Неполноценность

      Шум снаружи не утихал ни на минуту, и рядом с проёмом послышались шаги. Не сразу, но дверь со скрипом отворилась, и резкий порыв ночного морозного воздуха влетел внутрь, неприятно ударяя по коже.       Скрытый в тени заходить не спешил, сжимая деревянный косяк и напряженно обдумывая что-то. Лунный свет упал на его лицо, открывая взор на опущенные брови, немигающий отстранённый взгляд серых глаз и сжатую под натиском тяжелых мыслей челюсть. Он смотрел на спавших людей внутри, что были разбужены его появлением, и их взгляд выражал озадаченность, когда увидели его застывшего на пороге.       Первым не выдержал парень, что был поближе ко входу, его голос был хриплым из-за долгого молчания, поэтому сначала ему пришлось прокашляться, прежде чем что-либо сказать. Он приподнялся на локтях и продолжая зевать, спросил:       — В чём дело, Эрен? — насторожено спросил Армин.       — Время пришло. У нас есть два дня.       Повторять не пришлось. Они прекрасно услышали его слова и без промедления поднялись со своих мест, еле избежав столкновения друг с другом.       — Так точно, генерал! — глаза в темноте ярко зажглись, будто долго томились в ожидании этих слов. Альберт немедля кинулся куда-то в край конюшни и долго возился там, пока не достал какой-то свёрток, обвязанный изрядно потрепавшейся тканью.       — Всё, что смог достать, — вывалил он небольшую кучку предметов пред ними, когда развязал узел. — Здесь две свечки, но, к сожалению, уже значительно попользованные, коробок спичек и карандаш.       — Молодец, рядовой, — похвалил его Эрен, — какой ценой достал? — не стал юлить он, спрашивая напрямую. Ещё день назад он заметил огромный кровоподтёк под его лопаткой.       — Я хотел бы это сохранить в тайне, если возможно, командир, — парень съежился под внимательным и пытливым взглядом.       — Твоё дело, — всё же кинули ему; взгляд переметнулся на другую сторону, — Армин, твоя очередь, — тонко произнёс он.       — Да, генерал, — и блондин принялся стаскивать с себя сапог: в серых портянках, когда их достаточно размотали, показался небольшой свёрнутый в несколько раз бумажный листочек. Стоило Армину со всей скрупулезностью раскрыть его, как он превратился в полноценный лист бумаги, на котором аккурат расположились различные знаки и пометки, превращая её в самую настоящую карту. — Это локация территории, на которой мы сейчас находимся, выполненная по последним полученным данным, которые у нас имелись, поэтому существование различных недочётов никто не отменял, не стоит убирать их со счетов, полагаясь на удачу, — он нащупал карандаш, не отвлекаясь от своеобразного полотна на руках, и отгрыз грифель, — стоит полагать, что мы здесь, — поставил он жирную точку где-то с краю, — вот здесь должна быть надзорная башня, а вот здесь — вы ведь тоже заметили тогда, полковник? — есть небольшая брешь в охране, которую можно будет эффективно использовать, если правильно подобрать момент.       — Сколько тебе понадобится времени? — сухо поинтересовался Эрен, облокачиваясь о стену и слегка почёсывая шею.       — Полтора дня.       — Полтора дня? — переспросил он. — Хм, что ж, хорошо.       Когда всё было убрано на прежние места, они разлеглись на небольшом участке плохо прогретой земли, тепло от которой можно было еле найти только благодаря покрытию из соломиной засушенной травы, и собирались лечь спать.       — Кстати, Альберт, я хотел спросить: где ты откопал ту мазь? — повернул он голову в его сторону, Армин тоже заинтересованно приподнялся на локтях.       — Там же, где и всё остальное, — ответил он не сразу. Эрен поблагодарил его, сказав, что это очень сильно помогло ему и что теперь спина почти не болит.       — У меня тоже есть вопрос, — подал голос Армин, но на этот раз обращаясь к главному, — Эрен, как думаешь, как долго смогут продержаться остальные? — намекал он на тех, кто, по словам фрица, находятся в руках доктора СС.       — В их же интересах молчать до самого конца, — простодушно ответил он, закинув руку за голову. — А нам проще.       — Но, — тихо воскликнул Альберт, — Вы думаете, что это возможно? Ведь эту женщину сравнили с Ангелом, — с невольным трепетом произнёс он.       — Конечно нет, — даже весело прыснул Эрен, словно давно не слышал такой смешной шутки, — прошло уже целых три дня, если быть точнее то шестьдесят часов с лишним. Совсем скоро, это произойдёт совсем скоро, — протёр он глаз, вновь становясь серьёзным, переставая улыбаться, — ставлю на ближайшие два дня, если не меньше, но было бы лучше, если бы они уже сейчас оказались мертвы, слишком испугавшись хоть что-то сказать, будучи под микроскопом. Не зря ведь мы отбирали этих уродов, однако жалко, конечно, тех двух парнишек: они-то из своих были. Надеюсь, они позаботятся об остальном. Альберт, — нашёл он его погрустневшие глаза и тихо произнёс, — забудь об этом. Тебе было известно, на что ты подписывался, поэтому, солдат, не распускай сопли — не время для этого.       — Да, генерал, простите, — собрался он мыслями.       — И ещё, — продолжил Эрен, сделав вид, что не услышал только что неловких слёзных лепетаний рядом, — выполняем свои роли до конца, и никто не дёргается раньше времени, как бы ни хотелось; чтобы ни случилось, ни шагу назад — помните. А сейчас всем спать: копим силы для трудного дня.       Однако сам Эрен не последовал своим же словам. Он вдумчиво смотрел в потолок, затем в небольшой проём, ведущий наружу, и вспоминал прошедший крайне дерьмовый день: сначала пришлось вступить в спор с каким-то солдатом, отчего ему в который раз прилетело, следом тяжелая работа без какого-либо перерыва, а потом его и вовсе отрубило, с последующим каким-то крайне беспокойным сном, и, надо же как удачно, в момент пробуждения (хотя сам он не помнил, чтобы имел возможность отойти хоть на шаг в сторону от крайне раздражающего орлиного взора надсмотрщика и очутиться в одиночестве) столкнулся с самим главенствующим, а потом…вспоминать что было дальше он не хотел.       