"Уроки Мастера"

      Я наблюдала из-за кулис за выступлением цирка. Сегодня одна. Почему? Потому что мой Мастер увлёкся изделием и с детской непосредственностью заявил: «Хозяйка? Вот и иди отрабатывай». Можно подумать, я стремилась к этому… титулу.       После некоторых разговоров с артистами удалось систематизировать выступления. Цирк всё больше походил на… цирк. Правда, на публике и её поведении это почти не сказывалось. Мне оставалось только вздыхать, выпихивая артистов на сцену в порядке очереди. Сложнее всего было с Эриком и близнецами. Кроме песен и мерзкого катания по сцене они ничего не умели. Хорошо хоть удалось уговорить не петь похабные кабацкие композиции. И на том спасибо.       Словом, своими Хозяйскими навыками я была в основном довольна. По меньшей мере удалось сделать нечто похожее на полноценную постановку. Грэйсон, правда, долго удивлялся — зачем это всё. На что мне оставалось лишь разводить руками и отвечать, что я так хочу. Муж вздыхал и покорно соглашался.       Я отметила, что с этого выступления ушло несколько человек. Брезгливые лица и торопливая попытка покинуть шатры — отрада для моих грешных глаз. Я чуть не захлопала в ладоши. «Не всё потеряно в городе проклятых!» — веселился внутренний голос. И я, пожалуй, впервые была с ним полностью согласна. Внутри теплился огонёк, который даже несмотря на то, что это явно были не коренные жители, и всё равно грел.       Когда представление было закончено, я неторопливо ушла за кулисы, помогая Жоззи с разбором выступления и развешиванием костюмов на вешалки. Разделив обязанности, мы успевали за полчаса закончить все приготовления к ночи и скрыться по своим обителям. Артисты уходили в шатры, а мы с Грэйсоном домой. Ночевать в цирке мне не хотелось. Раньше почему-то это не беспокоило. Но не теперь.       Из зрительского шатра начали доноситься крики.       — Что за черт?.. — Я оставила в покое костюм.       Жоззи сглотнула.       — Близнецы не вовремя вышли в зал…       Я сморщилась и направилась к пологу, ведущему на сцену. Звуки приближались. Крики становились всё более отчетливыми. И всё понятнее становилось — кого именно я там увижу.       — Добрый вечер, миссис Блэквуд. — я подобрала юбки очередного платья, которое мне выбрал Грэйсон и осторожно спустилась со сцены, — Я смотрю, время не меняет вашего отношения к окружающим.       Корин повернулась ко мне.       Мэри и Дэри стояли, вжавшись в стену. Близнецы без труда могли бы разорвать старую маразматичку на мелкие тряпочки, но, во-первых, не вся публика еще разошлась, а во-вторых от меня были даны четкие указания — «никакого членовредительства». Однако, чем ближе я подходила, тем больше осознавала, что с Корин невозможно спорить. Она начинала орать едва что-то шло не по её задумке.       — А… это вы… — Корин поджала губы. — Какими судьбами, «миссис-жена-урода»?       Я ощутила, как внутри резко рванулся гнев. Без предисловий и обиняков волна заполнила голову и тело. Призвав все своё терпение, я спокойно посмотрела на неё в упор.       — А это вы. И я даже не могу подобрать оскорбительного сравнения. Полагаю, нам есть что обсудить, раз вы позволяете себе костерить моих подопечных.       Корин перевела расширившиеся глаза с меня на близнецов, пытающихся слиться с интерьером без особого успеха. Я взглянула на них:       — Меньше внимания на убогих. — я чуть улыбнулась уголками рта.       Женщина дернулась:       — Подопечные? Убогая? И почему я не удивлена…? Только идиотка связавшаяся с этим… монстром могла создать цирк.       Я приторно улыбнулась.       — О, не переживайте. Я всего лишь соуправляющая. — Гнев поднялся еще чуть выше. — Удивительно другое, Корин, как вам хватило ума приходить на фрик-шоу, до такой степени ненавидя людей с недостатками. Это такая форма мазохизма? Или в вас есть что-то от адекватного человека, а не от бешенной стервы?..       