"Уроки Мастера"

      Я оторвала голову от подушки.       В мастерской было тихо. В постели… Грэйсон. Спит. Еще и на животе, подмяв под себя подушку, не касаясь меня… Не порядок. Я улыбнулась, придумывая как бы его разбудить, чтобы всё стало совсем… хорошо.       Пальцы скользнули по широкой мужской спине от шеи до поясницы. Ласково пробежались по гладкости контура бёдер, едва прикрытых одеялами. Он чуть вздрогнул, дыхание слегка сбилось. И на этом всё. Поджав губы, я выбралась из-под покрывал и аккуратно устроилась верхом на его ягодицах. Губы пробежались по лопаткам, я с кошачьей нежностью потерлась щеками о рубцы на верхней части спины, очерчивая их языком.       — Ах ты… хитрый… невыносимый… вредный… — Я чуть нахмурилась, заметив его улыбку.       Он рассмеялся:       — Ещё…       Я послушно вытянулась поверх его тела, целуя шею и прижимаясь к лопаткам грудью. Грэйсон тихо застонал. Мышцы напряженно перекатились под кожей, стряхивая сонное оцепенение. Я с упоением чертила пальцами узоры на чуть бронзовой мягкой коже спины единственного любимого в мире мужчины. Чуть прикусив мочку его уха я с улыбкой отметила, что по его коже побежали мурашки. По мастерской пронесся тихий до безумия сладкий стон.       Скатившись с него, я завалилась на спину, потягиваясь и чуть зевая.       — Прекрасное пробуждение…       Мастер притянул меня обратно под одеяла, прижимая к себе и закапываясь лицом в волосы с довольной улыбкой. Легкое путешествие горячих губ по моему лицу, словно в поисках поцелуя. Нежное, почти невинное прикосновение.       — Моя милая… моё счастье… — он шумно вздохнул, почти впечатывая меня носом в свою грудь, — мне всегда тебя будет мало.       Я польщенно покраснела, обводя языком шрамы на его груди. Бесконечная игра, которая мне никогда не надоест. Его руки напряглись на моей спине, и он зажмурился от удовольствия.       — Итак… двенадцать… чудиков. — Улыбнулась я, перемежая слова с поцелуями его шеи. — Сколько нужно их,.. чтобы нас… больше не мучала… мысль о том,.. что тебе нужно спать..?       Грэйсон тихо застонал:       — Ну неужели нельзя начать утро не с таких вопросов?.. — Он хмуро закопался носом в мою макушку.       — А потом ты опять сбежишь от меня в лес или еще куда-нибудь. И опять будет по старой схеме отвлечения — представление, секс, сон… мы так и не поговорим.       Грэйсон улыбнулся:       — Что из этой цепочки ты бы хотела заменить на разговоры?.. Неужели секс?..       Я расхохоталась, чувствуя, что неловкость вопроса немного рассеялась. Не злится и настроен вполне благодушно. Значит, можно продолжать и из постели меня не прогонят.       — Что ты знаешь о чертовой дюжине?.. — Обжигая мой лоб дыханием спросил Мастер.       — Ну-у-у… знаю, что в некоторых высотных зданиях нет тринадцатого этажа. Ну, то есть, он есть, но либо не используется, либо с пропущенной нумерацией. То есть после двенадцатого сразу идет четырнадцатый. А еще… где-то читала, что в Орлеане бытует традиция, если приглашается на праздник по списку тринадцать человек, то за оплату приглашают еще и наёмного четырнадцатого гостя… — Я ковырялась в памяти, пытаясь вспомнить что-то еще, но в голову ничего не приходило. – Ну и пятница тринадцатое.Вроде бы, на этом мои познания заканчиваются.       Я невольно улыбнулась, когда он начал говорить. Опять менторский тон, полный переход в режим наставника, который вкладывает в мою голову очередную полезную истину.       — Число тринадцать весьма непростое. Как в чистой математике и в числовых системах, так и, если перемешать их с мистикой, мифологией и колдовством. Десятка — статичное число; тройка — активное. Применяя их в системах, мы получаем что-то вроде печи для твоей посуды: тройка — горнило, которое несёт в себе убийственную температуру, а ограничивает её десятка — стены кладки. Если брать теологию, существовало и существует множество пантеонов от древности до наших дней, где было двенадцать божеств и главенствующий тринадцатый. К слову — самые жизнеспособные и долгоживущие пантеоны. Греческий или пантеон викингов — самые простые примеры. В оккультизме и каббалистических учениях иудеев — представлено тринадцать главных злых духов. Ну, и в завершении — самый логичный пример — библия. У Христа было двенадцать последователей, ставших апостолами, но библия предпочитает зачастую закрыть глаза на предателя — тринадцатого — Иуду Искариота. Данное числовое значение имеет глубокие корни человеческой веры и, как бы сказать, подпитано страхами, наделено людьми всего мира какими-то… негативными свойствами. — Он задумчиво скользнул пальцами по моим лопаткам. — Существует некий ритуал, который позволит мне укрепить связь чудиков, создав цепочку из тринадцати элементов, в котором будет постоянная подпитка. И не только… Это будет… генератором неиссякаемой силы.       У меня по спине поползли мурашки.       — То есть шансов снять проклятие нет вовсе?..       — Я их не вижу. — Он поджал губы. — Если что-то такое и есть, я об этом не знаю, уж прости.       Вся атмосфера единения улетучилась, будто и не было. Я крепче притиснулась к нему, пытаясь всё вернуть. А также, старательно отпихивая свои размышления до возможности побыть одной. Он считает мысли и может замкнуться.       Я подняла глаза, вглядываясь в любимую серость:       — Мне просто немного страшно. Прости. Меньше всего хочется тебя огорчать бесполезными расспросами. — я тронула губами его подбородок. — Только не злись.       Грэйсон вздохнул, крепче сжимая меня руками.       — Страх – это тоже нормально. Особенно с учетом того, что ты решилась связать со мной свою жизнь. Но всё же с тринадцатью «подопечными» мне удастся создать цепочку, чтобы не спать больше никогда.       Я чуть нахмурилась:       — Но я же старею… Хорошо, еще двадцать лет всё будет более или менее нормально. Потом возраст стремительно начнет брать своё и как минимум из того, что меня огорчает — я перестану тебя интересовать. А потом и вовсе… умру. — я поджала губы, уткнувшись лбом в его грудь. — Мне либо нужна маска, либо… я не знаю.       — Я подумаю над тем, что можно сделать, чтобы без маски запечатать тебя в одном возрасте, который ты выберешь сама. Пока рано об этом думать. Как и о том, что ты перестанешь меня привлекать. — Он улыбнулся. — Это невозможно. Маску оставим на самый крайний случай. Самый-самый крайний. Не думай об этом — в любом случае вопрос решаемый.       Я без всякого удовольствия выпросталась из-под покрывал, чувствуя острую потребность сходить домой и забраться в душ. Грэйсон разочарованно вздохнул, но тоже потянулся за одеждой. Некоторое время спустя мы шагали домой по тропинкам в сторону дома через лес. Легкая прогулка для разгона аппетита и разгона сонного настроения.       Неожиданно он снял маску, подставляя лицо прохладным лучам декабрьского солнца. Я невольно замерла с открытым ртом — дома соседей были довольно близко и этот порыв мог быть замечен. Неужели что-то всё-таки в нем меняется к принятию себя?.. Неужели когда-то станет плевать на маску, и он будет ходить без неё по улице без смущения и попыток замкнуться в себе?..       — Ты меня удивляешь. — Честно призналась я, поглаживая пальцами его руку.       — Сам себя тоже, любимая. Просто почему-то… захотелось почувствовать кожей… ветер, солнце, я даже был бы рад дождю. — Он улыбнулся с закрытыми глазами и потянул воздух носом. — Странный декабрь…       Маска вернулась на лицо, и мы продолжили путь к дому. Я невольно улыбалась его порыву. Сложности с принятием прошлого оставались первостепенной проблемой Грэйсона, и я всеми силами старалась сгладить болезненность их острых углов. По меньшей мере, почему-то я успокоилась после наказания Корин. Почему-то для меня эта… «казнь» стала показательной планкой того, на что я готова пойти ради своего Мастера.       «На всё…», — абсолютно спокойно произнес внутренний голос.       Спорить я не стала. Да и зачем?.. Была бы возможность, я бы сделала всё, что в моих силах, чтобы изменить его прошлое, отвести проклятие, или хотя бы снизить его последствия. Не говоря уж о том, чтобы попытаться вернуть ему лицо… но… увы… «Слабая, бесполезная человеческая сущность может тушить своей бесконечной прохладой только один единственный пожар, полыхающий внутри одного отдельно взятого сгустка древнего зла…» — со вздохом произнес внутренний голос.       Дома стало привычно… спокойно. Кажется, цирка нет. Только мы вдвоём. Душ, приготовление завтрака, неторопливо переходящего по времени в обед. Я отмечаю, занимаясь готовкой, лежащего на диване Грэйсона с книгой, чувствуя бесконечное счастье от обычности этого зрелища. Абсолютной, бесповоротной, нежной… Мне хочется переложить его голову на свои колени, чтобы эта картинка обрела окончательную гармоничность, и долго-долго перебирать русые волосы. Пока пальцы не отвалятся. Я вижу, как он улыбается, считывая желание, так же легко, как делает вдох.       — Когда-нибудь, я покажу тебе все свои мысли. Полностью. Всё, что мне безумно хочется делать с тобой с первого дня. — Тихо произносит он, не отрывая взгляда от книги с легкой усмешкой. — И я не только о близости. В нашей жизни она едва ли не лекарство от всего. Но всё-таки бывало странным прежде, после знакомства, ловить себя на мысли, что тебя хочется ласкать, а не мучать. К этому я был не готов и непривычен. Но всё меняется… стоит только найти «ту самую», что перекраивает всё твоё существо, и ты даже не замечаешь этого…       Я невольно улыбнулась:       — Мучать, как раз, тебе удавалось прекрасно…       Он тихо рассмеялся, поднимаясь со своего лежбища и подходя ко мне сзади. Пальцы плавно скользят по оголенной шее. Волосы, скрученные в небрежный пучок на макушке, позволяют ему беспрепятственно повторять трюки с проверкой моей выдержки и вспоминать сладкие мурашки, покрывавшие тело с первой встречи. Губы скользят по коже, оттягивая ворот домашнего платья пальцами, он открывает себе всё больше светлой кожи, уделяя внимание нескольким гладким родинкам. Кажется, он их заметил впервые и сейчас упивается новинкой.       Из оцепенения меня выводит свист чайника и булькающий в кастрюле тыквенный крем-суп. Горячие губы продолжают восторженное путешествие. Голова соображает очень плохо, на лице играет мягкая улыбка, которую знает только он с первого дня. Он обнимает очень крепко, прерывая ласку и просто наслаждаясь моментом. Моим восторженно колотящимся сердцем, учащенным дыханием, румянцем на щеках и блеском в глазах.       — Это не мучение. Просто я опасался тебе навредить. — Он поцеловал мой затылок и отступил. — Когда веками причиняешь только боль, переключиться на нежность довольно-таки сложно, ты не находишь?..       Я усмехнулась, оборачиваясь к нему и скользя пальцами по коже на груди в отворотах полу расстёгнутой черной рубашки. Эти ожоги не пугали никогда. Не пугали меня визуально. Только тревожили сознание мыслями о том, что это было… больно.       — Это действительно больно, милая. Но было достаточно давно, чтобы теперь шрамы не приносили никакой боли, кроме эстетической. Но и она, твоими стараниями и нежностью, постепенно отступает на второй план. — Он тронул мой лоб губами и потянулся на полку за заваркой и банкой со смолотым кофе. — Сварить тебе твою горькую отраву?       Я рассмеялась над его определением кофе, но кивнула.       Через десяток минут по кухне поплыл аромат моего любимого напитка. В руках Грэйсона он обретал совсем другой вкус и запах. В него можно было не добавлять сахар. Я только сыпала чуточку корицы, чувствуя, что привкус приближается к вкусу тела Мастера. Я улыбнулась, блаженно делая глоток.       Неторопливый ранний обед, неспешная беседа о каких-то мелочах. Я улыбалась, упиваясь благодушным состоянием, с легкой тоской поглядывая на часы. До возвращения в шатры оставалось слишком мало времени.       — Сегодня без лесных размышлений?.. — я улыбнулась Грэйсону поверх кружки.       Серые глаза сверкнули сполохами предстоящей грозы:       — Я счел, что несправедливо лишать нас каждый день возможности провести больше времени вместе. — Он отпил чай. — Или ты против?       Я шутливо кинула в него смятую салфетку.       — Не говори ерунды. Мне и всего времени мира с тобой мало будет.       Польщенная улыбка и он благодарно собрал посуду со стола, позволяя мне закончить наслаждаться кофе. Самое органичное зрелище — вид моющего посуду мужчины. Эти плечи, чуть опущенные, мощная широкая спина, ягодицы, ноги, переступающие для раскладывания отмытой утвари по сушилке, чуть склоненная голова и руки… невероятные руки Мастера в ореоле закатанных рукавов. Я вздохнула, отпивая кофе и любуясь тем, что пониже его спины. Пришлось торопливо сжать колени.       Тихий смех:       — Так вот значит, как в женской голове выглядит идеальный мужчина?..       Я заёрзала:       — Мой идеальный мужчина иногда моет посуду, вытворяет всякие непотребства в спальне и совершает поступки, которые для меня давно потеряли рамки «плохо-хорошо». И я не жалею.       Я потянулась, подтягивая колени к груди. В уме выщелкивались дни до очередной спячки цирка. Одной заботой очень скоро станет меньше. Не то, чтобы я была этому прямо безумно рада. Тем более… чудиков всё еще двенадцать. Выбрать из тех, кто приходит на представления и с невидящим взглядом любого покорного — глупо и… мерзко. Я не смогу даже подумать о том, чтобы обрядить в маску того, кто не засветил свою темную натуру слишком явно. Скелеты в шкафу за закрытой дверью есть у каждого. А оставалось всего несколько дней для поиска решения.       Я неторопливо пошла в спальню, переворачивая комод в поисках чистой одежды. Да, пора заняться стиркой. Со всеми школьно-цирковыми делами быт я забросила основательно. Только и горазда, что половником махать и ножами.              Синее платье. Какое-то новое. Коломбина из ткани. Я подвела губы, разглядывая себя в зеркале гримерки и удовлетворенно улыбнулась своему виду. Грэйсон задумчиво окинул меня взглядом. Привычная расстановка крестиков и галочек в каком-то внутреннем списке. Судя по улыбке — галочек было больше. Я усмехнулась и подошла ближе, заглядывая в серые бездны. Свободной от маски рукой он заправил мне волосы за ухо и потянул в кулисы.       Представление уже началось, и мы снова заняли своё законное место. Глаза цепко скользили по зрителям. Одинаковая вовлеченность. Никакого откровенного шевеления. Никто не пытается даже думать о чем-то, кроме уродцев на сцене. И мне невероятно хочется залезть в эти головы, рассмотреть все чёрные мыслишки, что в них копошатся, все ядовитые идеи и желания, вытащить эту гниль. Сложить её на весы Фемиды, бессовестно отобранные мной у их владелицы на время пробуждения цирка.       В конце зала снова коробки с масками. Зрителей сегодня больше, значит и масок разберут больше. И в голове крутится всего одна мысль: «хоть бы это и вправду были подарки». Я ядовито отмечаю своих школьных «коллег», которые так же сидят в зале с друзьями и родственниками. Люди, которые плюют в мою спину сплетнями, пришли в… мой цирк. Насладиться уродством, которое сидит в них самих и отражается в чудиках. Еще противнее.       Я знаю только их. Знаю какие-то детали. Вот молодая учительница математики. Она изменяет мужу в мотеле. Откуда я знаю? Не вовремя вышла из школы, когда она запрыгивала на байк одного из драконов. А это… это учитель экономики, который любит наблюдать за старшеклассницами. Никаких активных действий, лишь вуайеризм… Как наказывать? За что? Они не отнимают чьи-то жизни… А вот и директор Шерман… Единственный его известный грех — частые походы в казино к драконам. И так про каждого. Коллегу, соседа, старого знакомого. Все они подгнивают, но никто не сгнил слишком явно.       — Сегодня нет никого, кто подошел бы. Не терзайся, моя любимая. — Прохладный нос маски Грэйсона скользнул по плечу. — Никого из них «личины» не примут. И это по-своему хорошо…       В воздухе снова повисло невысказанное «пока что».       Я вздохнула, наблюдая за Адрианом. Шпагоглотатель иногда умудрялся выводить из оцепенения зрителей. Это удивляло меня, люди начинали… волноваться за его жизнь?.. Но не сегодня. Сегодня те же бараньи взгляды, мутные, довольные и убивающие саму веру в то, что люди не могут гнить внутри до такой степени явно… «Они радуются тому, что участь уродства их миновала, что страдает кто-то другой…» — вспомнились мне слова Грэйсона. Я вздохнула, поглаживая его пальцы, откидывая голову на надежное плечо и прикрывая глаза.       «Еще немного и можно отдыхать… Это просто моя обязанность. Одна из множества обязанностей…» — размышляла я, чуть покачиваясь под музыку цирка, наслаждаясь до боли знакомым объятием, запахом и ощущением какого-то временного покоя даже тут, в шатрах. Я приподняла голову и тронула губами шею своего Мастера. Узелки знакомой шероховатой текстурой скользнули под поцелуем, и я почувствовала, как его рука напряглась на моей талии.       — Позже, милая. Еще немного потерпеть… — я знала, что под маской он улыбается, что ему приятны мои порывы дарить ему нежность.       Жоззи выходит к зрителям с прощальной речью и начинается суета с раздачей масок. К моему удивлению, все более чем культурно. Вежливая довольная подарками очередь. «Личины» не упакованы. Просто маска в руки и человек уходит. Некоторые дурачатся, надевая их сразу, и со смехом покидают шатры. Если бы не сжимающая горло паника от вида людей, добровольно надевающих маски, быть может, это было бы даже нормально…       Я выхожу в гримерку из закулисья, чувствуя смутное беспокойство. И, судя по всему, не только я. Грэйсон сжимает моё запястье, стягивая маску и нервно обводит шатры и переходы взглядом. Что-то не так и напряжение витает в воздухе.       — Будь в мастерской. Сара, никуда не выходи… дождись там.       Послушно киваю, проскальзывая в нашу обитель. По спине ползут мурашки и автоматически поднимается сущность. Я не знаю, чем она может помочь в случае чего… Руки торопливо нашаривают пуговицу и молнию платья на спине. Нужно переодеться. Джинсы и водолазка будут куда удобнее в случае внезапных проблем, которые уже обрушиваются, судя по ощущениям. Я торопливо стягиваю платье через голову и делаю несколько шагов к ширме.       Боковое зрение ловит стремительное движение прятавшегося за столом наблюдателя. Я успеваю приглушенно вскрикнуть прежде, чем тяжелая мозолистая рука зажимает рот. В обнаженный живот упирается лезвие ножа.       — Привет, О’Нил… скучала? — хриплый смешок в ухо.       Запах табака, дешевого парфюма, едва маскирующего алкогольный перегар. Я скашиваю глаза на зеркало, пытаюсь разглядеть своего мучителя, но слишком темно и он стоит боком, с капюшоном толстовки на голове. Но голос, мать его, слишком знакомые интонации…       — А ты подросла, округлилась. Теперь прямо совсем как я люблю…       Нож пляшет чуть выше, поддевая переднюю застежку бюстгальтера, которая лопается от давления лезвия. В голове крутятся мысли одна другой противнее. Плечо мерзко обжигает чужой поцелуй и скольжение языка, царапает щетина. Рискую, но дергаюсь вперед, улавливая в отражении… Дерека Никсона. Небрит, помят, уродлив больше, чем чудики, внутри и снаружи. Похотливый взгляд с мутной поволокой алкоголя.       — Инкогнито раскрыто… Ай-яй-яй… — наигранно вздыхает он.       