машине. Неуместная встреча. Очень неуместная. В голове всё еще не укладывалось — какое притупленное чувство самосохранения должно быть, чтобы звонить девчонке, с которой у тебя ничего не было, вместо того, чтобы спасаться. Я терпеливо вздохнула. «Чокнутые романтики…» — буркнул внутренний голос, — «и ведь по-хорошему, как и Дереку, я не давала ему никаких обещаний. Не делала авансов. Скорее, ожидала, что он начнет предпринимать хоть какие-то активные действия. И не дождалась… Так к чему это всё ворошить теперь…?».       Коробки легли поверх чашек, и я захлопнула пассажирскую дверь, обходя машину.       — Сара! — Люк выскочил следом.       Я замерла у водительской двери, не оборачиваясь к нему.       Он сделал несколько неуверенных шагов, но внезапно рванул вперед на предельной скорости, развернул меня за плечи и впился в губы поцелуем. Я застыла на мгновение, потом резко отпихнула его, торопливо отирая губы и влепила звонкую пощечину.       — Ты спятил?..       — Прости, я думал… — он ошарашено потирал щеку, — я думал между нами еще что-то живет…       Я терпеливо прикрыла глаза:       — Между нами не жило еще тогда ничего, кроме робости и неуместного стыда. Но какой смысл думать и обсуждать это теперь?.. Люк, я не люблю тебя. И тогда… не уверена, что любила. Прости. — Я торопливо потянула водительскую дверь, собираясь сесть в машину.       — Но… — он снова сделал шаг вперед.       Я предостерегающе подняла руку:       — Я замужем, Моринг. Пять лет как. И не предам его…       Из заведения вышел бармен, недружелюбно поглядывая на Люка и потирая кулаки:       — Сара, у тебя всё в норме?.. Не обижают?       Я замотала головой.       — Нет. Всё в норме. Спасибо, Роб. Счастливо вам. — я полыхнула гневным взглядом в адрес Люка. — Обоим.       Пикап заурчал мотором, отозвавшись на повернутый в замке зажигания ключ. «Каков наглец…» — веселился внутренний голос, — «когда было надо, он неловко мялся с ноги на ногу и что-то блеял под нос…». Я фыркнула и выдвинулась домой, стараясь не возвращаться к этой мысли. Дома Грэйсон, который считает мысли, и я буду опять… наказана. Внизу живота все предательски сжалось, я усмехнулась — наказания бывали исключительно сладкими.       По городу стелился туман. Прежде он пугал меня. Неприятные воспоминания о начале моего пребывания в Сентфоре всколыхнулись невидимой волной внутри. Какой-то иррациональный страх вынудил меня прижаться к обочине и выпустить руль, заглушив движок. До дома оставались считаные кварталы. Но я смотрела на туман. Из похожей дымки соткались шатры. Похожая дымка пахла… горелыми тряпками и плесенью. Я неуверенно посмотрела на рычаг, опускающий окно. «Что, если из этого тумана… опять что-то вылезет?..» — промелькнуло в голове.       Я несмело опустила окно и высунула нос наружу, принюхиваясь.       — Идиотка… — выдохнула я с облегчением. — Обычная сырость непривычно теплой декабрьской погоды. Накрутила себя. Единственный кто может из него вылезти — твой муж. И сомневаюсь, что тебя это огорчит.       Хихикнув, я уцепилась за руль и всё-таки направилась к дому. По лицу блуждала туповатая улыбка. Обычный туман. Простая сырость. Безопасная, противная взвесь мелких частиц воды в теплом воздухе. А внутри всё подрагивало: «а может… может, теперь это и мой предвестник? После вчерашнего-то…».       Поставив автомобиль в гараж, я захлопнула ворота, поставив блокировку и толкнула дверь, ведущую в жилую часть дома. Я покосилась на часы. Пять вечера. Скорее всего Грэйсон уже ушел в цирк. Меня сегодня там не ждут. Да я и сама как-то не рвалась. Нужно было немного перевести дух и уговорить себя принять эту ситуацию, как я всё принимаю уже десять лет без сожалений.       Укрыв коробки с пиццей полотенцами для поддержания температуры, я решила побаловать себя душем. Вода как всегда предельно горячая. Я так и не смогла отойти от той традиции, что приобрела всего за неделю отсутствия Грэйсона. Максимальный кипяток, греющий давно разошедшийся в груди ледяной булыжник, который больше не появлялся. Почти. Единственный раз случился после выстрела Дерека.       