В течение дня он раз за разом прогонял видения из своей головы и не заметить какую-то схожесть между моментами из его сна, что он запомнил, и реалией не смог, от этого беспокойство поселилось в нём, накладываясь на и так расстроенные нервы.       Ногти сильно впились в ладонь, пытаясь подавить клокочущий гнев, направленный на самого себя. Это помогло — через пару минут парень расслабился, переставая чувствовать усталость от машинального анализа непрекращающих лезть в голову мыслей.       Глядя на пораненную руку, из которой показалась небольшая струйка крови, здравый рассудок начал упорно твердить, что в любой момент зараза может проникнуть внутрь, однако это не заставило остановиться его.       Эрен сильнее всадил ногти в появившееся повреждение, и когда он решил, что вот сейчас, вот теперь достаточно, поднёс конечность к губам и высунул язык.       Прикосновение к ранке было чуть болезненно, но от этого не менее возбуждающее. Эрен принялся слизывать кровь, всю, до последней капли, успокоившись только тогда, когда ранка перестала кровоточить. Наконец, пребывая уже в лучшем расположении духа, ему вспомнились когда-то давно сказанные одним человеком слова. «Как бы ни было тяжело, иди только вперёд, сын мой», — часто любил твердить ему отец, повторяя из раза в раз.       «Я знаю, отец, — решительность не покидала его с того самого дня, как он поставил перед собой задачу и намеренно шёл к неё, даже если приходилось идти по головам, — Я знаю, для чего я здесь и что мне нужно сделать», — тело расслабилось, и глаза медленно закрылись, погружаясь в глубокий, впервые за очень долгое время безмятежный сон.       Меж тем где-то за пределами этого места два тела тесно прижимались друг к другу, не оставляя ни сантиметра свободного пространства. Губы дорожкой поспешных настойчивых поцелуев спускались от уха к шее, слегка прикусывая её. Ночной воздух невесомо прошёлся по оставленным влажным полосам.       Послышался глухой стон, когда рука уверенными и умелыми движениями прошлась по спине, постепенно спускаясь ниже, и тогда тело подхватили под бёдра и усадили на стол.       Без излишней нежности, лишь грубыми и быстрыми движениями, руки сорвали лёгкую кофточку, открывая вид на нежную молочную грудь, полузакрытую пастельного цвета лифом; мужчина продолжил спускаться ниже, пряча лицо в тени.       От прикосновения его тела, горячего и крепкого, к своему женщина вспыхнула, дёрнув поспешно ногой, и горло её сжалось, будто от удушья, одновременно с этим он вцепился в её округлые бёдра и крепко сжал их, пригвождая к месту и не давая лишний раз двинуться.       В груди возникло щемящее желание притронуться к нему, и ладонь послушно потянулась к его лицу, намереваясь исполнить задуманное.       Мужчина только слегка ударил женщину по ладони и поднял голову, взглядом предупреждая, чтобы она больше не делала так. Когда женщина послушно убрала свою руку от него, словно обжёгшись, он вернулся к делу.       Дёрнув за пуговицу, он вынул её из петли и приспустил легкие штаны. Окинув вздымающуюся грудь долгим взглядом, он надавил на плечи женщины, заставляя лечь спиной на стол, а затем так же надавил рукой на глаза, заставляя ту поспешно закрыть их. Женщина послушалась. Сразу после она услышала удаляющиеся шаги, успев пару раз сгореть от накрывшей блаженной истомы, но спустя мгновение они вернулись на исходное место. Послышался шорох одежды — сладостная судорога ещё раз прошлась по её телу, заставляя томиться в ожидании — и вот её уже аккурат лишают уже ненужных брюк вкупе с нижним бельём. Веки затрепетали под чужим пристальным взглядом. Далее ничего не происходило, и в недоумении она уже собиралась было раскрыть глаза, но не успев и ахнуть, в неё крайне резко и грубо погрузилось нечто холодное, в крайней степени принося болезненные и дискомфортные ощущения.       Ханджи распахнула глаза, смаргивая появившиеся сразу слёзы, и столкнулась с пустым взглядом напротив. Она воскликнула, и отнюдь не от удовольствия, когда предмет стал проникать ещё глубже чувствительных стенок.       Она пнула его ногой в попытке сбросить с себя его руку, когда он и не подумал останавливаться, смотря на её скрюченное лицо. Мужчина с безразличием продолжал свои действия, ещё сильнее погружая в неё стальной предмет, и женщина вместо столь долго предвкушаемого наслаждения получает новую порцию боли и ощутимый дискомфорт.       Обида и злость зарождались в её груди; сжав губы в тонкую линию, она тщетно пыталась отстранить его от себя, однако все действия были оборваны — сильнее надавливая на тело, её корпус жестко прижали к столу, и рука продолжила делать своё дело, нещадно ускоряя движения кисти.       Что-то кошмарно впилось в район лопаток.       — В чём дело, Ханджи? — спросил он у неё, приблизившись к её лицу и столкнувшись с затравленными взглядом, но ни на секунду не прекращая своих манипуляций. Капли непрошенных слёз потекли по щекам. — Что же, разве не этого ты добивалась от меня долгими годами: чтобы я отодрал тебя, как последнюю шлюху на районе, м? Так к чему же сейчас противишься? — его слова неприятно обдали холодом щёку.       Ханджи подняла на него грустные и насмешливые глаза и посмотрела так, будто впервые увидела. Никогда ещё бесчувственность и холодность мужчины напротив не ударяли так сильно по ней, как в этот момент, и словно что-то щёлкнуло в её глазах, позволяя неудержимому смешку вырваться из груди. Истеричному смешку. Над собой и своими чувствами.       Она нашла в себе силы и оттолкнула его, сопровождая свои действия ещё одним приступом смеха — на этот раз в нём присутствовали жутковатые нотки — как ей показалось, достаточно сильно, чтобы она смогла уйти от таких обидных и унизительных горяче-холодных прикосновений. Такой вот оксюморон. На самом же деле Леви по своей воле просто отступил на пару шагов назад, давая ей шанс привести себя в порядок.       