"Уроки Мастера"

      Последняя партия чашек была роздана школьникам, и я с облегчением готовилась спихнуть с себя обязанности заменяющего учителя сразу после рождественских праздников. С одной стороны, разумеется, льстил интерес учащихся, положительное отношение директора школы, не желающего слушать сплетни и положительная динамика интереса к искусству как таковому. С другой же, курятник из учителей потихоньку начинал выводить из себя. Прежде я не думала, что сплетням подвержены мужчины, что слухи разносятся женскими языками. Не угадала. Тут оба пола были наравне.       Либо же, я могла уже до такой степени привыкнуть к своей «тихой жизни», что выбраться за пределы магазина не только для закупки материалов и продуктов, казалось чем-то сродни пытке. Не сказать, что меня это так уж сильно огорчало. Грэйсона и периодических разговоров по телефону с мамой и Бобби, как и с остальными ребятами мне хватало. Жизнь в Сентфоре вынудила быть более разборчивой в знакомствах и общении — от любого можно ждать ножа в спину.       Вчерашние события с Адрианом были очередным доказательством, этой нехитрой теоремы. В такие моменты я жалела, что не могу читать мысли, как Грэйсон. Это бы многократно упростило жизнь и помогло избежать проблем. Но, увы и ах, мои «силы» были скорее успокаивающими и, как я уже говорила — почти бесполезными. Я могла ими лишь усмирить ярость своего Мастера. И то — не сильно.       Я перестала оставлять вещи в учительской, чтобы избегать лишних контактов и, по возможности, старалась слинять из школы как можно скорее. Что-то мне это напоминало. Примерно так же я сбегала, когда были мои «уроки» в цирке.       После звонка детвора не торопясь собирала свои принадлежности в рюкзаки и сумки. Кто-то сдавал свои рисунки для школьной коллекции. Я уже умом была в лавке, за приготовлением обеда и блаженным ощущением покоя. Сегодня предстояло расписать подарок для Грэйсона. Так что, настроение было весьма приподнятым.       — Миссис Мастэрс. — В кабинет вошел директор. — Сара, добрый день. Не затруднит уделить мне некоторое время?       Дети заторопились. Не сказать, что директор был так уж суров, но уважительная малышня решила оставить нас наедине.       Я с улыбкой кивнула, закрывая классный журнал и откладывая его на край стола:       — Добрый день. Чем могу быть полезна?       Он отечески улыбнулся, почему-то устраиваясь за партой напротив меня. Глаза немного нервно бегали, но кажется, он уже определился с каким-то решением и теперь просто ждал от меня ответа.       — Сара, я хотел бы предложить вам постоянную работу. А не только на замене. Есть помещения, которые можно оборудовать под мастерскую для гончарных уроков. С печью, правда, есть загвоздка, но, полагаю, мы сможем выделить средства на её закладку и обслуживание. — Он чуть смущенно протер носовым платком привычно вспотевшую лысину. — Очень многие родители учащихся младших классов оказались крайне довольны вашей системой преподавания… Я решил, что такое предложение будет уместным.       Я ошарашенно смотрела на седого полноватого мужчину в очках, сидящего напротив меня и много думала. То есть, в Сентфоре еще остались адекватные люди, которые не ведутся на сплетни и слухи? Их не смущает запущенная когда-то в массы легенда Корин Блэквуд? Удивительно. Но всё-таки… так ли я хочу заниматься преподаванием?       — У меня нет педагогического образования. Не думаю, что это будет целесообразно. — Вяло отмазалась я. — Да и… шепотки за спиной, знаете ли, раздражают.       