Корин, кажется, подавилась воздухом. Её лицо покраснело, перетекая в пурпур. Я боялась моргнуть — вдруг с неё сейчас слезет кожа, а под ней змеи копошатся. «Она легко откусит твою руку так же дружелюбно, как её пожимала, если что-то будет в дальнейшем идти не так, как она хочет» — произнес Грэйсон после моего знакомства с ней. Эту простую истину я поняла уже при второй встрече.       — Да как вы смеете?!.. — прошипела миссис Блэквуд.       Я ухмыльнулась:       — А как смеете вы, приходя в чужую обитель, костерить и мешать с помоями тех, кого вы не знаете и не узнаете, возможно, никогда? Как смеете вы распускать свой поганый язык?       Она оскалилась:       — Вот теперь, девочка, ты доигралась…       — А что будет? Пустите слухи, не имея возможности дать статейку в свою газету? Так я вам тайну открою — слухом больше, слухом меньше — мне плевать.       За спиной послышались шаги. Знакомые, до дрожи в коленках и холодка по спине. Я прикрыла глаза. Грэйсон всё же решил оторваться от маски и выбраться из мастерской в качестве «тяжелой артиллерии».       — Миссис Блэквуд, добрый вечер.       Корин мазнула по нему взглядом, вздергивая губу в брезгливом оскале:       — Куда же без главного урода.       Я вызверилась, готовая выплеснуть весь свой гнев, но на плечо легла горячая ладонь, вынуждая меня умолкнуть и попытаться успокоиться. Его пальцы чуть сжались, и я нервно выпустила набранный для скандала воздух сквозь плотно сжатые зубы.       — О, я тоже рад вас видеть. — Грэйсон снял с лица маску и Корин резко отшатнулась, почти падая на близнецов, всё еще вжимавшихся в стену. — Судя по всему, с нашей последней встречи выводов вы не сделали…       Я фыркнула:       — Это чудовище не умеет делать выводов.       — ЧУДОВИЩЕ?! — Взвизгнула женщина. — Это я чудовище?! Ты назад оглянись!..       Я с усмешкой выполнила приказ и смачно впилась в губы Грэйсона поцелуем под её окончательно ошалевшим взглядом. Сверкнув улыбкой мужу, я обернулась к Корин:       — Еще чего-нибудь желаете?.. Можем и погорячее. А вы можете? Или только орать горазды и тыкать всех носом в их недостатки?..       Она снова задохнулась от возмущения.       — Любовь моя… У нашей старой знакомой есть один существенный секрет, касающийся лично нас с тобой. — Грэйсон прищурился, вглядываясь в глаза Корин. — Слухи, поползшие по городу с новой силой после её второго посещения лавки… Её рук дело. Вернее, … языка. Хм… а еще в городе задавлены «авторитетом» два еженедельника конкурентов. Подруга Корин работает в школе… Это ты уже сама можешь привязать. Сын её — наркоман, недавно сбивший трех девушек, будучи накачанным по пути из Бангора в Сентфор. Она извернула всё так, что девицы сами кинулись под колёса, желая стрясти с него компенсацию…       С каждым словом, Корин словно становилась мельче. Глаза бегали, участившееся дыхание гневно раздувало крылья тонкого носа. Ей было неуютно. Она не знала откуда вылезли все сведения. Ей было сложно признавать, что тёмные делишки, бережно хранящиеся в её седой, тщательно причесанной голове, выплывают за пределы сознания. Извлекаются на поверхность, озвучиваются губами того, кого она презирает и от чего-то внутренне ненавидит.       — Хм… А еще у неё есть дочь с патологией. Которая уже тридцать лет не выходит из дома, чтобы не «рушить образ примерной семьи перед соседями»… — Грэйсон усмехнулся, глядя на гостью. — И кто из нас «чудовище», миссис Блэквуд?..       Она снова оскалилась:       — Таким как вы не место в городе. Уродство должно уничтожаться и скрываться по тёмным углам, а не разгуливать по городу и отравляя своим видом красоту… На вашем месте я бы уже застрелилась с таким отвратительным лицом.       Я ощутила, как на моей талии напряглась рука мужа. Снова его ранили слова старой суки.       