Она встала, превозмогая внутреннюю слабость, и вниз что-то упало, ударяя тяжестью по ногам. Ханджи наклонила голову и увидела до боли знакомую тонкую гравировку на тёмном металле. Руки сжались в кулаки, и, собрав последние остатки гордости, она посмотрела прямо на него: «Выйди вон, Аккерман», — сухо кинула она, указывая на выход; мрачные и гневные нотки закрались в её тоне. Мужчина стоял, не шелохнувшись ни на сантиметр — наоборот, он демонстративно скрестил руки на груди, пристраиваясь около гладкой стены, в совсем другом направлении от входа.       Ханджи бросилась к нему, несмотря на то, что тело до сих пор было ничем не прикрыто, кроме низкого лифа на груди, и движения ногами давались не легко. Леви сдвинулся с места, отпихивая её в сторону, и прошёл мимо, в то время как Ханджи потихоньку сползла на пол, чей пыл и страсть угасли в ту же секунду.       «Оденься», — словно сквозь вакуум донеслось до неё, но она не пошевелилась. Мужчина прошёл в другую комнату, а когда вернулся, обнаружил, что та так и не двинулась с места. Он наклонился вниз, подбирая валявшуюся в гостиной вещь, и, подойдя к ней, кинул на плечи нечто лёгкое, оказавшееся в последствии кофтой, и мягкий плед, прикрывая голые ноги.       — А теперь нам стоит серьёзно поговорить, — с несвойственной до этого мягкостью он поднял её на ноги, и, не обращая внимания на то, что та отшатнулась от его прикосновения, как от огня, усадил за стол в кухонной и подтолкнул в её сторону чашку тёплого чая, что принёс до этого, от которого шёл приятный и успокаивающий аромат трав.       Аккерман отодвинул свой стул и сел на него, непринуждённо закинув при этом ногу на ногу. Он взял чашку в руку и, покрутив её по сторонам, рассматривая линии, выходящие за границы, отпил из неё, сделав небольшой глоток. Он молчал.       Когда первые яркие отрицательные эмоции стали чуть угасать, не затуманивая разум, Ханджи всё же схватилась дрожащими руками за небольшой и хрупкий сосуд, сжимая с двух сторон. На него взгляд она так и не подняла, но Леви не нуждался в этом, поэтому спокойно начал говорить.       — Стоит начать с того, что извиняться я не собираюсь. Не переживёшь — что ж, не моя вина, — каждое его слово, как пощёчина, больно ударяли по ней, и по его виду сразу стало понятно, что нет, не будет никаких слёзных извинений; он принялся крутить чашку из стороны в сторону, словно пытаясь не заскучать от предстоящего разговора, но следом всё же перевёл взгляд на неё, отмечая застывший и безжизненный взгляд, который упирался в одну точку. — Ханджи, скажи, сколько лет мы знакомы?       — Около двадцати, — выдавила она из себя хриплым голосом, кутаясь в спасительное тепло.       — Именно, — с громким звуком отставил он чашку. — Скажи, тебе не надоело? Ты добилась таких высот — от какой-то чокнутой девчушки до, правда, уже менее чокнутой, однако в роли фюрера Великой державы, причём девушек у командования можно по пальцам перечесть — да их вообще нет; и до твоей сумасбродной тупой башки до сих пор не дошло, что к тебе я ничего не испытываю кроме раздражения и сильного утомления, — с нажимом на последнее предложение произнёс он и посмотрел сквозь неё, подложив ладонь под подбородок. — Как товарищ ты много стоишь, Ханджи, — услышав с какой непривычной доверительной интонацией Леви произнёс её имя впервые за много лет, Ханджи не смогла сдержать ещё один судорожный вздох, — однако вне этих рамок вызываешь только жалость.       Леви замолчал. Комната погрузилась в тишину. Каждый размышлял о своём, не проронив ни словечка.       Подняв голову, Ханджи всё же произнесла с таившейся внутри надеждой, успев сотни раз укорить себя за свои слепые и ненужные уже никому чувства:       — А как же те моменты, которые между нами были? — как утопающий хваталась она за последнюю соломинку.       — Какие к чёрту моменты, — прикрыл Леви глаза ладонью, давно сожалея о деяниях прошлого, и вдохнув полной грудью продолжил. — Очнись, да твою же мать. Мы потрахались от силы раз или два более пятнадцати лет назад, и то, потому что я был мертвецки пьян; я бы даже не вспомнил об этом, если бы только поутру не увидел твоё довольное лицо. Это одна из тех вещей, о которой я буду жалеть долгое время, — прямо выразил свои мысли Леви.       Он наконец поднялся и поправил рукава пиджака, посмотрев в её сторону.       — Я всё сказал. Так что если захочешь ещё раз предпринять попытку своего сраного соблазнения, то подумай прежде, чем сделаешь это. В следующий раз я не буду с тобой церемониться, — он направился к ней, и прежде, чем она успела дёрнуться в сторону, Леви наклонился к её уху и вкрадчиво произнёс, и Ханджи могла поклясться, что почувствовала, как он улыбнулся. — Будь хорошей девочкой, — рука легла на её волосы и мягко потрепала по голове, — и забудь о своих романтических чувствах ко мне. Ханджи, мне действительно жаль, что ты до сих пор живёшь прошлым, у меня ведь даже никогда не вставал на тебя — если откровенно.       Он направился на выход, и, уже стоя возле порога, в последний раз обернулся, заставая женщину за сдавленными рыданиями, что она пыталась заглушить рукой, и лишь её разбитое лицо заставило его произнести следующую фразу: «Если тебе станет легче — мне никогда не нравились девушки, так что у тебя с самого начала не было шанса», — и бесшумно скрылся за дверью, услышав после громкий надрывный плач вперемешку с истеричным смехом, хозяйка которых уже не стремилась скрыть свои эмоции, позволяя болезненной тишине окутать её.       Моросило. Он посмотрел на затянутое тёмной дымкой небо и двинулся в дорогу, шагая в саму темноту, обходя редкий свет из окон.

***

      Раздался резкий стук, и через мгновение дверь открылась, чтобы в удивлении замереть у порога.       — Ну и что привело тебя ко мне, дорогой господин генерал Леви Аккерман? — с нескрываемым сарказмом донеслось по ту сторону.       — Заткнись, — не размениваясь на объяснения толкнул его Леви и крепко притянул за волосы, жёстко целуя.       Дверь с громким щелчком захлопнулась.