Директор Шерман сморщился:       — Сара, ну вы же умная девушка. Если на слухи обращать внимание, вы лишь дадите им почву для дальнейших пересудов. Чистая психология и не более. Это же как стая акул — почуют кровь и накинутся. Что до образования, опять же — мы можем отправить вас на переквалификацию или дополнительное обучение уже на получение степени магистра в системе образования. — Он благодушно откинулся на спинку стула, нервно сверля меня взглядом. — Сентфору нужны молодые адекватные специалисты, которые знают своё дело не понаслышке.       Я задумчиво оглядела кабинет. Детские рисунки по стенам, заляпанные парты, кое-где краска разлита на пол и въелась так сильно, что оттереть можно только вместе с линолеумом. Здесь всегда пахнет акварелью, гуашью и восковыми мелками. Где-то под партами стружка от цветных карандашей. И около стены стоит целая батарея еще даже не распакованных новых мольбертов для следующего учебного года.       — Сколько у меня есть времени на размышления? — со вздохом поинтересовалась я.       Шерман оживился и потер крупные ладони:       — Бюджет будет планироваться в январе, полагаю, неделя. Плюс пара дней, если всё будет благополучно. Мне нужно будет внести в статьи расходов ремонт в кабинете под мастерскую и прочие мелочи. Ну и обучение, разумеется. — Он почти с надеждой посмотрел на меня. — Полагаю, вашего мужа можно было бы тоже пригласить провести пару урок…       Я замотала головой:       — Исключено. Он не будет проводить даже внеклассные занятия. Мистеру Мастерсу хватает магазина, и, не думаю, что он станет что-то менять даже по моей персональной просьбе.       Шерман сдулся, но спорить не стал. Вежливо откланявшись, он оставил меня в опустевшем кабинете. «Вот так и оседают в мелких периферийных городках молодые специалисты, которые в прочих местах выщелкиваются, будто орешки за одну малейшую ошибку», — подумала я. Впрочем, чего я хотела? Малышня хотя бы стала интересоваться чем-то, кроме рисования комиксов и «могучих рейнджеров». Это даже немного льстило. И тем более, льстило умозаключение директора о том, что у меня есть будущее в школьных стенах.       Протерев парты влажной тряпкой от остатков акварельных красок, я натянула куртку и не торопясь выдвинулась домой. Мысли в голове перекатывались резиновыми мячиками, не позволяя выделить для начала хоть одну, чтобы полноценно обдумать её и сделать какой-то вывод.       Краем глаза, бредя по улице, я обратила внимание, что кто-то заселился в старый дом Никсонов. С легкой нервной дрожью замерла, опасаясь, что вернулся Дерек. Но из дома показалась вяло переругивающаяся семейная пара, разбирающая из грузового фургона коробки с вещами. Судорожно выдохнув, я прижала книги по росписи к груди и пошла дальше.       Пять лет не оглядываясь бродить по городу, не вздрагивая от мысли что этот кретин может выползти в самый неожиданный момент и сотворить очередное дерьмо было сказочным. И я от всей души надеялась, что все так и продолжится.       Дома меня ждала очередная записка из серии — «встретимся в цирке».Я вздохнула, поджав губы. Для Грэйсона цирк был вторым домом. Глупо было полагать, что рано или поздно он захочет дома проводить больше времени в присутствии шатров на территории Сентфора. Тем более, сейчас с четырьмя новыми уродцами под боком, цирку требовалось постоянное наблюдение и демонстрация власти. Жоззи могла быть сколь угодно хорошей соуправляющей для отвода глаз, но всё-таки Хозяйская рука порядок наводила куда более основательно.       До начала выступления было время на роспись. Я неторопливо устроилась в мастерской, подготавливая краски на палитре. К счастью, для подглазурной росписи подходил даже акрил. Кроме того, горшочки для инструментов не планировалось использовать для приготовления пищи. Так что, здесь я могла себе позволить изгаляться как душе угодно.       — Итак,. Что у нас было знакового?.. — поинтересовалась я в пустоту дома, перехватывая пальцами кисть.       