У меня сорвало остатки адекватности. Сделав шаг вперед, я обхватила пальцами её шею, заглядывая в глаза:       — Еще одно слово… всего одно слово, и я вас уничтожу, Корин. Прямо здесь и сейчас. И, поверьте, мне за это ничего не будет… — прошипела я в надменное лицо.       — Пусти меня, психопатка! — Прохрипела миссис Блэквуд.       Я ощутила, как моя прохладная сила поднимается поверх гнева. Руки стали ледяными. Снова. В голове появились две чаши весов. Будто нарисованные. Снова выбор, который предстояло сделать… Я прикрыла глаза, вспоминая всё, что произошло по её вине. Всё, что она наговорила Грэйсону. Школьные сплетни. Шепотки за спиной… Пальцы сжались на горле Корин, заставляя её придержать поток словесных помоев.       Глаза выделили за спиной женщины Близнецов. Я кивнула и чуть отпихнула её в руки Мэри и Дэри.       — К кострищу. Живо.       Стальная хватка сомкнулась на плечах Корин Блэквуд, чей вопль разлетелся по шатру. Торопливые шаги. Еще немного упирательств и Близнецы не мудрствуя оторвали её за плечи от пола и понесли в нужном направлении.       Я обернулась к мужу.       Снова непроницаемое безэмоциональное лицо. Серебро в глазах потускнело. «Старая тварь» — рыкнул внутренний голос. Я сделала шаг вперед, обхватывая ладонями его лицо и прижимаясь своими губами к его. Плавное требовательное движение языка, призывно раздвигающее поджатые в гневе губы. Он прикрыл глаза, позволяя мне углубить поцелуй. Я только сейчас ощутила схлынувшую волну ярости. Как она появилась — я даже не заметила.       — Действуй. — Прошептала я в его губы.       Он вздохнул:       — Это слишком жесткая кара.       — Заслуженная. — Отрезала я.       Снова в голове зашелестел голос: «заслужила… заслужила…заслужила…». Я прикрыла глаза, успокаивая мгновенно загрохотавшее о рёбра сердце.       — Никто. Не. Смеет. Оскорблять. Моего. Мужчину. — Дробя слова, проговорила я. — Никогда!       Он усмехнулся, целуя мой лоб.       — Жди в мастерской.       Я кивнула. Смотреть на очередную метаморфозу, слушать вопли старухи… пусть даже я сама подтолкнула к наказанию, я не могла. Но внутри всё действительно разрывалось от накатывающих изнутри волн гнева. «Эта старая маразматичка позволяет себе слишком много. Сколько еще покалеченных жизней будет на её совести, пока она не остановится, упиваясь властью…» — рыкнуло маленькое чудовище внутри меня, — «сколько еще придется выслушать кому-то с физическими недостатками?.. Неужели она не заслужила своей кары? Неужели ей всё и дальше будет сходить с рук?..».       Я прикрыла глаза, подталкивая Грэйсона к выходу. Когда его шаги стихли, в голове стало предательски тихо. Лишь на задворках сознания. Шелест маленького темного существа: «заслужила…заслужила…заслужила…».       Торопливо преодолевая переходы, я побежала в мастерскую.       Пологи сошлись за спиной.       Я неуверенно шагнула к зеркалу, разглядывая себя. Что я ждала увидеть там? Хвост, рога и копыта?.. Козлиную бороду на лице? Та же миловидная хрупкая блондинка с гневной лазурью в глазах. Слишком яркой от отвращения к себе и ненависти к… Корин. «За что ты ненавидишь себя?.. Всё ведь справедливо. Она уничтожала своей властью других. Медленно, с извращенным садистским удовольствием. Травила тех, кто ей неугоден. С помощью прихлебал, с помощью газеты, с помощью денег…» — ворчал внутренний голос, обретая не те окраски, не ту тональность к которой я привыкла, — «она встретила тех, кто смог передвинуть чашу Фемиды в сторону жертв. Она встретила противника, превосходящего её по силе и оказалась не готова принять новые правила игры…».       