***

      На утро мужчина, явившись без приглашения, уже сидел в кабинете Эрвина Смита, которого на месте, как выяснилось впоследствии, не оказалось, и теперь только дожидался самого хозяина, растянувшись в свободном углу.       Сам командующий не знал о каких-либо утренних гостях, и имев дурную и непонятную привычку не разговаривать по утрам, пока не переступит порог своего кабинета, от смотровых узнать не мог, тем более что фактически они и не могли никого пропустить без особого письменного разрешения непосредственно от него самого. Так что когда дверь открылась, и он важно ступил в пока ещё только начинающий наливаться рассветным сиянием кабинет, готовясь начать очередной нелегкий день, окинул Леви удивлённым взглядом, завидев в помещении, и тут же недовольно нахмурил брови, глядя на тонкие струйки дыма, что тот пускал, расслабленно восседая в одном из кресел.       — Не ожидал тебя встретить здесь. Говоря «здесь», я имею в виду в своём кабинете. Рано утром. Когда меня самого нет на месте. Кто тебя пустил вообще? — причитал он в лёгкой манере, чувствуя себя почему-то обманутым.       Леви небрежно кивнул, и, будто чувствуя себя хозяином, пригласил сесть, пустив при этом в его сторону сигаретный дым от очередной затяжки.       — Да ничего необычного, — шумно втянул воздух он, — всего лишь сказал тем двум, что с ними случится, — и выдохнул, — в том случае, если они не пустят меня. Ну так, без особых прикрас.       — Тебе не пристало пренебрегать своим званием для каких-то личных побуждений, — отодвинул он стул, делая вид, что на этот раз не заметил замашек Леви. — И что, прямо-таки сработало? — Эрвин уселся за свой рабочий стол и достал из ящика небольшую книгу, начав перебирать в ней определённые страницы; голову он не поднимал.       — Нет, тогда я сказал, что с ними в этом случае сделаешь ты — тогда сработало. Вот ведь засранцы, а — натаскал ты их прилично, — скривил губы он в подобии улыбки, показывая таким образом, что оценил старания Смита.       Эрвин по-доброму усмехнулся, чтобы затем уставиться на Леви. Тот как будто не замечал на себе внимательный взгляд уже утомлённых глаз, и продолжил курить, разглядывая костяшки своих рук.       — Это, конечно, здорово, что меня они уважают — считай, боятся — больше, но я просил не злоупотреблять нашим знакомством — уже в который раз, и прекрати курить в моём кабинете, будь добр, — холодно произнёс он, приподнимая брови.       Леви нехотя встал и прежде, чем потушить и выкинуть сигару, напоследок выпустил дым в лицо Эрвина, зная, что тот терпеть не может запах табака в своём кабинете. Мужчина промолчал, никак не отреагировав, и как факт просто произнёс, вновь возвращаясь к книжице: «Давно не видел тебя таким обеспокоенным».       — С чего ты взял? — участливо поинтересовался он, откидываясь на спинку кресла, и вытянул руки, положив на подлокотник.       — Ты куришь — а занимаешься ты этим ну очень редко. Демонстративно-импульсивное поведение, обычно тебе несвойственное, светит во всей красе, по крайней мере для меня, — Эрвин, не отрываясь от чтения, потянулся к лицу и оттянул пальцем край своего воротника, и указал на место на шее чуть ниже подбородка, — к тому же никогда не позволял себе таких вольностей.       Леви проследил за его движением и приподнялся, чтобы схватить небольшое зеркало, похороненное под кипой свежих газет на гладкой поверхности.       «Сука».       — Ну так, что произошло? — его, продолжающего сверлить взглядом зеркало, вернул к теме знакомый голос.       Аккерман нехотя, будучи утомлённым от того, что ни раз уже обдумывал все эти вещи, рассказал другу о том, что не даёт ему покоя, вертя в руке зеркало:       — На базе какие-то неполадки, теперь все мои грядущие планы летят к чёрту ещё где-то на три недели, боже, — не смог скрыть он своё недовольство, — а так, всё прекрасно, кроме того, что на фронте мы несём большие потери, всё больше погружаясь в толстую и жирную задницу, из которой никак не можем выбраться, а Фюрер всё так же не даёт мне разрешения, оставляя подыхать в клоповнике из ежедневно пополняющихся смертников, — спокойно закончил он и посмотрел на Эрвина с немым вопросом в глазах, спрашивая, это ли ты хотел услышать, вещи, что тебе и самому прекрасно известны.       — Не принижай себя — ты и с расстояния умудряешься нанести большой урон врагу, отбрасывая их на несколько десятков назад.       — А ты как всегда спокоен, Эрвин. Порой удивляюсь твоему спокойствию и отчуждённости, — протянул он руку в его сторону, когда увидел, что Смит держит в руке очередную газетку, что тот по обыкновению приобретал по утрам.       — Тут нечему удивляться, да и ни тебе мне об этом говорить, — Эрвин передал Леви газету, чтобы тот ознакомился со свежими новостями. Он указал Леви на один не особо заметный заголовок отмеченный красным с краю на третьей страничке, что привлёк его внимание. Он сцепил руки и теперь ожидал, к каким выводам придёт Аккерман, что становился с каждой прочитанной строчкой задумчивее, впоследствии разделяя ту же сосредоточенность, с которой его встретил после сам Смит.       Прошло более получаса после их разговора, в котором они пришли к одному и тому же выводу, прежде чем Эрвин не запамятовал упомянуть красочное пятно на его шее. Спрашивал он однако не из-за любопытства или каких-то личных мотивов, заставляло это его делать только негласное правило, по которому немецкое командование обязано являться эталоном поведения, показывая себя только как доблестных и высших мужей человечества, подавая собой пример для будущих поколений, и которое не включает в себя открытое проявления какой-либо привязанности к человеку, не являющегося законным членом семьи, то есть женой. «Очередная пассия или всё та же, а?» — Леви не ответил на его вопрос, но этого и не требовалось, ведь Эрвин знал ответ уже заранее.       Война отнимает много энергии, да и вообще всё, что только можно, особенно когда в очередной раз закидывает в сущее пекло, таившее в себе очередную опасность, заставляя проходить все девять кругов ада, поэтому все они всегда выглядели устало, изнеможённо и так, словно их давно ничто не держит в этом мире, однако в который раз Леви продолжает ежедневно открывать глаза — ради чего-то, что вынуждает, заставляет двигаться дальше, непременно оставляя кого-то позади.       