Я судорожно напрягла извилины. Цирк, маска для мамы, соблазны, разговоры, уроки, маски, сирень… хаотичный узор выстраивался в голове. Хаотичным, правда, он был для непосвященных. Для нас же двоих это было больше похоже на ребус из прошлого. Когда точно знаешь последовательность того или иного изображения. Что с ним связано, как всё происходило и к чему привело…       Я упоённо высунула кончик языка, размечая первый рисунок. Всё-таки учеба и упорные тренировки сказывались. Картинки выходили не такими объемными, как у Грэйсона, но и мне можно простить отсутствие трехсотлетней практики. Я хихикнула, почему-то представив мужа ребенком, в шортах и майке с роботами, за альбомом и красками, но уже пишущего полотна не хуже Рембрандта. Яркая картинка еще долго плавала перед глазами, вызывая нежную улыбку.       А ведь правда, почему я так и не расспросила его о детстве? Ответ всплыл в голове его словами: «моя же семья… это другая история, и я не хочу её вспоминать. Прости мне эту тайну и, прошу, не заставляй бередить еще более застарелые раны…». Что ж, раз он просил об этом в момент откровения, значит… там и вправду всё не так радужно. Стоит ли пытаться вытягивать из него то, что наверняка не доставит удовольствия… Или можно как-то узнать мелкие детали без упоминания семьи.       — Чертово любопытство… — вздохнула я, ополаскивая кисть, — почему мне вечно неймется, тянет заглянуть куда не просят?!..       Я вздохнула, но вернулась к горшочку. Роспись получалась весьма неплохо. Выведя веточку сирени я с усмешкой вспомнила как Грэйсон провел «наглядный» урок и судорожно сжала колени. По спине теплым валиком скользнуло возбуждение. Я даже невольно обернулась на дверной проём магазина, ожидая увидеть Мастера в арке, но за спиной было пусто и тихо.       Второй горшочек… Десятилетие?.. Я старательно фильтровала воспоминания. Все от своего первого появление в лавке Грэйсона, после шкатулки за окном, выпускной. Я с содроганием припомнила выстрел, торопливо отметая это воспоминание. Помолвка, замужество, выпускной из колледжа… моментов… действительно прекрасных моментов было множество, но я выбрала лишь самые знаковые из них, те, что скрепили нас в нечто неразделимое.       Кисть снова вспорхнула в пальцах. Едва приметная разметка, заполнение узора. Краски перемешивались, к моему удовлетворению узор ложился ровно и без затеков. Я по привычке чуть дула на краски, словно в надежде, что акрил схватится быстрее от потока воздуха, как при работе с папье маше. Губы непроизвольно расплывались в улыбке. «Миссис Мастэрс», — торопливо переучивая меня постоянно поправлял меня Грэйсон первые два или три года после замужества. Ему было смешно… а я слишком долго переключалась, как он не старался.       Третий горшочек пока манил пустыми боками. На нём я хотела изобразить шатры… Поначалу. А теперь уже и не представляла. Я искренне молилась, чтобы на цирке наша жизнь не закончилась.       В голове всё еще предательски мельтешила мысль о том, что мне действительно нужна маска. Пусть даже сил у него достанет для того, чтобы провести со мной не одно десятилетие. Пусть даже у нас действительно целые мириады лет впереди, пока не надоест влачить своё существование. Но… стоит ли такая жизнь… замкнутая и замутненная собственными внутренними скачками того, чтобы наблюдать гниль десятилетиями?.. Губы поджались автоматически. Мне нужно было хотя бы поговорить с ним об этом, попросить объяснений. Ведь прежде он говорил, что маска не примет меня — слишком чистая. Однако, чем дальше, тем больше я понимала, что моя чистота иссякает. Не за десяток лет. А лишь за то время, что появился цирк. А что будет дальше? Во мне уже сейчас идёт война с применением отравляющих элементов. Дальше будет лишь хуже.       Кисть выпала из пальцев, едва не мазнув по горшочку. Я торопливо подхватила её почти у самого пола, выдохнув с облегчением.       — Вот черт! — Я взглянула на наручные часы, чувствуя, как меня прошиб холодный пот.       До выступления было меньше часа. Торопливо убрав горшочки на просушку на подоконнике, куда Грэйсон почти никогда не заглядывал, я едва ли не на бегу вымыла кисти и склянку для ополаскивания, натянула обувь, куртку и рванула в цирк. Сентфор уже погружался в сумерки. Молодежь колесила по улицам на байках с эмблемами Драконов. Мотосезон в этом году не торопился закрываться. Середина декабря, а еще даже наледи не было ни разу. Я недовольно отскочила от брызг, полетевших из-под мотоциклетных колёс и снова помолилась тому, чтобы выпал снег как можно скорее.       Публика не толпилась у входа. Было еще довольно-таки рано, обычно собираться начинали минут за пятнадцать до открытия цирка. Проскочив служебный вход, я заметила туповато улыбающегося Ирвина и хмуро покосилась на него. Не оценив моё выражение лица, но заприметив подвеску, он торопливо скрылся в глубине шатров. «Чертов извращенец!» — буркнул внутренний голос.       Я влетела в мастерскую, под удивленным взглядом Грэйсона, сидящего за столом.       — Привет! — Звонко чмокнув мужа в губы, я запрыгала на одной ноге, силясь стянуть ботинок. — Как успехи в цирковом королевстве, ваше Хозяйское величество?..       — Всё в порядке, милая. — С лёгкой усмешкой ответил он. — Ты сегодня немного через чур тороплива…       Я вздохнула, приземляясь на кушетку:       — Забегалась. Мне предложили постоянную работу в школе.       Муж с удивлением покосился на меня.       — И?       — Не знаю. Хотела с тобой посоветоваться. — Я нырнула за ширму в поисках обещанного алого платья с разрезами до бёдер. — Меня терзают сомнения. Но обещания печки и личной мастерской на территории школы звучат очень соблазнительно.       Выскользнув из джинсов и водолазки, я свернула вещи и потянулась к застежке бюстгальтера. Настроение было игривым и я, закусив губы перебросила лифчик через ширму. Послышалось недовольное ворчание, снова вызвавшее у меня улыбку и стянувшее всё внизу. Платье висело на зеркале, и я потянулась за ним.       Не успела.       Движение, разворачивающее, будто в танце и спина прижата к шкафу, что частично прячется за ширмой. Грэйсон лишь успевает подложить руку, чтобы я со всей дури не приложилась от этого порыва затылком об стенку шкафа. Второе движение и я подлетаю в воздух, подхваченная его руками под ягодицы. Губы едва ли не лопаются от напора его поцелуя. И мне остаётся лишь застонать, обвив ногами его бёдра, обрести поддержку в этом хрупком на вид балансе. Порывистое скольжение горячих пальцев от колена до поднятых вверх прижатых свободной ладонью моих рук. И в его глазах тянущее каждый нерв к низу обжигающее желание. Я тихо всхлипываю, стараясь подавить дрожь от сжатой ладонью груди. Сосок напрягается в мгновение ока.       — Если сейчас кто-то кашлянёт за пологом, я за себя не отвечаю… — тихий рык в мою шею резонирует в каждом нерве.       Я улыбаюсь и закатываю глаза:       — До представления меньше получаса…       — К черту…       Снова поцелуй с привкусом крови. Уже не понимаю даже с чьей. Да и не важно это. Скольжение ловкого языка по верхней губе, и я открываю рот шире, позволяя ему уйти в бесконечный удушающий ураган, встревоженно пытаясь вдохнуть, но не могу… От каждого скольжения ладоней, кажется, под кожей просто разливается лава. И в воздухе даже не мелькает привычной вспышки ярости. Всё происходит, само собой.       Он тянется к белью.       — Стоп!.. — Чуть ли не выкрикиваю я. — Давай без привычного членовредительства…       Тихий смех и меня опускают на ноги. Добровольно стянув трусики, наблюдаю, как он неторопливо обводит взглядом моё тело. «Черт, вот надо же было ляпнуть… весь запал испортила…» — судорожно проносится в голове.       