Я стояла под упругими струями, чувствуя, как смывается усталость, страхи, часть дурных мыслей. Лишь внутри ворочался червячок сомнения. Но я заставила его умолкнуть силой воли. Вчерашней истерики мне хватило выше крыши. Да и лишний раз показывать слабость не хотелось. Казалось бы — перед кем?.. Я одна дома. А стыдно было даже перед собой.       Когда кожа стала красной, я наконец выбралась из душа, старательно вытираясь полотенцем. Зеркало отражало двадцатишестилетнюю вполне довольную молодую девушку. Покрытую как ягуар небольшими метками. Я не удержалась и хихикнула, отмечая на коже мелкие синячки. Исключительно там, где можно было скрыть одеждой. Грэйсон старался быть максимально деликатным. У нас как-то с самого начала всё это было принято безоговорочно. Только я периодически впадала в легкий ступор. До замужества. А там уже открылся полный доступ ко всем фантазиям.       Время тянулось медленно. Завернувшись в домашний халат, я пошла в мастерскую. Руки чесались что-то сотворить. Читать надоело, рисования хватало в школе. Я с каким-то внутренним трепетом устроилась за рабочим столом Грэйсона. Выудив из коробки сбоку заготовку, я перехватила пальцами наждачную бумагу.       — Вспомним молодость… — я хихикнула и начала ошкуривать будущую маску.       Руки двигались послушно и правильно. Каждое движение отточено до автоматизма. Легкие надавливания, проверка пальцами, зашкуривание стыков, отверстий. Кисть от пыли. Тело непроизвольно сжималось спазмами, вспоминая, что всякий раз, когда были маски, следом был умопомрачительный секс. И сейчас это приобрело едва ли не безусловный рефлекс.       Внутренняя сторона — более мелкая наждачка. Снова спирали. Мягко, нежно, на пределе прикосновения. И по телу прокатывается дрожь, вспоминая горячие пальцы, скользящие под юбкой бело-бордового платья по линии чулка и выше. Я закусила губу, перехватывая пальцами надфиль. Как смычок. Не сдавливая, просто чтобы удержать. Всё как когда-то учил мой Мастер.       Я прикинула ожидаемый узор и начала выводить несимметричные завитки глубиной в пару прохождений инструмента. Угол — девяносто градусов, считаем количество движений. Рисунок должен быть округлым. Сделав насечки, выгибаю запястье и заготовку, проводя нежные спирали, прорезающие податливое папье маше. По спине пробегает мелкая дрожь. Оттачивание пазух шаберами и снова производственная кисть. Я включаю лампу, просматривая на свет равномерность глубины узора. Это наше недавнее приобретение. После полумрака мастерской — так было удобнее. Подсвеченная изнутри заготовка выглядела сказочно.       За спиной раздались легкие аплодисменты, заставляя меня вздрогнуть.       — Браво, моя милая ученица. Даже годы спустя Ваше мастерство подготовки изделия на самом высоком уровне. — Грэйсон тронул мою макушку губами, заглядывая через плечо.       — Благодаря Вашему терпению, мой Мастер. — Я улыбнулась, скользнув носом по его щеке. — Выступление закончилось?       Он кивнул, прикрывая глаза:       — Зверски голоден и устал.       — На столе пицца. Открой вино и приступай. Я сейчас приберусь после своего практикума и присоединюсь.       Грэйсон хмыкнул.       — Переходим на фастфуд?       — Ты дал мне выходной. Я сочла, что и от готовки тоже. Вот и съездила за драконьей выпечкой с тонной сыра.       Муж с тяжким вздохом ушел в дом.       Я усмехнулась. Не то чтобы фастфуд у нас был под запретом, но всё-таки предпочтение отдавалось «здоровой пище». Да и на фигуру мою это всё же имело влияние. После одной пепперони я неделю ходила исключительно пешком. После пепперони и сыра… три недели. И обилие «постельных тренировок». Я хихикнула, протирая стол влажной тряпкой и убирая заготовку на полку шкафа со своими инструментами для изготовления посуды.       Меня всегда забавляло как Грэйсон ест пиццу. Интеллигентно, с ножом и вилкой. Отрезая понемногу. Запивая всё это вином. Правда, результат от тягучего сыра всё равно был одинаковым. Что я — жующая порционные куски руками над тарелкой, что муж со светскими манерами... Мы оба были до бровей перемазаны в соусе.       Вот и сейчас аристократические манеры в высшей степени. Я удовлетворенно плюхнула на свою тарелку кусок пиццы и запустила зубы в начинку, едва ли не урча от удовольствия. Муж улыбался, следя за мной, словно за непоседливым ребенком.       