В голове судорожно мечется всего один вопрос — «что делать?!». Незаметно касаюсь пальцами подвески. Неимоверно страшно и я не знаю, как выкрутиться…       — Упыря твоего так и не угробил, сестренка… какая жалость… Ну, раз так, пришло время наказать виновницу. Это даже проще. Ты ведь не такая живучая. Да и от ножа раны заживают куда дольше, куда хуже… — Усмехается Дерек в моё плечо. — И куда больнее наносятся…       По щекам скользят первые дорожки панических слёз, и я чувствую, как пульс грохочет в каждой клеточке моего тела. Укусить его за руку? Он успеет меня прирезать. Смогу ли я исцелиться? Я не Грэйсон — не смогу. Внутри обрываются какие-то струнки и сущность прохладной волной затапливает шатер, словно пытаясь привлечь волну ярости… знакомую и спасительную волну, которая пока не слышит меня. Её что-то заглушает.       — Жаль, времени мало, О’Нил… Так бы я еще доказал свои размеры и навыки, которые ты так высмеивала десять лет назад. — Он потёрся пахом о мои ягодицы.       Я всхлипнула, следя в отражении зеркала, как зелёные глаза прожигают ненавистью моё лицо, чертят хаотичные узоры по открытой груди. Он облизывает пересохшие от вида губы, и я чувствую напряжение в его джинсах. Нож пляшет по коже, сталью выделяя белые дорожки вздыбленной, но не прорезанной кожи.       «Слабая, бесполезная…» — ноет внутренний голос.       Дрогнул полог. Грэйсон замер на пороге мастерской вглядываясь в отражение. Словно поняв, что прямой взгляд не самая лучшая идея, Никсон не стал оборачиваться, разглядывая в отражении своего соперника. Нож чуть сильнее скользнул по моему животу, чертя кривую красную царапину. Проступили капли крови. Я нервно дёрнулась, прося о помощи, и Мастер прикрыл глаза. Нельзя. Если выпустить ярость — рука дрогнет и нож войдет в моё тело. Под углом. Прямо в сторону сердца, судя по направлению руки Дерека.       — О, а вот и твой неподыхающий… «красавчик», О’Нил… Я знал, что ты любишь уродов, но такое — вершина твоего убогого вкуса. — Он хрипло рассмеялся. — Ну что, уродец, есть у тебя слабое местечко? Вижу, что есть… оно в моих руках. Давай поиграем?.. Один неверный шаг и у тебя будет еще несколько дырок, куда её можно трахнуть в этом миленьком теле, которое я так и не опробовал…       Я всхлипнула, зажмуриваясь, чтобы слёзы хоть немого сошли и перестали туманить взгляд. Мозг судорожно подбирал варианты. В панике получалось плохо. Я не видела выхода, который сохранит мою жизнь. Перед глазами проносилось всё, что случалось со мной хорошего за это время. Я смотрела в отражение на Грэйсона отчаянно всхлипывая. «Прости меня… Я люблю тебя… Безумно люблю…» — шептала я в уме.       — Отпусти её. — Тихо проговорил Мастер.       — Да? Зачем?.. — Никсон усмехнулся. — Заберу с собой наконец…       Я судорожно сглотнула — лезвие обвело окружность груди, скребнуло кожу, оставляя длинную царапину.       — Ты не выйдешь отсюда живым… В любом случае. С ней или без неё. — Голос Грэйсона звучал как через подушку. — Отпусти Сару, и ты не будешь страдать.       Дерек хрипло расхохотался:       — А что, если я её прямо при тебе сейчас оприходую. Хоть с ножом у горла… М?.. Как насчет живой порнушки?.. Ты её десять лет с удовольствием брал, а?..       Боковым зрением в темноте я заметила два огромных янтарных глаза, люминесцирующих как у кошек, в полумраке ширмы и шкафа. Мордогрыз. Нужно только немного отвести руку от тела, чтобы чудик смог толкнуть Дерека. Я переступила с ноги на ногу, готовясь воткнуть острый каблук своих туфель в кроссовок ублюдка.       По плечу опять скользнул язык Никсона:       — М-м-м… сладкая девочка…       Нож дрогнул, буквально на палец отходя от моего тела.       Дальнейшие события слились в одно пятно. Резкое движение моей руки, проскальзывающей под его локоть. Удар по запястью, бросок Мордогрыза из полумрака, и я пролетаю вперед два метра, хватаясь за зеркало, чувствуя, как лезвие задевает предплечье. Слышится возня и визг чудика. Из-за стола летят кровавые брызги, каплями оседающие на моей спине. Я зажмуриваюсь, пытаясь привести пульс хотя бы в ритм отбойного молотка, а не в бесконечную душащую волну ударов. «Вдох-выдох, вдох-выдох, выдох-выдох… ну же!» — уговаривает внутренний голос. Рука саднит. По предплечью катятся бусинки крови.       