Очередное движение, и я прижата к нему спиной. Горячие крупные руки очерчивают тело спереди от ключиц до бёдер, тесно придавливая последние к его паху. Ягодицы остро чувствуют скрытый в брюках напряженный орган, и я предвкушающе закусываю губу. Чертовски приятно знать, как я на него действую. И еще приятнее понимать, что даже спустя столько лет — это взаимно.       Плавное движение, горячих ладоней от ягодиц вверх: поясница, талия, лопатки, плечи. Мягкое давление и я покорно склоняюсь, упираясь ладонями в стенку шкафа. Снова мягкое скольжение горячих рук, теперь в обратном направлении, и я слышу его шумное дыхание. До дрожи в коленях тянется от лопаток к крестцу долгий влажный поцелуй. Мир взрывается салютом от скользнувших в тело пальцев.       — Ох-х-х… — Я жмусь лбом к своей опоре, едва не вскрикнув.       Чуть болезненно сжата грудь, сосок скользит между его пальцами, подходя к границе твердости вишневой косточки. Ладонь пропадает. Пальцы всё еще в теле. Шлепок, и я всё-таки вскрикиваю. Ягодица горит, сохраняя контур крупной ладони. Снова сводящие с ума движения длинных пальцев в теле, вынуждающие меня выгнуться от удовольствия. Кажется, по бёдрам начинает течь от возбуждения. Шлепок. Я зажимаю рот рукой, боясь напугать чудиков. Эмоции переходят все доступные пределы. Болезненно сладко, но хочется еще и еще.       Пальцы покидают тело слишком резко, и я начинаю падать на колени от болезненной судороги внутри, едва не плача.       — Чш-ш-ш… — Грэйсон аккуратно переносит меня к столу.       Столешница приятно холодит живот, но внутри уже всё предельно напряжено. Я закусываю губу, слушая как он расстегивает брюки. Мурашки предвкушения табунами бегают по телу. Но он скользит по ягодицам, вынуждая меня дергаться, водя бёдрами, в надежде наконец получить желаемое.       — Ну, пожалуйста… — едва не скулю я.       Движение плавное, глубокое. От начала до конца, словно выдавливающее из меня весь воздух. Голова начинает кружиться от волны эйфории. Горячие ладони сжимают ягодицы, скользят вверх по телу, доходят до лопаток, сжимая их. Скорость несоизмеримо увеличивается. Я представляю умом как это выглядит со стороны, если кому-то вздумается сейчас войти в мастерскую…       Я закусываю ладонь, чтобы не кричать, чувствуя, как резкие толчки в тело выбивают все мысли кроме: «я умру, если он остановится». Рывок. Слишком сильный и я сношу со стола склянку с инструментами, дернув рукой, чтобы уцепиться за край столешницы. За спиной усмешка и он ускоряется еще сильнее. Хотя казалось бы — куда уж дальше-то…       — Грэйсон… о, господи… — Хрипло выдыхаю я.       Чуть медленнее, но всё равно предельно глубоко. По лопаткам скользят горячие губы и шелковистые прохладные волосы. Давний флешбек эротического сна из юности обрушивает на меня первую разрядку. Тело содрогается, и я слышу, как Мастер протяжно стонет, упираясь лбом в мою шею. В голове знакомый туман и сердце колотится о рёбра, поднимаясь всё выше к горлу.       Он нетерпеливо выходит, заставляя меня вздрогнуть едва ли не от разочарования — Грэйсон разрядки так и не получил. Движение — и я лежу на спине. Ноги подняты, покоятся на его плечах. Снова заполняющее до упора движение, заставляющее кровь стучать в ушах, заглушая прочие звуки. Я хватаю губами воздух, ощущая внутри очередной пульсирующий узелок.       Ярость пляшет по телу искорками с привкусом страсти. В мастерской становится невыносимо жарко. Он движется предельно сильно и глубоко. Выходит, едва ли не полностью и вбивается обратно, заставляя меня вжать затылок в столешницу и закусить губу, чувствуя, как тело содрогается от каждого проникающего толчка. Это снова почти больно, почти на грани. Я снова зажимаю рот рукой, чувствуя, что еще немного и начну кричать на весь цирк от пронизывающего каждую клеточку тела удовольствия.       