Черное платье резко контрастировало с кожей. Волосы оттенили тонкую шею. Кожа такая же бледная. Глаза, кажется, сверкают. То ли от слёз, то ли от всё еще пляшущего по коже потока моей слабой, немощной силы «человеческого существа». Бесполезной. Я всего лишь человек… который теперь держит чаши весов в своих руках, нагло подвинув богиню правосудия с её законного места. И голубое небо в глазах превращается в чистый… «речной лёд», который тает и стекает по щекам слезами жалости.       «Не жалей, Сара… Тебя никто не жалел. Никогда…» — усмехнулся внутренний голос, — «кроме твоего мужчины». И тихий, утробный рокот, словно сытый, словно пресыщенный, довольный, как никто и ничто в этом мире: «заслужила…заслужила…заслужила…». И я сдаюсь.       В мастерской тихо. Слишком тихо. И теперь я знаю почему. Здесь всегда было тихо, даже десять лет назад, даже во время выступлений. Здесь другой мир, куда есть доступ только у нас… Нас… Хозяев и их чудиков. Ряды которых пополнились еще на одно звено в пищевой цепочке. Бесконечной цепочке. Я устало опустилась на кушетку, подтягивая колени к груди и укладываясь на бок. В голове скрежет отвратительных мыслей, которые я всеми силами пытаюсь задвинуть подальше. Но они не желают уходить.       — Я переживу. Ради него. Даже если стану чернее ночи. — Я прикрыла глаза, чувствуя, что мастерская растворяется.              В полумраке мастерской тишина. Только лишь тяжелое дыхание. И я чувствую черный плащ директорского облачения, укрывающий меня, лежащую на кушетке. Я не шевелюсь, лишь распахиваю глаза, оглядываю доступное обозрению пространство. Но его дыхание я узнаю из нескольких миллиардов. Дыхание шумное, глубокое, подавляющее ярость, скрытую в сильном теле, оплавленном пожаром. Это как кузнечные меха.       Я поднимаюсь, глядя на него в упор.       — Грэйсон…       Он не слышит. В руках статуэтка, занесенная за головой, чтобы разбить зеркало, которое показывает совсем не то, что он триста лет хотел бы видеть в отражении. И глаза уже не серебро. Лишь узкие точки зрачков в легких почти белых переливах радужки. Ярость пляшет по комнате, заставляя моё сердце выворачивать в груди кульбиты, разрываться от смеси паники и боли. Слишком… зол. И по рубцам пляшут искорки углей давно погасшего костра, которые я прежде приняла за светлячков.       Он слишком глубоко в мыслях. В прошлом. В пожаре и в одиночестве. Он не видит и не слышит, как я зову его. Только статуэтка подрагивает в пальцах. Вот-вот сорвется, разбив отвратительное неповинное в ошибках прошлого стекло, усеет пол осколками, которые еще долго будут резать ноги напоминанием о бессилии. Напоминанием о том, что его вины не было в пожаре, как и не было в пережитом одиночестве.       Он невероятно сильный. Он может убить, сохранить свою жизнь, превратить в уродца любого, кто встанет на пути или причинит боль мне или ему самому. Он невероятно силён, но не может затянуть въевшиеся шрамы. Потому, что получены они задолго до проклятия. Они не подвластны метке на картине. Не подвластны ничему… Просто напоминание о том, что когда-то он пережил слишком много боли. И переживает её снова… и снова…и снова… Каждый день и каждую минуту, что напоминают о предательстве.       Поднимаясь с кушетки, делаю несколько шагов. Я должна быть рядом. Должна успокоить. Пальцы скользят по широкой спине, чуть касаясь. Напряжение сквозит в позе, и мышцы под пальцами словно деревянные. Обнимая поперек живота, прижимаюсь щекой к его лопаткам, я достаю лишь до них. А под ними грохочет сердце — гулко, громко, обрывисто. Руки скользят вверх, обводят напряженное мужское тело, рядом с котором я — мелкая и незначительная… Пальцы скользят по предплечью к статуэтке. Ладонь, сжимающая её, горячая, обжигающая и подрагивает от каждого прикосновения прохладных пальцев. Обволакивающее скольжение ладони от запястья к пальцам.       Статуэтка с глухим стуком упала, откатываясь к ножке стола. Глубокий вздох и серебро прячется за опустившимися веками. Рука безвольно опадает вниз, и я лишь придерживаю её пальцами, помогая опуститься более плавно, как усталому крылу. Заботливо, медленно.       