"Уроки Мастера"

      Утро началось с похода в цирк.       Проверить Мордогрыза, вытащить нитки на затянувшейся ране… Словом, я наслушалась воя, выпила таблетку от головы и побрела в библиотеку. Никаких библейских изданий я дома так и не нашла. Как и словаря с помощью которого можно было перевести латынь. Задумчивое состояние было с самого пробуждения. Грэйсон, потягиваясь, удалился в домашнюю мастерскую, предоставив мне свободу действий и попросил быть дома к шести. Было любопытно, но я воздержалась от расспросов.       Начались рождественские каникулы и народу на улицах была уйма. Дети, взрослые. Около ратуши развернулась рождественская ярмарка. Всё пестрело и переливалось. Люди веселились, и я заметила несколько человек, бродящих в толпе с улыбками с масками, которые раздавались в цирке, на лицах. По спине пробежал нервный холодок, но я торопливо прогнала его прочь.       Не удержавшись, взяла себе горячий шоколад с зефиром для поднятия настроения, я всё-таки направилась к библиотеке. Новая библиотека Сентфора появилась семь лет назад, взамен той, что сгорела осенью восемьдесят шестого. Так и не выяснили, был ли там поджог или всё-таки пожар оказался каким-то неудачным стечением обстоятельств. Тем не менее, средства на строительство были выделены, и жители с мэрией смогли заполнить библиотечный фонд необходимым минимумом книг. К сожалению, многое из того, что сгорело было в едва ли не единственном экземпляре. А те книги, что относились непосредственно к истории города пришлось чуть ли не со слезами выпрашивать у старожилов, чтобы сделать копии на переиздание.       Выбрав нужную литературу, я устроилась в читальном зале, пролистывая страницы и знакомясь с собственной религией. Смешно. Меня крестили в младенчестве, не особо заморачиваясь о том, какую из церквей и какое церковное учение я предпочту выбрать. Была бы моя воля, я вовсе осталась бы атеисткой. Но… работаем с тем, что есть.       В голове очередным флешбеком вспомнился разговор с Грэйсоном на тему религии в цирке десять лет назад. Теперь у меня возникало стойкое ощущение, что он подводил меня к какой-то мысли довольно давно. Перековыряв два варианта библии, я попросила еще и «Божественную комедию». В голове выстраивалась понятная концепция, наиболее логично подходящая к событиям в Сентфоре. Да, это действительно был город-лимб. Грешные души, которые либо падали ниже, попадая в ад цирка, либо поднимались в рай, покидая город навсегда. В голове роились мысли, которые я судорожно распихивала по необходимым ящикам, чтобы потом иметь возможность проанализировать.       Не мудрствуя, я в очередной раз сбегала к библиотекарю и попросила бумагу с карандашом. Дело пошло живее. Искать информацию я умела, но не любила. Однако, сейчас это стало едва ли не насущной заботой, так что ломаться и скулить было глупо. Карандаш бегал по строчкам, делая выжимку всей доступной информации.       Открыв библию, я нашла историю Содома и Гоморры в удобоваримом виде. Глаза забегали по строчкам куда живее.              «Отдохнув под тенистым деревом, гости Авраама встали, чтобы продолжить свой путь. Авраам пошел проводить их. Шли они и вскоре пришли на такое место, откуда им была хорошо видна цветущая долина реки Иордан и два города, раскинувшихся в этой долине, — Содом и Гоморра.       Бог указал Аврааму на эти города и сказал:       — Содом и Гоморра — проклятые города, потому что жители их погрязли в страшных грехах и пороках. Они сотворили столько зла, что уже ничего не остается, как только до основания уничтожить Содом и Гоморру — со всеми, кто живет в них.       Двое путников спустились в долину и направились к Содому, Авраам же остался стоять пред лицом Бога.       Он не хотел, чтобы все жители этих злосчастных городов были преданы смерти. Ему было жалко их, и, кроме того, он помнил, что в Содоме живет со своим семейством его племянник Лот. Поэтому Авраам попытался убедить Бога переменить решение.       — Господи, не может быть, чтобы Ты хотел вместе с нечестивцами уничтожить и всех праведников, живущих в этих городах, — сказал он Богу. — Ты же Судья всей земли и не можешь допустить такой несправедливости.       — Хорошо, — отвечал Бог Аврааму. — Если найдется в Содоме хотя бы пятьдесят праведников, то ради них Я пощажу весь город.       