Сам бы Леви сказал, что у него нет ничего за душой, что, кладя руку на сердце и будучи искренним с самим собой, ему на самом деле всё равно — всё равно, чем закончится очередная бойня, всё равно, чем закончится война, всё равно, сможет ли он завтра открыть глаза и начать новый день — ему всё равно, и он бы сам давно покончил с глубоким равнодушием, текущим по венам, только вот гора трупов под ногами, появляющаяся сразу же перед глазами, когда он позволяет себе порой эту слабость — думать о том, что спрятанное внутри выйдет наружу и появится его настоящее «Я», дающее право делать то, чего на самом деле жаждет его воля — напоминает, что это неправильно. Недостаток чувств — это то, что делает его неполноценным… для других, но ради этих других он не позволяет себе наплевать на всё и наконец закрыть глаза, наслаждаясь долгожданным покоем. Однако больше, чем эти другие, его останавливало только то, что он не мог позволить оставить своих товарищей, особенно сейчас, когда один из них сидел в непосредственной близости, и его глаза излучали неприкрытую уверенность и веру в лучшее будущее — на растерзание.       — Скажи, Эрвин, — подался Леви вперёд, положив руки на стол и помешав Эрвину взять бумаги, которые он, в свою очередь, припечатал локтем, и произнёс, — как ты узнал?       От такого вопроса он замер, не успев убрать мешающие взять документы руки, и кашлянул, прочищая горло.       — Кхм! С чего такие разговоры ранним утром? — даже если он и удивился, то не стал заострять на этом внимание, хотя за долгие года они ни разу не затрагивали эту тему. — Ну, как сказать, просто понял.       — «Просто понял»? — переспросил Леви, подражая его сухому голосу, что всё же отчего-то смутился в конце.       Мужчина как-то обречённо вздохнул и потёр переносицу, прежде чем ответить.       — Да, понял. Чего ты так на меня недоверчиво смотришь? Порой нет-нет да и замечал за тобой это в молодости, пока свежие и юные были, хотя, кажется, будто мы никогда таковыми и не были. Ну и потом, знаешь, как-то всё равно мне было до того, с кем ты время проводишь — твоё право, так что не лез во всё это. Просто знал. Ну, а дальше и сам знаешь, — ответил он, открывая перед ним свои давние мысли. Когда со стороны Леви не последовало ничего, кроме задумчивого взгляда в никуда, он перевёл тему в другое русло, рассказывая о последних известиях, полученных накануне с фронта, и вслух размышлял о том или ином.       Леви смотрел в потолок и произнёс меж делом:       — Я рассказал Ханджи, — сцепил он руки и прислонил их к губам, и задумчиво посмотрел на Эрвина.       — О, неужели? Порой я сомневаюсь в её умственных способностях, когда дело касается тебя, — он был неумолим, и Леви нашёл подтверждение своих же слов, что бросил ей тогда.       — Я сказал это не для того, чтобы поставить тебя в известность, а потому, что хочу предупредить, что в следующий раз всё может закончиться гораздо плачевнее, поэтому тебе стоит хорошенько присмотреть за ней, раз ты так печёшься за неё.       — Не утрируй, Леви, я и за тебя пекусь. Однако, скажи честно, почему ты так жесток к ней? Я знаю, что ты нелестно высказываешься о ней, или что можешь пустить колкость в придачу с неким оскорблением, только вот я видел, что стоит за этим всем — таким образом ты не сможешь защитить ни её, ни кого-либо. Ханджи — это самый последний человек, который заслужил такого отношения к себе. Не от тебя точно. Если бы ты испытывал всё то, о чём говоришь на её счёт, то никогда бы в жизни мы не увидели её подле тебя на протяжении долгих двадцати — ты только вдумайся в это — лет.       — Этим-то ты меня и бесил с самого первого дня, — Леви скривил лицо, будто кто-то кинул в него грязное бельё, и он с нескрываемым отвращением посмотрел на Эрвина. Осанка Смита смягчилась, но прямого взгляда он не отвёл, понимая, что только что вынул нечто тщательно скрываемое.       «Терять легче, будучи непривязанным», — осталось невысказанным на устах Аккермана. Только вот и говорить ничего не надо было — Эрвин понял без слов.       Спустя долгих три часа, когда их разговор перетёк в обыденное русло, направленное на разработку тактик, Эрвин резко схватил его за рукав и сильно сжал, не отпуская.       — Леви, кое-что беспокоит меня, — встревоженность Эрвина передалась и Леви, заставляя твёрдо сжать карандаш, что он держал в руке. — Скажу прямым текстом — мне не нравится Доктор Й. Внимательно изучив досье, были обнаружены уж слишком очевидные несостыковки, да ещё и в немалом количестве. Его скрытность относится отнюдь не к личностным характеристикам, он такой просто потому, что ему есть что скрывать…       — Эрвин, — перебил его Леви, — не тебе ли говорить о скрытности. Пока он приносит пользу и думает, что находится вне каких-либо подозрений, я собираюсь по максимуму использовать его способности в своих целях. Однако ты можешь быть уверен: если что пойдёт не так, я прикончу его, не моргнув и глазом, — заверил он его, убирая от себя руку. — Если ты не помнишь, то и в моей папке есть скрытые дела.       Мужчина вздохнул и отклонился назад, прислоняясь к спинке стула. Он кинул взгляд на часы, отсчитывая сколько времени осталось до запланированной встречи с Фюрером.       — Чувство тревоги не покидает моей груди…       — …Ты что, поэт? К чему все эти реверансы, Эрвин? — надоели Леви его неоднозначные слова.       — … да и ты в последнее время сам не свой, — словно не услышал он его и продолжил задумчиво смотреть, погружаясь ненадолго в себя, а когда до него дошёл вопрос Леви, несколько легкомысленно пожал плечами, мол, и сам не знаю, что такое.       Через некоторое время Эрвин снова взглянул на него. В его глазах был странный блеск. Выдержав небольшую паузу, Смит задал вопрос, который заставил Аккермана напрячься. «Скажи, ты знаешь, кто враг?» — прозрачный, но в то же время цепкий взгляд прошёл насквозь.       Брови мужчины чуть приподнялись, и он встал, облокотившись о стол.       — Что ты подразумеваешь под этим вопросом? — он пристально всматривался, подмечая все проскользнувшие эмоции на лице напротив, только вот Эрвин Смит всегда славился холодным умением скрывать свои чувства.       Леви так и не дал ответа, продолжая смотреть на него. На губах мужчины зародилась безмятежная улыбка, и он махнул ему рукой, сказав, чтобы тот выкинул из головы.       Они просидели ещё недолго, заканчивая с обсуждением стратегий ближайших боёв на передовой, редко отвлекаясь на небольшой перерыв и шум извне. Леви периодически посматривал на Эрвина, пытаясь понять, к чему тот вёл в недавнем разговоре, однако ни к чему конкретно так и не пришёл.       Он покинул кабинет спустя пять часов.