Пальцы скользят по пуговицам жилета, расстегивая одну за другой. Я опускаю мягкую ткань с широких плеч, чувствуя каждым скольжением каменеющие мышцы, желающие отозваться на ласку. Он сдерживается зачем-то. Бабочка, рубашка, снова пуговицы чуть щелкают по ногтям, покидая родные петли. Полоска гладкой кожи… и расходящиеся полы являют рваные края шрамов на боках. Одежда улетает чуть в сторону, на кушетку. Он должен видеть себя. Мастер должен принять себя. Сегодня и навсегда. Или… до тех пор, пока любит меня.       — Смотри… — я целую широкую спину, задевая языком край рубца на лопатке. — Ты красив… Смотри…       Он жмурится лишь сильнее.       Пальцы поглаживают края рубцов, скользят по ним, как по рельефу древесной коры. Мягкой и невероятно горячей. Но сердце под моей щекой ускоряется уже не от гнева. Не от ярости. Он дышит чаще и глубже, впитывая каждое прикосновение, снова разрушая возведенный Корин барьер собственного принятия. И я провожу дорожку долгих поцелуев по его позвоночнику от лопаток и выше, собирая губами зарождающуюся где-то в глубине его тела дрожь.       — Почему я тебе не противен?.. Почему?.. — Свистящий чуть хриплый шепот.       Я улыбаюсь, потянувшись пальцами к русым локонам, отводя их в сторону. Приходится подниматься на цыпочки даже с учетом туфель на невероятно высоком для меня каблуке. Губы скользят по его плечу и шее, подбираясь к мочке уха.       — Потому, что люблю. — Легкое скольжение языка по мягкому рубцу на плече, от которого он снова вздрагивает. — Потому, что знаю тебя только таким. С первого дня… Даже до того, как ты поддался на мои провокации. Я знала, что увижу, знала, что мне не противно ничего из связанного с тобой. — Пальцы тянут ремень, обводя линию брюк на животе, лаская пышущую жаром кожу. — Ты всё знаешь сам… видел это, слышал, всякий раз, когда меня разрывало от твоего прикосновения… Разве нет?..       Он распахивает глаза, вглядываясь в своё отражение. И на лице мешаются отвращение и любопытство. Он вернулся к исходному состоянию — вздрагивает от каждого касания к порокам тела, словно от удара, пытаясь замкнуться. Но и это не выходит. Только одни руки ласкают его десяток лет. Только мои руки залечивают раны, нанесенные огнем на тело и чужим слабоволием на сердце. И только мои руки знают, как он отзывается на прикосновения всякий раз.       Брюки опадают с шелестом черной материи на пол, открывая взгляду возбуждение и новые шрамы. Я опускаюсь на колени, избавляя его от обуви и одежды. А когда поднимаюсь… ладони очерчивают сильные ноги, ягодицы,.. И мне плевать на сетку этих шрамов.       — Смотри на себя… ты прекрасен… — обводя пальцами его бёдра, шепчу я, сходясь кончиками почти в паху, где обрывается рельефная фактура рубцов и гладкой кожи, — ни одно зеркало не покажет большей красоты.       Я завожу руки за свою спину, расстегивая молнию платья, которое опадает к щиколоткам с тихим шелестом, откидываю его в сторону. Только бельё и туфли. Прохлада прижимается к пламени, и я снова очерчиваю поцелуями каждую напряженную мышцу плеч. И пульс, кажется, грохочет в каждой части его тела, отзываясь на прикосновения отвердевших сосков к спине, на ласку пальцев, скользящих от живота вниз.       — Смотри на себя…       Обхожу его, становясь чуть сбоку, скользя губами по краю рубцов на ключицах, обводя языком каждый чуть выпуклый шрам и смыкая на нем поцелуй. Чуть притягиваю его голову, целуя пострадавшее когда-то в другой жизни лицо, покрывая его новыми дорожками поцелуев, следя, чтобы он не отрывал взгляда от отражения. И пальцы прочерчивают линию от середины груди вниз, обхватывая возбужденный орган. По его телу прокатывается волна дрожи.       — Что ты делаешь со мной?.. — чуть хрипло выдыхает он мне в губы.       — Показываю твою красоту, Грэйсон… Ту, что вижу я и только я. Которую мне открыл ты сам… — я слегка кусаю его нижнюю губу, вынуждая приоткрыть шире рот, углубляю поцелуй.       От каждого скольжения моих пальцев по твердости его руки сжимаются с невероятной силой и побелевшие костяшки ходят под кожей. Я опускаюсь на колени, обводя губами рубцы на тазовых костях своего мужчины, чувствуя, как обрывается его дыхание. То ли от возбуждения, то ли от злости. Он никогда не сделает мне больно. Как бы не злился, кого бы не ненавидел…       — Разве ты можешь быть противен мне?..       Я провожу губами по твердости, внимательно глядя в отражение. Зрелище должно бы быть хоть сколько-то пошлым. Но пошлости нет. Он мой, а я его. Язык скользит по мягкой коже, чуть поддразнивая. И я, словно кошка жмусь щекой к его бедру, впитывая текстуру шрамов каждой клеточкой себя. Еще движение и пунцовая головка охвачена губами. Горячие пальцы вцепляются в моё запястье, поглаживающей его живот руки. По его телу проскальзывает новая волна дрожи. Каждое движение, каждое прикосновение охватывающих губ — электроразряды под его кожей. Еще более горячей, чем было в самом начале.       Ярость вспыхивает снова, имея привкус желания. Слишком сокрушительного. Слишком сильного. Оно выдергивает мою простую слабую волю — человеческую. К которой его тянуло и тянет каждую секунду с самого начала. Она поднимается медленнее. Отзывается тугими пружинками в моём теле. Скользит через мои губы в его тело, лаская его нервы, призывая их расслабиться. Отпустить прошлое, пока я рядом. И движения обретают плавность.       Снова мягкое движение. Он погружается почти полностью. Язык скользит внутри, обводя пунцовое навершие. Задевая зубами нежную кожу, я чувствую его рваный вздох. Чувствую, как под кожей перетекают мышцы от удовольствия, смешанного с его ненавистью к собственным изъянам. Его сознание разрывается, пытаясь разделить слишком сильно перемешанные «тогда» и «сейчас», Аннет и меня, слова Корин Блэквуд и мои. Отделить зерна от плевел и оставить себе только необходимое для него — любовь.       — Хватит… — тихо просят любимые губы.       — Почему?.. — я поднимаюсь на ноги, продолжая ласкать его пальцами. — Тебе не нравится?..       Грэйсон прикрывает глаза, судорожно втягивая носом воздух, чувствуя каждую ласку, вбирая её, запоминая. Я становлюсь вплотную, скользя грудью по его груди, чувствуя, как его дыхание колышет мелкие волоски на моей макушке. Губы очерчивают линию его плотно сжатой челюсти по контуру, я прижимаюсь щекой к его груди, продолжая поглаживать пальцами твердую плоть.       — Скажи, что я делаю тебе больно, скажи, что не веришь в мою любовь, скажи, чтобы я ушла… Скажи это, и я остановлюсь.       Кажется, меня подбросило в воздух. Быть может, так оно и было. Снова рваные отрывистые движения, заставляющие меня уцепиться руками за его плечи, обвить ногами бёдра. И запах пряностей и травы становится почти удушающим. Он пахнет им весь, пропитывает меня. Руки держат крепко — сжимают, прижимают, пытаются, кажется, втереть меня в его кожу.       Ярость и возбуждение, любовь и ненависть, прошлое и настоящее. Всё это мешается в стремительно ставших серебряными глазах. Пока серебро, но и этой малости мне пока хватит. Чуть тяну его за волосы, вынуждая поднять лицо навстречу моему поцелую. Дыхание сбивается, когда бельё привычным куском бесполезной, после рывка, материи, улетает куда-то вбок. Бёдра опускаются слишком резко, и он входит на всю глубину. Не влияй его присутствие на меня так явно, можно было бы травмироваться. Стальной хваткой сомкнувшиеся на теле крупные руки почти фиксируют, не позволяя извернуться и выгнуться хоть как-то. Он входит под болезненным глубоким углом, не задумываясь о ощущениях. Но это лишь кажется…       — Смотри на себя… — прошу я.       