Авраам задумался, но, как, ни старался, не смог насчитать среди жителей Содома пятидесяти праведников. Но он знал, что Бог милосерден, и продолжал умолять Его пощадить обреченные города.       Тогда Бог сказал Аврааму, что Он пощадит Содом даже ради десяти праведников, если столько их отыщется в городе. Сказав это, Бог покинул Авраама.       Как ни старался Авраам, он не мог насчитать в Содоме и десяти праведников. Бог же с самого начала знал, что Авраам напрасно напрягает свою память: в Содоме был только один праведник — Лот, племянник Авраама. Лота же Бог не собирался губить и уже все устроил для его спасения.       Авраам, не зная об этом, возвращался к своему шатру в глубокой печали…»              Я невольно вернулась к листу выписывая тех, кого знала. Тех, кто покинул Сентфор и никогда не отдавал происходящему в шатрах должного внимания. Праведники… Мама, шериф, Вишня, Аарон, Адель, Бурый с сестрой, Люк, Бобби, Майкл… Это те, что наверняка. Были и другие, кто не задерживался. Я нервно сглотнула. Если провести верную планку сравнения, то Спасения у Сентфора нет.       — Но не будет же он… — я вздрогнула, вчитываясь в следующий лист.              «Вечером того же дня Лот сидел у городских ворот. Он не заметил, как к нему подошли двое путников. Это были те ангелы, что приходили к Аврааму. Лот поднялся им навстречу, поклонился до земли и пригласил заночевать у него в доме.       После трапезы, когда хозяева и гости намеревались уже отойти ко сну, с улицы донесся гул толпы. Лот выглянул наружу и увидел, что перед домом собралось огромное множество людей — едва ли не все жители Содома. Собравшиеся угрожали Лоту и требовали, чтобы он отдал им на расправу своих гостей.       Лот сказал, что ни за что этого не сделает. Тогда разъяренная толпа устремилась к дому. Но дом был под надежной защитой — и сам дом, и тех, кто был в нем, охраняли ангелы. Чтобы охладить пыл разбушевавшейся толпы, ангелы лишили нападавших зрения. Жители Содома, наконец, смирились с тем, что к Лоту им не ворваться, и разошлись по своим домам.       Тогда гости поведали Лоту о том, кто они и зачем Бог прислал их в Содом:       — Бог вознамерился уничтожить этот город за страшные грехи его жителей. Вот, мы пришли сюда, и лишний раз убедились, сколь испорчены и жестоки содомляне. Тебя же и твою семью Он желает спасти. Так что скажи своим домашним, чтобы они, не теряя времени, собирались и до наступления дня были готовы бежать из этого проклятого города.       Когда над окружавшими Содом холмами забрезжил рассвет, ангелы взяли Лота, его жену и дочерей за руки и поспешно вывели из города.       Оставив Лота с семейством на дороге, ангелы сказали:       — Теперь бегите изо всех сил, чтобы спастись от участи, уготованной всем прочим жителям Содома. И ни в коем случае не оглядывайтесь назад, ибо кто оглянется — погибнет на месте.       Лот, его жена и дочери находились уже на безопасном расстоянии от обреченного города, когда земля вдруг содрогнулась у них под ногами. За спинами у них творилось что-то страшное: на Содом и Гоморру с небес обрушился огненный дождь и превратил грешные города со всеми их жителями в два гигантских костра.       Лот с дочерьми бежали без оглядки — прочь от проклятого места. Но жена Лота вдруг остановилась: она захотела в последний раз взглянуть на город, в котором они с Лотом прожили столько лет. Но не успела она и взгляд бросить в сторону пожарища, как ее настигла смерть — жена Лота застыла на месте, превратившись в соляной столб.».              — Да ну нет же… — Я потерла переносицу пальцами. — Какой, к чертовой матери, «огненный дождь»?       Свою палаческую роль я приняла. Быть может, роль ангела на правом плече Грэйсона, если после всех моих черных мыслей о новых чудиках, я им являлась — тоже. Даже весы Фемиды так не пугали так, как возможность того, что город будет уничтожен. В конце концов… Он ведь сам не может покинуть пределы Сентфора. В этом я наглядно убедилась всего несколько дней назад. Не уверена, что такая оригинальная форма суицида будет для него удобоварима после пожара.       — Что-то тут не то. И это стоит выяснить прежде, чем я окажусь вовлечена в задумку по незнанию. — Я вздохнула. — Господи, пусть это будет паранойей и не более того.       