***

      Леви вернулся в своё временное место пребывания и решил пройтись по округе, в надежде избавиться от навязчивого давящего чувства в груди после разговоров с Эрвином.       Начав с окраины, он прошёл мимо участка полевых работ и остановился. Он окинул беглым взглядом тела людей, разбросанных по обочине небольшой земляной дорожки, которые никто не стал убирать, оставив гнить, похоже, до начала зимы.       Он развернул валявшийся перед ним труп, слегка дотрагиваясь сапогом его плеча, и увидел трупные пятна, распространившиеся по стянутой до невозможности коже в том месте, где тело соприкасалось с землёй.       Люди здесь, и люди там — всё одно и то же. Та же история, те же ошибки. Снова и снова. Снова и снова.       Он вернул мертвеца в прежнее положение. Спустя час, пройдясь по местам унылой осени, он не обнаружил ничего, кроме разочарования и меланхолии, и двинулся в сторону главного здания, в котором находился его рабочий кабинет.       Он миновал очередные грязные дворы, и когда обогнул очередную деревянную развалившуюся постройку, до него донёсся безудержный и раскатистый смех, который становился всё громче по мере приближения.       Возле дряхлого сарайчика находились трое солдат, что зажимали какого-то доходягу, окружая с трёх сторон. Другая же компания солдат, что была поодаль, не обращала на них внимания и продолжала сидеть за самодельным столом, из каких-то коробок, играя.       — Эй, вы там, да бросьте его уже, и давайте лучше к нам, «козла забивать», — задорная усмешка пыталась заманить их к себе, но ребята даже не повернули головы. В эпицентре стоял высокий светловолосый юноша с довольно развитой мускулатурой. Джакоб Кёниг. Один из подчинённых Аккермана. Вечно доставлял хлопоты своим вздорным и скандальным нравом, полностью соответствую своему имени, но службу нёс неплохую, вполне сносную, так что Леви порой закрывал глаза на его выходки, не касающихся непосредственно операций.       Вот и сейчас мужчина прислонился плечом к удачно расположившемуся дереву, что стояло таким образом, что его не сразу можно было бы обнаружить и распознать.       — Будет тебе, — донеслись до него попытки нелепых притязаний. Мужчина скрестил руки, становясь пассивным зрителем разворачивавшейся сцены, и стал наблюдать.       Массивные спины бойцов закрывали полноценный обзор на происходящее, не давая разглядеть лицо жертвы, однако видеть взбудораженного и возбуждённого Кёнига ему это не мешало.       — Ух, с такой мордашкой и в грязи копаться, — Аккерман соврал бы, если бы сказал, что ни разу в жизни не становился свидетелем такой типичной сцены, когда захватчики любым образом потешались или издевались над своими жертвами, зная, что ничего им за это не будет, и не стремился препятствовать этому — не было желания. — Не хочешь быть как все остальные? Я с радостью заберу тебя к себе в качестве грелки, а? Что скажешь?       Джакоб посмотрел на остальных с мнимым превосходством и с фальшиво-добродушной улыбкой на устах, вот, дескать, какой я добрый, посмотрите, что придумал, ах, таких как я, поискать надо.       Леви был знаком с этим человек, его характером и манерами не один день, поэтому только мысленно закатил глаза, понимая, что это очередная попытка вызвать восхищение и почитание со стороны сослуживцев.       Джакоб схватил безызвестного, двигаясь по инерции в сторону, и Леви предоставился шанс рассмотреть, кто же стал целью в этот раз, хотя это было не так уж и важно — эта информация ничего не дала бы ему.       Худой, с вихрами светлых волос, из-под которых то и дело мелькали голубые ясные глаза. Леви помнил его.       — А что же, ваш предводитель нынче не против однополых связей? Спасибо за столь щедрое предложение, но вынужден отказать, — дерзко произнёс он, не пряча своего выразительно и прямого взгляда. Былая весёлость и беззаботность Джакоба исчезли. Он, не ожидая такого от захудалого и глуповатого, как он подумал вначале, недоросля, на секунду опешил, но тут же вернул себе былой настрой, услышав всеобщее улюлюканье за спиной.       Право, сам Леви не ожидал такого от пацана, что на его памяти только и делал, что отмалчивался в сторонке, и даже может только поэтому он остался надольше, чем хотел изначально.       Смех стал пуще, когда мозгляк смог вырваться из плена Джакоба, пока тот отталкивал от него остальных солдат, дабы разобраться с ним один на один и вернуть себе былой авторитет.       Кёниг незамедлительно ударил его по ноге, и блондин следом упал. Смех не прекращался, и Джакоб понял, что подтрунивают уже непосредственно над ним, что он смог допустить того, что от него смог кто-то уйти. Он схватил упавшего за шиворот и протащил по земле, вновь пригвождая к стене, больно ударяя затылком.       Джакоб гневно смотрел на него, и дикий оскал красовался на его губах. Одной рукой он схватил свою жертву за шею, наверняка удерживая на месте, а другую поместил по левую сторону.       — Какие слова ты, оказывается, знаешь. Только вот всё без разницы — никто не может мне отказать. Поверь, я сделаю так, что ты будешь стонать подо мной, как последняя потаскуха и слёзно умолять продолжить, — блондин скривил в отвращении губы и поморщился. По лицу было видно, что это самое последнее, что он хотел бы испытать в своей жизни.       Кёниг ухмыльнулся, когда понял, о чём он думает, и обратился напрямую к сослуживцам, что как хищники сейчас следили за его действиями. «Знаете что, я отойду ненадолго, — он сопроводил свои слова прикосновением руки к лицу парниши, ухмыляясь, когда ожидаемая реакция не заставила долго ждать, — прикроете, если что».       В ответ послышался одобрительный гул: «Хорошо, только недолго давай», и Джакоб предпринял неудачные для начала попытки затолкнуть паренька в этот самый сарайчик, к которому всё это время примыкал.       