В шатре тихо, только визгливые хрипы чудика и рычащий шепот:       — Наконец мы встретились, юноша. Я так ждал… давно… очень давно…       Я распахиваю глаза и оборачиваюсь, судорожно пытаясь прикрыть руками грудь. Срываю куртку с ширмы, накидывая её на плечи, наблюдая, как Грэйсон удерживает за горло Никсона над полом. На лице разошедшаяся на три сегмента маска и ярость волнами трепещет по коже, заполняя пространство. Мордогрыз с длинным глубоким порезом от шеи до поясницы корчится на полу. Всё похоже на какой-то безумный сюрреалистический кошмар от первого до последнего кадра между которыми мечутся мои глаза.       Дрожащие пальцы касаются рубиновой маски на моей шее. «Жоззи и близнецы» — немой зов, на который отзывается цирк.       Полог отогнулся, и женщины вошли в мастерскую, обозревая происходящее со смесью страха и восхищения. Указываю глазами на лежащего у стола чудика. Синхронные кивки и его уносят из шатра. Я торопливо натягиваю джинсы и водолазку, буквально сдирая с себя остатки бюстгальтера. Водолазка на животе и предплечье почти сразу покрывается багровыми пятнами. «Плевать…» — отмахиваюсь я внутренне.       Лицо Никсона синеет за эти пять минут и ярость танцует кадриль на моих нервах, выворачивая наизнанку душу и сердце. Не даёт дышать, не даёт трезво мыслить. А еще нескончаемый поток страха и паники, хотя всё уже позади. Чудик выживет, я жива, Грэйсон тоже цел и не пострадал.       — Мой Мастер… — Я медленно подхожу сзади к нему. — Отпусти его.       Не голос, а рык в ответ:       — Зачем?.. Он тебя касался. Пытался убить. Нас обоих пытался, Сара… Его кара — смерть. Никто не смеет пытаться отобрать ту, что принадлежит мне…       Я дрогнула. Опять пугающее желание полной власти надо мной.       — Нам нужен тринадцатый. — Мягко произношу я, касаясь пальцами сжатой в кулак руки Грэйсона; прохлада скользит по коже и уровень ярости падает по шкале на половину своей высоты. — Тринадцатый чудик, любовь моя… Отпусти, прошу тебя…       Пальцы разжимаются и Дерек мешком с навозом падает на пол, кашляя и пытаясь распрямить передавленные связки потоком воздуха. Движения рваные и судорожные, пятки скребут по полу. Он отползает в сторону, упираясь спиной в шкаф с ужасом глядя на Грэйсона и мотая головой, не в силах выдавить ни единого звука помимо придушенных хрипов.       — Ты права… — произносит демон маски, полыхая глазами в мою сторону.       Он уже не скрывается. Эта часть его принята мной, как и все прочие. Я осторожно и медленно приподнимаюсь на цыпочки, запечатлевая короткий благодарный поцелуй на одном из сегментов. Ярость убывает еще немного. Он скользит по моему лицу и телу углями. Изучает, оценивает нанесенный вред, ярость снова взлетает, и я вздрагиваю, пытаясь осесть на пол мастерской. Он удерживает, обхватывая рукой мою талию.       — Он ранил тебя. — Снова рык, переполненный гневом.       — Грэйсон, у меня сейчас встанет сердце. Пожалуйста, чуть спокойнее… — Хрипло попросила я, чувствуя, что перед глазами поплыли черные мошки.       Вспышка утихла мгновенно, и я осела в его руках. Сердце судорожно начало восстанавливать ритм. Я покосилась на Никсона, который продолжал вжиматься спиной в шкаф не решаясь пошевелиться. Нож валялся под столом. Даже если рванется — не успеет.       — Следует начать… — Я сглотнула, поднимаясь на нетвердые ноги. — Пока этот… идиот еще что-то не успел натворить.       Грэйсон осторожно придерживает меня за предплечье, на случай если я снова начну падать и склоняется над Дереком. Тот старательно жмурится, не желая смотреть в глаза. Будто знает последствия, знает, что тогда плен будет безоговорочным и действительно смертельным. Смертельным для остатков его человеческого существа.       — Любопытно, любовь моя… — тихо произнес Мастер, — у мистера Никсона есть нечто, что позволило ему беспрепятственно миновать чудиков, большую часть шатров и проникнуть в мастерскую в обход моих ощущений. А цирк я чувствую едва ли не как твою руку в пальцах… Полагаю, золотая подвеска?..       Никсон скривил губы в презрительной усмешке:       — Догадливый упырь… Уродливый, но не тупой…       Я, не сдерживаясь, пнула Дерека в колено изо всех сил. Он заорал, распахивая глаза. Контакт был пойман. Грэйсон усмехнулся под маской:       — Умница.       Никсон молча встал на ноги. Зрачки бешено пляшут по мастерской, на лбу вздыбились под кожей пульсирующие вены. Рука нырнула в карман, извлекая мой первый кулон. Золотую маску, которую Грэйсон подарил перед ужином, и которую Дерек сорвал в меня в лесу.       — Я ведь искала её тогда… — я выдернула кулон из пальцев пленника, — какая же ты тварь, Никсон…       — Милая, я думаю, тебе лучше остаться здесь… — Мастер мягко скользнул пальцами по моему запястью.       Я замотала головой:       — Нет. Я хочу видеть, как он получит своё.       Усмешка под маской.       — Как пожелаешь… Полагаю, кара мистера Никсона будет не меньше, чем для Фригия…       Я кивнула, выходя из мастерской и направляясь к кострищу.       В переходах разносился визг и стоны Мордогрыза. Я нервно повела плечами. Почему-то чудика было безумно жаль. Даже несмотря на то, что произошло между нами в первое появление цирка. Я понимала, что сейчас его помощь была заслугой Грэйсона, но всё равно, он пострадал, чтобы я выжила.       Костёр уже горел. Пламя весело плясало по веткам, собранным в лесу, пока низкое, пока слабое… До того, как морозник вступит в игру. Я отступила к пологам шатра, чтобы не мешаться в проходе. Дерек покорно вышел на поляну и опустился на колени перед костром, вглядываясь в пламя. На челюсти ходили желваки, глаза пытались скользнуть с языков пламени — не выходило. Воля была в плену, оставляя трезвый рассудок, сознание и понимание того, что сейчас что-то будет происходить.       Я сложила руки на груди, чувствуя заворочавшийся сгусток, снова урчащий как сытый зверь, мечущийся в грудной клетке в ожидании развлечения. А перед глазами снова весы. Те самые, что несколько часов назад я упорно гнала из мыслей. И на одной чаше я вижу гниль… сочащуюся гниль души Никсона. А другая пуста. Снова. Там нет ничего, что могло бы его оправдать, кроме… «Сара, он был влюблен в тебя…» — говорил шериф. «А стоит ли любовь смертей и насилия, Сара?..» — с рычащими нотками внутреннего существа спросил голос, — «стоит ли его любовь жизни Грэйсона, твоей жизни, твоей чести?.. Издевательств, которыми он душил Тёрнера… Стоит ли его любовь всего этого, Сара?.. Или всё-таки нет?..».       Подойдя к Дереку, я чуть наклонилась над его ухом:       — Любовь не должна убивать. Она должна исцелять. Ты это забыл…       Он, кажется, дёрнулся.       Я отступила, позволяя Грэйсону начать ритуал.       Игла… Кровь, летящая в костёр, поднимает столб черного пламени к темному ночному небу Сентфора. Я отвожу глаза, не чувствуя жалости, не чувствуя ничего, кроме обиды и боли от того, что Дерек причинил нам двоим. Я придерживаю маску, подготовленную для Никсона. Мастер склоняется, шепча ему вопрос… или не только вопрос?.. Он дёргается и из глаз горячими ручьями начинают течь слёзы.       — Да… — произносит Дерек с придыханием.       Щелчок застежки и я всё же отвожу глаза, ухожу в шатер.       «Заслужил… заслужил…заслужил…» — радостно урчит чудовище во мне. Скрежет когтей внутри не в силах заглушить крики и звуки бьющегося в конвульсиях тела. Я слышу хруст костей и треск выворачивающихся сухожилий. Крик, переходящий в хриплый вой, мычание… Я больше не зажимаю уши и не пытаюсь спрятаться от преображения насовсем. Я просто не хочу видеть то, как и во что Дерека, который десять лет назад был мне другом, превращает его извращенная любовь.       — Заслужил. — Твердо произношу я, оборачиваясь.       На месте Никсона корчится шкафоподобный силач…