Собрав свои выжимки и распихав их по карманам, я торопливо двинулась домой. Теперь нужно было очистить голову, чтобы Грэйсон не успел перебрать содержимое моих мыслей по кирпичику, вычленив догадки. Влетит мне в любом случае, лишь бы не досрочно.       На улице ощутимо похолодало. Я с удивлением задрала голову к небу, стягивая воротник кожаной куртки на шее. На город надвигались облака. «Да неужели зима наконец-то решила добраться до Мэна?..» — пронеслось в голове. Послезавтра рождество. Вполне закономерно… праздник без снега был бы вообще не к месту. Мы не в Техасе в конце концов, чтобы кактусы вместо ёлок наряжать. Я невольно улыбнулась и заторопилась домой.       В лавку я вернулась уже с чистой головой.       — Привет… — я потёрлась холодным носом о щеку своего Мастера, — красиво…       Он заканчивал узор на золотистой вольто. Пайетки, выпуклые цветы, немного речного жемчуга. Изделие обещало быть грандиозным. Аккуратная проработка каждого отверстия. Я залюбовалась, обнимая широкие плечи. Грэйсон удовлетворенно откинулся в объятиях, опуская голову на моё плечо.       — Рад, что тебе нравится. — Он слегка усмехнулся. — Как там твой невольный пациент?       Я хмыкнула, целуя его висок:       — Жив, местами здоров. Расшатал мою нервную систему визгом, но всё хорошо. Меня удивляет его регенерация. Себе бы такую. — Я сморщилась. — Мои порезы только сегодня перестали кровить.       Мастер покосился на меня:       — Хм,.. Не слишком уверен в результате, но могу попробовать ускорить заживление…       Я помотала головой.       — Не нужно. Пусть будет как есть. Уже само подживает.       Выпустив его из объятий, я пошла в дом переодеваться. Настроение несмотря на запрятанную вглубь тревогу было вполне благодушное. И еще больше радовала подступающая зима. Я на всякий случай вытащила куртку потеплее, в которой возвращалась из Хьюстона, с усмешкой отмечая, что почти весь декабрь в Сентфоре было едва ли не теплее чем осенью. И вот… наконец-то…       Домашнее платье без рукавов на крупных пуговицах упростило жизнь, избавив пострадавшее предплечье от цепляющихся оков одежды. Мурлыкая под нос очередной въедливый мотив из радиоротаций я занялась готовкой к ужину, выгребая запасы из холодильника.       — Милая, я бы хотел немного… Отметить наш персональный праздник. — Грэйсон тронул мою макушку губами, подходя сзади.       Я вскинула брови:       — Что именно?..       Он отобрал у меня продукты, складывая их обратно в холодильник и вытаскивая вино и заготовленную сырную и мясную нарезки.       — Как тебе сказать… Десяток лет назад, одна любопытная девушка из Сентфора, невероятным усилием воли перевернула две жизни с ног на голову. Свою и мою. Не испугалась ничего. Её не отвратила внешность незнакомца, его прошлое, мистический компонент того, кто… — Он расставил снедь на столе и потянулся к штопору, висящему на крючке. — Кто теперь целиком и полностью ей принадлежит.       Я подрумянилась, отошла, чтобы не мешаться под ногами, слушая дифирамбы в свой адрес и облокотилась бёдрами об стол, влюбленными глазами оглядывая творящееся на глазах «волшебство» заботливого мужа. Он сноровисто откупорил бутылку, разливая вино по бокалам и передавая мне один из них.       — Она называла и называет меня своим Мастером, что безумно греет сердце, согласилась стать моей женой, не оставляет попыток, хочу заметить, успешных, принять меня, невзирая на все сложности, и учит меня самого себя принимать. — Грэйсон провел пальцами по моей щеке, заправляя за ухо волосы. — За тебя, Сара. За тебя, моя маленькая Хозяйка.       Я смахнула набегающие от признания сентиментальные слезинки. Внутри, кажется, распустились цветы. Стало до безумия приятно. Вино было снова тем самым, что мы пили на ужине в цирке. Отсалютовав бокалами, мы пригубили напиток.       — Спасибо. — Я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, что нахожусь на седьмом небе. — За тебя ведь тоже надо выпить тогда, моё рождественское чудо…       — Позже. — Грэйсон тронул губами мою макушку. — Ты видела маску. Это та самая, которая «на самый крайний случай». Но применим мы её только если я не придумаю другого выхода… Подарок для тебя.       Я чуть улыбнулась, приподнимаясь на цыпочки и целуя его.       — Спасибо… Кажется, сегодня это слово будет использоваться вместо запятой. Но ведь, если вдуматься, наше десятилетие началось не с рождества. — Я задумчиво склонила голову на бок. — А с нового года.       Грэйсон рассмеялся, обнимая меня за плечи и отставляя бокал в сторону.       — Хорошо, мы повторим этот вечер в новый год. — Он приподнял меня за ягодицы, усаживая на стол. — Предлагаю сегодня никуда не ходить и посвятить время… нам.       Я приподняла лицо, проводя языком по его губам, охотно раскрывшимся для поцелуя. Неспешная ласка, и я тронула пальцами его щеку, чертя на ней узоры своей нежности подушечками пальцев, чувствуя, что даже спустя годы от этого прикосновения он вздрагивает. Лишь слегка, едва заметно, но всё же. Я чуть развела колени, позволяя ему встать ближе.       Дыхание начинало сбиваться, и я невольно улыбнулась, чувствуя теплые пальцы, чертящие линии по моим лопаткам. Оторвавшись от его губ я с легкой озорной искринкой в глазах отпила вина.       — Значит, сегодня ты решил полностью посвятить мне себя?.. — Он кивнул, собирая поцелуем винные капельки с уголков моих губ. — И никакого цирка?.. — Снова кивок и поцелуи, чуть более долгие. — Обожаю тебя…       Тихий смех и он чуть отстранился, нанизывая на вилку кусочек сыра и отправляя его мне в рот. Меня забавляла эта игривая прелюдия. Грэйсон опустился на стул, теплыми руками поглаживая мои колени, периодически проскальзывая под юбку, с едва ли не виноватым видом, чем вынуждал меня улыбаться.       — Декада нашего общего безумия подходит к концу. — Он задумчиво вздохнул, разглядывая моё лицо. — Мог ли я подумать, что Сентфор сделает мне подарок в виде встречи с тобой..?       Я расхохоталась, отправляя в рот кусочек пармезана.       — Не знаю, как ты, а я… — я неожиданно запнулась, внимательно глядя в его лицо, — я бы уехала при первой же возможности… Мне казалось, что город хочет меня уничтожить. Каждый день. Людьми, событиями, проблемами. Всем подряд… Это было… тяжело. А потом появился цирк и загадочный мужчина в маске, о котором Кэнди простонала мне все уши…       Грэйсон рассмеялся, закатывая глаза:       — Мисс Нельсон — это отдельная статья расходов моих нервных клеток за те три дня, что мы были знакомы и вынуждены были контактировать. А дальше появилась другая голубоглазая блондинка с невероятно взрослым взглядом и мыслями. — Он склонился и тронул губами моё колено. — И пришлось осадить коней, предоставив себе шанс хоть раз полюбить за столетия.       Я допила вино, сползла со стола и задумчиво усмехнулась:       — Десять лет…       Грэйсон потянул меня за руки, усаживая верхом на свои бёдра. Пальцы неторопливо обвели через лиф платья окружности груди, вынуждая их заостриться.       — Десять лет ты отзываешься на каждую ласку…       Он зарылся пальцами в мои волосы, чуть оттягивая голову назад и чертя языком влажную дорожку по шее и ключицам.       — Десять лет покрываешься мурашками, от всякого прикосновения губ и поцелуев…       Свободная ладонь скользнула по моей ноге от колена до бедра, чуть сдвигая бельё в сторону и касаясь пальцами мгновенно напрягшейся плоти, вынуждая меня закусить губу и прикрыть глаза от очередного разряда тока.       — Десять лет я чувствую твоё возбуждение и реакции на своё присутствие в твоей жизни, в твоём теле… и не устаю благодарить вселенную за одно посещение цирка. — Он обжог дыханием мои губы. — Один твой визит, повлекший целую вереницу счастливых дней.       Грэйсон поднялся со стула, продолжая удерживать меня под ягодицы и за спину, вынуждая обвить себя ногами, и пошел в спальню. Я улыбалась в поцелуй, чувствуя, что между нами есть другая магия. Без всякой мистики. Магия любви. Обжигающей, уничтожительной… но такой настоящей…       Я упала на постель, чувствуя путешествующие по телу горячие ладони, стягивающие платье. Удовлетворенная улыбка в губы, и я потянулась к пуговицам его рубашки — бессменный предмет гардероба. Черная ткань упорхнула в темноту, позволяя мне прижаться руками к его груди, чертя пальцами очередные линии по шрамам и гладкости. Он осторожно приподнял меня, стягивая через голову расстегнутое платье.       — Брюки… — я выдохнула ему в губы, — хочу тебя чувствовать всего… сейчас же…       Усмешка и шелест одежды. Я чувствовала себя нетерпеливым подростком. Губы скользнули по мягким рубцам на его плече, язык прочертил самый длинный из них, завершая движение поцелуем на границе с гладкой кожей и Грэйсон тихо застонал. Снова обжигающая тяжесть тела, мягкое давление на бёдра, и он придавливает меня, упираясь в пах напряженным органом. Мой персональный наркотик в одном Человеке.       Плавная волна поцелуев, не пропускающая ни дюйма обнаженной кожи. Язык чертит на теле неведомые узоры, ласкает грудь. Мастер играет болезненной лаской, перекатывая во рту соски, чуть задевая остро поднявшуюся кожу зубами, от чего по телу скользят толпы восторженных мурашек. Очерчивает поцелуями царапины под грудью и на животе, словно мечтая заживить полученные порезы своей любовью. И вновь тело реагирует на каждое касание.       Губы движутся в порыве лишь ему известной ласки. Очерчивают своим движением промежность. Он разводит языком складки нежной плоти, наблюдая отзыв в каждом моём движении изгибающегося от наслаждения тела, в каждом стоне, в каждом вздохе, в каждом выдохе. Я даже не знала от чего он всегда получал больше удовольствие. От зрелища, знания, что он может заставить меня дрожать в молитвах и просьбах не останавливаться, от стонов, от движений пальцев в своих волосах или от самого… процесса.       Снова движения. Он знает, как я люблю и охотно заботится о моём наслаждении, врываясь буром в тело, оглаживая языком доступное пространство. Сжимает губами точки моего возбуждения и податливую кожу. От прикосновения текстуры шрамов лица, касающихся бедра, контрасты ласк складываются в неповторимую комбинацию. Он — совершенство моего желания, моих чувств, моих молитв о бесконечной нежности. И поцелуи знакомо перемежаются с лёгкими укусами, вынуждая меня бешено извиваться, сминая в пригоршнях покрывала.       Я тихо всхлипнула, дернув бёдрами и ощущая кожей усмешку. Он изучил меня. Как изучают нечто, едва ли доступное пониманию, доступное лишь тому, кто знает тайны, которые скрывает спальня. А эти секреты принадлежат только нам двоим. Здесь, сейчас. И мягкие поцелуи волной обратного цунами скользят по дрожащему телу. Вновь чертят долгие влажные дорожки по его любимым местам, по коже, которой он наслаждается, упивается. И от каждого рваного вздоха, который он ловит с восторгом, принимая как лесть своим навыкам, его желание лишь сильнее.       — Ты слишком много думаешь в такие моменты… — С тихой улыбкой говорит Грэйсон в мои губы.       Он входит в тело резко и глубоко, замирает, откидывая голову и получая первую волну своего наслаждения, привыкает, словно впервые покорил эту вершину. В его глазах, которые уже затянуты дымкой страсти, вновь сполохи грозового неба. На губах улыбка. Улыбка, которая обжигает не меньше огня преисподней. И я любуюсь ею. Он движется в одном ему известном ритме. От медленной чувственной плавности до жестких рваных рывков, сотрясающих, кажется, вселенную.       Я жмурюсь, скользя ногтями по широкой спине, оставляя узор из неглубоких полос, выдыхая стоны в его шею, которая покрывается жгутами вен. Губы собирают его ответные стоны, сопровождающие каждый упругий толчок, каждое глубокое то плавное, то резкое движение. Путешествуют по шероховатости рубцов на любимом лице, не обделяя их нежностью. Я запускаю пальцы в его волосы, чуть оттягивая голову назад, чтобы скользнуть поцелуями по шее покрытой испариной, обводя языком пульсирующую венку, сжимая её губами и впитывая биение крови в его теле, бешеными скачками гоняемой сердцем. Пойманная в клетку птица из плоти.       Бёдра, кажется взлетают от нарастающего темпа движений, он стискивает пальцами кожу, впиваясь до синяков. Я скользнула языком по его губам в немом требовании провалиться в поцелуй. Незамедлительное согласие. Кусающие порывистые движения и язык удушливо сплетается с моим в куда более глубоком танце, что можно перенести не задохнувшись.       — Сильнее… — шепчу я, чувствуя, что хочется больше его власти над собой.       