И хватка ослабевает. Он возвращается ко мне, проникая медленнее, аккуратнее. Движения обретают знакомую плавность. Взгляд, подернутый возбуждением, покорно перемещается на отражение. Что он видит в нем. Любимую женщину в руках? Послушную, любящую или другую… ту, что сгорела на костре?.. Кого он проводит через первую грань боли к наслаждению?.. Он встряхивает головой, словно отбрасывая наваждение и продолжая удерживать меня перемещается к постели.       Удобнее, привычнее. Движения медленнее, еще медленнее. Он начинает искать нужный ритм, постепенно вытаскивая голову из петли удушающих воспоминаний. И глаза снова темнее на несколько тонов. Ярость пляшет искрами по коже. Всё менее заметно и уже не выворачивая моё сердце из грудной клетки. Он зажмуривается, находя нужный угол, нужную глубину и замирает от скользнувших по бокам прохладных ладоней.       И я упираюсь пятками в постель, возвращаясь к его ритму, понуждая продолжить искать путь назад. Ко мне. Откуда-то из трех сотен лет прошлого. Глаза его всё еще закрыты. Кого он видит там?.. Её? Меня? Выкрикивающую оскорбления Корин? Тех, кто презирал его, лишившегося большей части себя?.. Кого?..       Я двигаюсь молча, перекатываюсь, увлекая его на спину, заставляя вынырнуть. Вынуждаю. Но серые глаза всё еще сомкнуты, а с губ слетают тихие стоны. Я продолжаю опускаться, чувствуя первые обиженные слезинки, срывающиеся с ресниц. И стоны всё больше похожи на всхлипы.       Рывок. Я снова на спине, размытым слезами взглядом проваливаясь в серую майскую грозу.       — Я люблю тебя… люблю…люблю…люблю… — шепчет он, будто в трансе.       И каждый упругий толчок: «люблю…». До безумного ритма, разрывающего каждую часть меня от обиды и удовольствия. Но я улыбаюсь признанию. Я счастлива его любовью, каждому заполняющему скольжению в своё тело.       Но я отвожу взгляд.       — Только ты… — Грэйсон притягивает моё лицо за подбородок, обрушивая на губы безумный поцелуй. — Ты моё всё…       Он ускоряется, заставляя меня извиваться под собой. Снова глубокие ритмичные толчки, сотрясающие мир. Гладящие, скользящие в ласке теплые ладони скользят под плечи, обхватывая их и он вбивается быстро, до конца, с резкостью, которой словно пытается доказать свою честность. Слиться, стать одним целым. Движения размывают мир, и он утыкается лбом в изгиб моего плеча, выдыхая стоны во вспотевшую кожу.       И остаёмся только мы. Без силы, без мистики, без всякого темного или светлого волшебства. Просто мы. Вместе. В бесконечном движении слияния, единения. В постели, с которой началась история и в которой она продолжается.       — Люблю тебя, моё маленькое сокровище…       И я верю. В первый и последний раз. Разрядка рвет струнки наслаждения, вынуждая меня кричать, собирать губами ответные стоны его внезапно сбившихся от оргазма движений. Он пульсирует внутри, сокращаясь, разливаясь. Сотрясается так, что невозможно понять наслаждение ли это… или конвульсии пережитого кошмара.       Вспотевшее обжигающее тело лежит на мне, вдавливая в покрывала, позволяя себе перевести дыхание. Мои пальцы автоматически перебирают русые волосы мужа. И снова грохот двух сердец через тесно прижатые друг к другу тела. В одном ритме, в одной тональности. Они снова переговариваются через рёбра, пытаясь донести свою истину и свои чувства.       — Прости меня… — Грэйсон откатывается в сторону. — Этого больше не повторится.       Я молча кивнула, сворачиваясь в клубок, спиной к нему. Недоверие уже подняло свою мерзкую рожу. И прятаться от него мне не удавалось, как и ему от своего прошлого.       — Сара… я люблю тебя… — Тихий шепот в затылок. — Прости, моя милая девочка…       Сглотнув комок, я всхлипнула:       — Подари прошлому свободу. Будь со мной. До конца…