Вино уже успело подышать, и я блаженно сделала глоток:       — Как всё прошло?       Он пожал плечами.       — Стандартно. И без происшествий. А что?..       — Ничего. Просто опасаюсь, что исчезновение Ирвина свяжут с цирком. Это будет не очень хорошо, мягко скажем. Я, конечно, понимаю, что он теперь сам на себя не похож… Но черт его знает. — Я сморщилась.       Грэйсон усмехнулся:       — Зато уже сутки как не работает завод, если ты не обратила внимание.       Я вскинула бровь.       — Почему? Разве предприятие зависит от присутствия руководителя?       Мастер обжог меня чуть хитрой улыбкой.       — Директор завода подписал отказ от должности, заявление о снятии полномочий и стопку признательных показаний. Ближайшее время судебное производство признает завод незаконным и закроет. По крайней мере, мне хотелось бы в это верить.       Я подобрала челюсть со стола. Весьма неожиданно. Впрочем, если бы это не пустили в ход, всё продолжилось бы дальше. Просто с другим хозяином. А теперь… Я вздохнула, всё еще припоминая «Чубакку» на коленях у костра. Стало даже неловко.       — Мистер Моринг всё еще на что-то надеется?.. — Тихо поинтересовался Грэйсон.       Я вздрогнула:       — Ч-что?       Вспышка ярости. Пока лёгкая, но уже приподнявшая волоски у меня на затылке.       — Любовь моя, если уж ты считываешь мысли, так хотя бы делай это полностью. По крайней мере в интересующем тебя вопросе. — Я твердо взглянула в его глаза. — Мистеру Морингу ничего не светило ни тогда, ни сейчас…       Ярость схлынула. Грэйсон виновато вздохнул:       — Прости. Я полагаю, ему было довольно-таки нелегко отказаться от тебя… Тем более, после пожара. — Мастер опустил голову к столу. –Тем лучше оказалось для меня, верно?       Я обошла стол, отставив тарелку, и опустилась перед его стулом на корточки:       — Это была даже не влюбленность. Не привязанность. Подростковая попытка казаться взрослым с его стороны. А с моей… я даже не знаю, как это окрестить. Просто глупый детский флирт, без будущего. Если Люк что-то себе придумал — это только его проблемы. — Я чуть подалась вперед, тронув губы Грэйсона поцелуем. — Моя преданность тебе это истина в последней инстанции. Кто бы и что себе не придумывал.       Он благодарно тронул мой лоб губами:       — Допивай вино и иди в постель. Я помою посуду и присоединюсь.       Я послушно кивнула и поднялась. Бокал на узкой ножке довольно быстро опустел, и я зевнула. День был насыщенным и усталость уже давала о себе знать.              Я резко открыла глаза выныривая из сна. Всё было как обычно на первый взгляд. Темнота, покой. Только на талии лежали напряженные руки.       — Нет…       Оторвав лоб от груди Грэйсона, я посмотрела вверх. Глаза мужа беспокойно метались под веками. Мышцы рук на моих лопатках и талии готовы были порваться от напряжения. От него веяло непередаваемым жаром и дыхание было прерывистым и нервным.       — Нет!..       Он резко сел в постели, почти скинув меня из объятий. Кажется, я слышала, как колотится его сердце в тишине комнаты.       — Грэйсон?.. — Я скользнула пальцами по его вспотевшей спине, садясь рядом на постели. — Кошмар?       Он кивнул, потирая лицо ладонями.       — Давно это не снилось. Очень давно. Пожар. — Он сглотнул. — Единственный сон, что никогда не стирается из памяти. Кажется, рассказ мистера Моринга, который я подглядел в твоих воспоминаниях всколыхнул стоячие воды.       Я обняла его за талию, как когда-то давно, когда маски были сняты. Губы успокаивающе скользнули по шрамам на любимой широкой спине. Не мне было корить его воспоминаниями. Но только я могла успокоить. Сердце под моей щекой успокаивалось, ритм его оседал, возвращаясь к норме.       — Легче?.. — я потерлась щекой о его лопатки.       — Да…       Я откинулась на подушки, протягивая руки:       — Иди ко мне.       Любимая русоволосая голова устроилась на моей груди. Я торопливо и бережно обняла его плечи, перебирая пальцами шелковистые пряди. Теплые руки обернулись вокруг моей талии, словно ища опору и спасательный круг. Еще немного и его дыхание выровнялось.       — Спасибо, милая…