Улыбка в губы и ритмичные толчки набирают умопомрачительную скорость. Соединение становится болезненно жестким. Я упираюсь пятками в постель, приподнимаясь для него, пропуская куда глубже, куда более жестко. Грэйсон поднимается на колени, обхватывая ладонями мою талию и фрикции сливаются в бесконечную лавину глубоких, пронзительных в своей скорости движений. Звуки соединяющихся тел перемежаются с криками, стонами, обрывками дыхания. Я вижу пол и потолок одновременно, глаза закатываются, видя звёзды через крышу. По шее невесомо скользит капелька пота и, кажется, тело ломко изгибается навстречу каждому толчку.       — Моя маленькая Хозяйка…       Меня накрывает волной убийственного оргазма, который смывает, кажется, всё. Мысли, сомнения, глупые беспокойства. Тело содрогается каждой частичкой, каждой клеточкой, пульсируя, сокращаясь внутри. Крупные ладони стискивают талию, он разрывается стоном вбиваясь в последние несколько раз и опадает на меня сверху, обжигая благодарной улыбкой висок. Тяжелое дыхание и привкус сердцебиения в поцелуе. Кажется, пульс стучит на языке.       Я зарываюсь пальцами в его влажные волосы, поглаживая кожу головы. Он снова тихо стонет в мою шею со счастливой улыбкой. Губы скользят по шее, прочерчивая дорожку поцелуев до подбородка. Грэйсон откатывается в сторону, увлекая меня в объятия и укрывая обоих одеялом.       — Да, в новый год определенно повторим… — зеваю я, чувствуя, что после такого начинаю проваливаться в сон едва ли не мгновенно.       Мастер тихо рассмеялся:       — Любой каприз, моя милая.       Теплые пальцы заботливо убирают с лица волосы, перебирая их и поглаживая голову. Я улавливаю краем уплывающего в негу сознания, оседающий ритм любимого сердца и наконец обретаю покой. Губы непроизвольно растягиваются в улыбке.       — Спи… — Он целует мой лоб, и я благодарно проваливаюсь в безмятежность.              В постели пусто. Я резко села, вглядываясь в темноту за окном и в мельтешение тени в щели под плотно закрытой дверью спальни.В доме шорохи и шаги. Не тихие, босые, которые привычны по домашней обуви. Нет. Ботинки. «Снова? Ночью?.. Куда ты собрался?..» — проносится в голове. Я торопливо и бесшумно выскользнула на пол и вытянула из стоящего рядом комода что-то из одежды. Наощупь, не особо заморачиваясь, как и что, натягивая на себя. Шаги переместились к мастерской. Я прижалась щекой к скважине. Щелчок и свет в доме погас.       Я бесшумно выскользнула из спальни, едва Грэйсон закрыл за собой дверь в мастерскую. Послышалось застёгивание куртки и неторопливое шнурование ботинок. Я скосила глаза на часы, проскальзывая к импровизированной прихожей. Одиннадцать вечера… Внутри поднималось смутное предчувствие проблем. Сноровисто запихнув ноги в обувь, я максимально тихо натянула куртку и выскользнула из дома во внутренний двор. До того, как сигнализация накроет лавку, это будет удобнее, чем заниматься возней с кнопками, и я рискну потерять Грэйсона из вида.       Перекинув ноги через перила крытой террасы, я спрыгнула в похрустывающую от первого снега траву и с любопытством выглянула из-за забора. Муж неторопливо спустился с крыльца и направился к цирку. Стараясь не светиться, я двинулась следом по узкому проулку за соседскими домами, периодически торопливо проверяя не изменил ли он маршрут. «Если он сейчас пойдет в цирк и ляжет спать я буду рыдать от смеха…» — ехидно ввернул внутренний голос.       У цирка уже ждали чудики. Даже мой подопечный. Снова глаза стеклянные, покорность и послушание. Такое ощущение, что они вновь впали в оцепенение перед сном.       — Но цирк должен исчезнуть только через два дня… — тревожно буркнула я, прячась за кустами.       Колонна, возглавляемая Мастером, двинулась в лес, и я припустила следом. Становилось холодно. Я порадовалась, что надела куртку потеплее и торопливо сунула руки в карманы, наивно надеясь на то, что найду там перчатки. Не угадала. Зато пальцы наткнулись на шершавую рукоятку. Вытянув находку, я увидела нож, который мне подарил Джексон. «Балисонг» или «бабочка», — вспомнились мне слова Бурого. Нервно сглотнув, я неумело развернула нож одной рукой, выпустив лезвие и свернула его обратно, на удивление даже не порезавшись. Всё происходило на ходу, так что, я стала слегка помахивать ножом, стараясь держаться в тени деревьев и не мельтешить по ровной тропинке. Игра с ножом немного успокоила и согрела руку. Жаль, только одну.       «Куда тебя понесло, любовь моя?.. Досрочно уложить решил? Тогда где полотно Уайта?..» — металось в моей черепной коробке. То, что чудики и Хозяин движутся к дереву, в корнях которого засыпает цирк, я уже не сомневалась. Вопрос только в том — зачем?       