Я всхлипываю, получая еще один оргазм, мир полыхает и полумрак помещения рассеивается. Ноги отпущены, и он наваливается сверху, чуть хрипло дыша в мою шею. Всё еще без разрядки. Снова движения. Глубокие и рваные. На последних остатках самообладания. Губы находят мою грудь, сминая её, вбирая полностью. Левую, затем правую. Руки очерчивают контуры тела. Всё снова сливается в безумную порывистую волну движений, сбивающих едва восстановившееся дыхание.       Застонав, Грэйсон упирается вспотевшим лбом в моё плечо. Заполняющий пульсирующий жар. Его плечи подрагивают от перенапряжения под лаской моих пальцев. По губам блуждает довольная улыбка. И я отвечаю на неё поцелуем, собирая пальцами капельки пота с его лба. Поза не самая удобная, но нам обоим плевать.       Мастер поднимается, увлекая меня за собой. Горячие ладони баюкают моё лицо в колыбели. Ласка поцелуев, едва касающихся губ в порыве нежности, в противовес волне страсти. Он усмехается:       — Здесь можно даже бомбу взорвать при желании — снаружи никто не услышит.       Я чуть хмурюсь.       — Мог бы и раньше сказать…       Бархатистый смешок снова заставляет моё либидо отреагировать. Но он уже покинул моё тело и мне остаётся лишь приятная тяжесть внутри. Голова кружится непередаваемо. Я лениво мазнула взглядом по наручным часам.       — Хм… больше часа… за один подход. Теряем сноровку.       Грэйсон недовольно покосился в моё лицо, приводя себя в порядок:       — Еще одно слово и домой тебя придется нести на руках. Обещаю.       — Одни угрозы… — Я вздохнула, картинно надув губы. — Ладно-ладно, молчу. До дома, по крайней мере.              Ноги еще подрагивали. Занавес успешно меня скрывал, руки Грэйсона не менее успешно удерживали за живот, не позволяя свалиться на пол от усталости. Сейчас меня не беспокоили ни разрезы, ни зрители. Ничто. После трех оргазмов подряд хотелось только одного — спать. Чудики, очевидно, оценив моё расслабленное состояние тоже решили отойти от установленных правил и ушли в знакомый азарт смешанной бесовщины. Я только устало вздыхала и хмурилась в виноватые физиономии уходящих со сцены артистов. Грэйсон посмеивался за плечом, спрятав улыбку в маске.       Краем глаза, я отметила в конце зала четыре объемистые коробки.       — Это что?.. — тихо поинтересовалась я.       — Что именно? — Прохладный нос маски прочертил невесомую линию от моего плеча до мочки.       Я поджала губы:       — Отвлекающий манёвр не удался. — Но всё-таки вздрогнула от удовольствия. – Что в коробках, любовь моя?..       — Маски. — Просто ответил Грэйсон.       Сердце пропустило удар.       — Какого черта?.. — я поджала губы.       — Сара, у нас нераспроданных изделий половина гаража. Я отобрал самые простые из них и решил подарить тем, кто купил билеты на шоу. Предъявляют билет — получают подарок. Рождество. — Он устало выдохнул мне в шею. — В противном случае, твой пикап скоро будет жить на улице — коробки с изделиями ставить уже некуда.       Я встревоженно перебирала в голове всё сказанное. Коробок с нераспроданными «личинами» в гараже стояли уже целые стопки от пола до потолка. Отговаривать Грэйсона заниматься изготовлением — всё равно что просить ветер не дуть и солнце не светить. В итоге так называемый «склад», был забит до отказа. За десяток лет… не удивительно.       Но всё же душа была не на месте.Тяжело вздохнув, я обратила внимание, что жители охотно отдают билеты и разбирают на выходе маски. Шоу закончилось и новость о подарках за посещение представления перебудоражила всех до одного.       Уловив ход моих мыслей, Мастер наклонился к моему уху:       — Морозника на них нет. Не переживай…       Вот только я почему-то уловила в его словах невысказанное «пока нет»…