Открывшееся зрелище заворожило. Вся поляна вокруг дерева была усеяна… черным морозником. Припорошенный снегом он призрачно выделялся в свете луны, почти сияя в темноте. Я зачаровано наблюдала, как чудики опускаются на колени, открывая мешки, начиная собирать цветы. Грэйсон решил не отставать и присоединился к ним. Орудуя ножом и складывая морозник в холщовую сумку. Неторопливо, едва ли не бережно.       Сердце ухнулось куда-то вниз. Задумка начинала обретать краски и не самые радужные. Я приблизилась еще немного, вглядываясь в кропотливую работу, вслушиваясь в тишину и чуть хриплое дыхание уродцев. Под ногой не вовремя хрустнула ветка.       «Твою же мать!» — печально вздохнула я.       Грэйсон резко обернулся.       — Сара?       Таиться стало бесполезно и я вышла на поляну:       — Что тут происходит?.. Что за ночной урок ботаники?       Он хмыкнул, сверкнув серебром в глазах. Зол?       — Сентфору пора поплатиться за грехи.       Я нервно сглотнула:       — Что ты задумал? Всё-таки маски? «Содом и Гоморра»?..       Он поднялся на ноги, делая ко мне несколько шагов. Я отступила так же синхронно. Сердце колотилось о рёбра. Становилось еще страшнее. Он замер, поняв, что манёвры сейчас превратятся в гонку по поляне.       — Ты нашла книгу и ознакомилась с содержимым, полагаю?.. — дождавшись утвердительного кивка, он чуть усмехнулся: — Да, город заслужил кару. Но… не такую, как библейское сказание. Город бессмертных уродливых душ. Поколение за поколением он будет вымирать и погибать в собственной гнили, как должен был погибнуть Сентфор еще три сотни лет назад, когда проклятие обрушилось со смертью Аннет. Город-цирк. От края до края заполненный уродцами и бесконечная… мощь… Мы будем править на этих руинах человеческой гнили. Вместе, Сара…       Я вздрогнула, ощутив вспышку ярости. На ветках деревьев колыхнулась последняя листва, сорвалась и унеслась в глубину леса. Внутри меня поднял голову маленький монстр. Маленький?.. Да нет, уже далеко не маленький... «Заслужили… заслужили… заслужили… заслужили… заслужили…» — заворочался он, царапая внутри когтями. Утробный рык усиливался от каждой вспышки ярости, и я стиснула пальцами голову, голос едва ли не срывался с моих собственных губ. Слишком громко, слишком сильно. Но на ярость откликнулась и прохлада.       — Ты уже мстил один раз. Во что это вылилось, Грэйсон?.. Зачем наступать на те же грабли снова? — Тихо проговорила я.       Снова вспышка и он сверкнул алыми углями. Без маски. Демон не зависел от папье маше. Еще одна сущность бессмертного. Еще одна часть его, обособленная, но питающаяся яростью, выходящая на поверхность, едва он терял контроль.       — Любовь моя, ты ощутила это на себе… Всю ту жестокость в которой я варился с момента пожара. Сплетни, шепотки, злые языки. В городе нет праведников. Нет тех, кто позволил бы ему существовать и дальше, вариться в собственной гнили. — Грэйсон неторопливо развел руки, как бы показывая: оглянись, Сара, здесь всё уже мёртво; — Они бегут, спасаются… Маски… маски помогут изобличить сущность каждого. Изобличить ненависть, пороки, открыть их взгляду, почувствовать каждую язву, укрытую под этой святостью, за стенами домов и в головах, которые радуются чужому горю… Сентфор должен встать на колени.       Я выдохнула, запуская ногти в ладони, чтобы ослабить действие волн ярости…       — Заслужили… заслужили… заслужили… заслужили… заслужили… — движутся губы против моей воли и внутреннее существо запускает когти в душу, разрывая её в лоскутки, в мелкие частицы, заставляя скулить; я замотала головой. — Нет! Ты снова уничтожаешь себя… Не город, Грэйсон! Себя! Месть — не выход… Пусть захлебнётся в своём гное сам. Мы переживём, проживём это. Пройдем вместе… Не делай этого…       Его губы дёрнулись в болезненной усмешке:       — Милая, процесс уже запущен. Так или иначе, город падёт и станет… тем, чем являлся веками — конгломератом уродов всех мастей. Нашим будущим. Будущим этого мира… показательным примером того, во что превращаются люди. — Снова ярость, он оскалился, оборачиваясь к чудикам: — отведите Хозяйку в цирк. Из шатров не выпускать. Мы должны завершить начатое в любом случае…       Приказ прямой, но уродцы только дернулись. Не смогли приблизиться, сделать хотя бы шаг ко мне. Я тронула пальцами рубиновую маску на шее, хваля себя за предусмотрительность.       — Не выйдет. Равная, помнишь?.. Нас связывает не только подвеска…       «Заслужили…заслужили…заслужили…заслужили…заслужили…» — мечется животное, вонзая когти в плоть изнутри. Я вскрикнула и рухнула на колени от жжения в грудной клетке. Слишком много ярости. Слишком больно. Я ощутила усмешку внутреннего монстра. Синие как сапфиры глаза злобно полоснули по нервам и заполыхали еще ярче, дурманя и причиняя новую боль.       — Нет! Не подходи ко мне!.. — Рыкнула я, когда Грэйсон попытался приблизиться. — Не трогай… — когти прошлись по сердцу, заставляя меня конвульсивно дернуться в попытке встать на ноги. — Город наказывает себя сам. А ты… ты снова делаешь неверный выбор. И утягиваешь меня следом… Вместо того, чтобы жить, радоваться обретенному…       Он нерешительно застыл, как и чудики. Ярость качнула цветы морозника, уродцев и меня. В голове колоколом с утробным рыком билось голодное существо: «заслужили…заслужили…заслужили…».       — Заткнись! Прочь из моей головы!.. — Я зажмурилась, выталкивая прохладу на поверхность; голос стал тише, и я посмотрела в алые угли глаз Грэйсона: — Ты не оставляешь мне выбора, любовь моя…       Я отступила по тропинке в лес, спиной вперед.       Снова усмешка на губах:       — Ах, а сколько было обещаний? Целое десятилетие признаний… чтобы показательно предать в самом конце?.. Истина ранит, не так ли, Сара? Монстра не исправить!       Я вздрогнула, нащупывая в кармане рукоять ножа, извлекая его наружу. Плавное движение пальцев и лезвие выпорхнуло на свет луны. Прохлада внутри теснила голос, мечущийся по задворкам сознания и яростно рассекающий когтями остатки моей праведности.       По щекам скользнули слезинки. Горячие и болезненные:       — Я не предаю тебя. Не предаю нашу любовь. Я говорила, что не смогу тебя оставить… это правда. Даже если уйду, я всё равно буду возвращаться. Приходить к тебе, чтобы любить, чувствовать и оберегать. Но не здесь. Не в этой жизни, Грэйсон… Я не хочу быть в городе уродов, не хочу жить в этом мрачном «Диснейленде»…       Он расхохотался:       — Моя милая, ты решила прикончить меня?.. Так действуй! Вперёд, Сара... Вонзи нож и попробуй... Хотя бы попробуй убить меня... Любимая...       Я помотала головой, слёзы уже размывали взгляд и внутри пульсировала только одна мысль: «прости…».       — Не тебя… — я грустно улыбнулась ему, всхлипывая, — а себя, Грэйсон... Я уйду туда, откуда вернуться не смогу… Откуда даже ты меня не вернешь. Как бы не старался, как бы не пытался... Смерть - единственное, что тебе никогда не будет подвластно в реверсе... Ты можешь убивать, но не воскрешать...       Нож поднялся к моему горлу и лезвие чуть прокололо кожу, пуская алую струйку, скользнувшую за шиворот. Терять было нечего. Страх отступал. Почему-то на смену пришла болезненная решительность. Только слёзы. Только обида. Удушливая волна от того, что вся его любовь оказалась лишь моей иллюзией. Той, что я сама придумала для себя и попыталась передать. Не вышло… только ложь, больно режущая изнутри.       — Ты не счел нужным открыться до конца, любовь моя, а я всеми силами пыталась исцелить твоё сердце, чтобы ты вот так просто разбил моё собственное новым предательством…       Кажется, на поляне затих ветер. Показалось, что я оглохла.       — Сара… — угли в глазах потухли, возвращая серебро, — нет… не делай…       Он протянул руку и сделал шаг вперед.       — Не подходи… Ты сделал свой выбор. Я делаю свой… — Лезвие дрогнуло, оставляя еще одну царапину на горле. — Хочешь править в своём мирке? Создать один огромный цирк?.. Хорошо, но без меня. Ты променял меня на власть…       Он сглотнул, нерешительно застыв с протянутой рукой, вглядываясь в мои глаза:       — Это ради нас обоих… — проговорил Мастер. — Больше никто не посмеет…       Я всхлипнула и помотала головой:       — Я люблю тебя… Но сделай выбор. Верный выбор, Грэйсон. Пожалуйста. Остановись… пока не поздно… — Рука дрогнула, кровь новыми толчками потекла за шиворот из пореза, осталось только надавить и провести от уха до уха и всё кончится. — Неужели ты меня не любил?..