Аккерман мог бы выйти на сцену и подвергнуть сомнению все действия Кёнига, нарушавшие строй и порядок германских предписаний, но так и не двинулся с места.       Приглушённые звуки стали доноситься из амбара. Он определённо услышал болезненный вскрик и последующий за ним громкий звук удара.       За всё это время никто не обратил на него внимания, и он удалился также бесшумно, как и появился, направляясь в свой кабинет, с каждым шагом оставляя позади рваную мелодию из надрывных стенаний.       Проделав несколько длительный путь, он наконец прибыл в место назначения.       Открыв простенькую, незатейливо сделанную дверь, Аккерман попал в просторную, на первый взгляд, комнату. На самом же деле, она была немного меньше — отсутствие большого обилия мебели и личных принадлежностей делали её больше, чем оно есть. Ничего ценного Леви тут не хранил — почти все его вещи остались пылиться в доме, который ему пришлось давным-давно оставить из-за очевидных обстоятельств.       Для места, в котором он вынужден находится сейчас, убранство комнаты весьма неплохо. С правой стороны, чуть дальше окна, был установлен небольшой компактный стол, за котором владелец проводил большую часть своего времени. Он не был слишком громоздким и занимал не так много места, что Леви безусловно нравилось. Рядом устроился твёрдый деревянный стул, что порой жутко скрипел, и Аккерман каждый раз всерьёз подумывал о том, чтобы выкинуть его из окна, к чёртовой матери, когда в очередной раз слышал противный скрип, действующий на нервы, но так и не исполнил задуманное.       С левой стороны возле стены располагался небольшой шкаф для одежды, а следом растянулась мягкая постель, обставленная специально для него по высшему разряду. Аккерман страдал страшной бессонницей, поэтому всего лишь единожды притронулся к ней. Когда порой на него нападала сонливость, он предпочитал отходить ко сну сидя в небольшом кресле, по другую сторону от рабочего стола, всего на два-три, а если повезёт, то на целых четыре часа, не снимая одежду. Из-за достаточно длительного расстройства мешки под глазами становились глубже, всё больше пугая окружающих.       Он миновал половину убранства спальни-рабочей комнаты и повесил пиджак на спинку стула. Взяв что-то в ящике стола, он опустился в кресло, вытянув перед собой ноги.       Аккерман поднёс к лицу небольшое зеркало, которое он когда-то давно нашёл и закинул в самый дальний угол ящика, решив, что ещё сгодится для чего-нибудь, и взглянул на своё отражение. Его встретил пустой взгляд, ничуть не поменявшийся с тех пор, как он последний раз полноценно смотрелся в зеркало, а было это несколько лет назад. Та же складка на лбу, которую он порой неосознанно тянулся сгладить, когда тёр переносицу. «Надо же, волосы отрасли», — удивлённо заметил он, решив чуть позже обрезать их. Однако мужчину интересовало совсем другое — он хотел найти то, о чём ему так любезно сообщил Эрвин. И действительно, направив руку ниже, он смог детально изучить оставленный небольшой тёмный след, ярко выделявшийся на тусклой и бледной коже, что не хватало витаминов и внимания солнечного света.       Он кинул зеркало на внутреннюю сторону окна и ненадолго прикрыл глаза. В голове было тихо.       Ощущение спокойствия было недолгим.       —…один… три… пять… — проговорил он, и резко раскрыл глаза, когда осознал, что именно он сказал.       Его рука схватилась за подлокотник, крепко сжимая, и он невольно кинул быстрый взгляд на скрытый под одеждой участок тела, что хранила в себе довольно уродливую старую рану и которая сейчас дала о себе знать, напоминая о том тяжком и мучительном, что пришлось пережить и что хотелось навсегда похоронить, забыв как страшный сон.       «Чёрт», — с раздражением понял Аккерман, что на самом деле это его собственный разум обманывает его, заставляя думать, будто старая рана разбередилась и теперь вновь ноет, когда же в самом деле этого ничего нет, и Леви вновь вернулся к тому, с чего начал — к тянущему чувству, что осталось после посещения Смита.       Так хорошо начинавшаяся попытка отдаться Царству Морфея увенчалась провалом, и теперь Аккерман не мог сомкнуть глаз, как бы он этого не желал, отчего сейчас переводил немигающий и беглый взгляд от одной мебели к другой, пока наконец не застал себя, подпирающим подбородок рукой, за бесцельным прядением в окно.       Весть, которая стала известна прошлым днём, лишила его некоторой мотивации к дальнейшим действиям, так как он стал ограничен в своём выборе. Леви без устали пытался найти наиболее эффективный и действенный способ выхода из сложившейся ситуации, но пока не мог найти что-то стоящее, да и встреча с Ханджи накануне сделала только хуже. Эрвин тоже не смог помочь.       Из-за назойливых и раздражающих мыслей, прочно засевших у него в голове, Леви поднялся и стремительно направился на выход.       Он выскочил на улицу в одной тонкой рубашке, не заботясь о том, что снаружи за то время, что он просидел у себя, стало гораздо прохладнее.       Октябрь тысяча девятьсот сорок третьего был прохладным.       — Эй, — обратился он к кучке новоприбывших заключённых, когда не смог придумать ничего дельного и отправился в сторону задних ворот, откуда обычно в лагерь прибывают военнопленные; на него тут же удивлённо и испуганно воззрилась пара-тройка глаз, не понимая, что ему от них надо. Солдаты, стоявшие за главных, приняли это на свой счёт, и один из них собирался подойти к Леви, чтобы узнать, что же небезызвестному генералу потребовалось от них. Предупредив его действия, Аккерман махнул тому рукой, останавливая, мол, не вы. — Эй, кучка дерьма, — их вид и правда желал оставлять лучшего, — вы же не хотите сдохнуть здесь, как помойные крысы, правильно? — они смотрели на него с непониманием и недоверием, и он был не в праве их за это осуждать. — У меня к вам заманчивое предложение.       — Извините, господин генерал-оберст, что Вы делаете? — его речь была прервана солдатом, и когда Аккерман повернул голову, то встретился с возникшим, откуда ни возьмись, Кирштайном, что на самом деле стоял подле сослуживцев с самого начала. Спустя секунду Леви увидел появившийся пот на его виске (хотя было прохладно), и паникующий взгляд, который тот поспешил спрятать.       Жан поздно понял, что позволил себе перебить генерала, безрассудно поддавшись эмоциям.       — Повышаю продуктивность, а если ты ещё раз перебьёшь меня, я продемонстрирую это на тебе лично, — однако Аккерман сейчас стремился лишь к тишине мыслей и оставил проступок Жана на потом; он продолжил своё неоконченную речь, пытаясь максимально объяснить, что он хочет от взятых в плен, используя свои познания в чужом языке. — Ну так что, есть желающие?       Изначальный страх сменился подозрительностью, а также сомнением, к слову, исходившим не только от пленных, да и от подчинённых тоже. Особенно чётко он ощущал виноватый и прожигающий взгляд позади себя.       Леви прекрасно осознавал, что выглядел болезненным, в то же время юным мужчиной, от которого никак нельзя было ожидать большой мощи и особой прыти, и не забыл воспользоваться этим.       Он стал подначивать пленных, мол, что же вы, такого тощего и бледного солдата испугались, не знал, чтобы красноармейцы славились трусостью.       В какой-то момент он заметил улыбку в толпе — один из пленённых снисходительно двигал головой и мягко улыбался, поглядывая на него, однако Аккерман видел, что смотрели на него явно сверху вниз и удовлетворённо прикрыл глаза.       Большая удача, что никто из них, похоже, не понял, кто же Аккерман такой на самом деле, когда в самом начале Кирштайн так опрометчиво назвал его генералом, и приняли его за обычного позёра, что пытается что-то вынудить из них. Если бы они разобрали его звание, то уже не были бы так легкомысленны, какими являются сейчас, и в этом случае существовал бы низкий процент, что они согласились бы на авантюру, выкладываясь при этом по-максимуму, чего он от них добивался.       Столкнувшись со всё той же надменной усмешкой, Леви сам не сдержался от улыбки, но вот вышел только лишь жутковатый оскал.       Аккерман так давно не видел презрительной улыбки у кого-то при взгляде на себя, что ни на шутку раззадорился, вспоминая далёкие дни своих юных лет. В пальцах стало приятно покалывать, будто температура разом повысилась, разгоняя кровь по венам. Никто не мог этого видеть, потому что снаружи он оставался всё таким ж отстранённым и равнодушным.       Добровольцем поднялся тот самый мужчина, и Леви внутренне обрадовался, наивно полагая, что этот здоровяк сможет его поразить.       Аккерман продолжил свою речь, когда у него на бедном немецком поинтересовались, в чём собственно состоит дело.       — Всё просто. Тем, кто вызвался, я дам шанс уйти отсюда — «отсюда» в плане этой вражеской территории, дальше делайте, что хотите, — мужчина кивнул в ожидании дальнейших объяснений; они все готовы были слушать. — Что же делать? Победить меня в бою. Силы у вас ещё имеются, так что шансы на победу очень большие, — параллельно он аккуратно закатывал рукава рубашки, надеясь, что помнётся та не особенно сильно. Шумные вздохи послышались со стороны пленных.       По истечению пары минут, пока он незатейливо заканчивал своё дело, красноармейцы вновь замолчали, и Аккерман поднял голову: «Ну же».       Тот самый мужчина, крупный и ещё довольно свежий брюнет, подошёл ближе и навис над Леви, пытаясь для начала морально задавить своим ростом.       Мужчина приготовился к бою, приняв естественную стойку: ноги на ширине плеч, ступни слегка развернуты в стороны. Леви однако ж никоим образом не двигался и слегка повернул голову в сторону других вызвавшихся, подсчитывая количество.       Улучив удачный момент, мужчина стремительно двинулся на Леви, занося крепкую руку для удара, одновременно напрягая мышцы для защиты, но вместо нацеленной точки он попал по воздуху. Аккерман сделал быстрый шаг в сторону и, оказавшись за спиной противника, нанёс одновременные мощные удары по голове и бедренной части ноги, впоследствии сбивая с ног. Следом он уже прижимал брюнета к земле, болезненно выкрутив руку.       — Ну нет, так не пойдёт, — разочарованно произнёс он, а когда посмотрел на притихших вояк, жадно сверкнул глазами. — Давайте все разом.       Леви надеялся, что физически истощив тело, из головы выйдут все ненужные вещи, и он сможет в тишине прийти к разрешению своих дилемм. Всё тщетно. Он не мог достичь того, что так жаждал.       Спустя каких-то три минуты у него под ногами образовалась кучка из сильно потрёпанных вояк. Было опрометчиво с его стороны предположить, что среди этих людишек найдётся достойный противник, который сможет сильно вымотать его.       В плохом расположении духа он двинулся дальше; не удостоив чести обойти павших, прошёлся он по ним, на ходу расправляя закатанные манжеты рубахи.       — Скройте их с глаз моих, — отдал он приказ бойцам. — А ты, — поманил он к себе знакомое лицо, — Кирштайн, подойди сюда.       Жан поспешил подойти к генералу. Он споткнулся, случайно врезавшись в другого солдата и извинившись перед ним, оказался подле Аккермана.       — Почему я вижу тебя гораздо чаще, чем того требует служебное положение, и каждый чёртов раз ты лезешь не в свои дела? Объясни-ка, Кирштайн, ты словить хочешь? — Жан хранил молчание. — Я могу, знаешь ведь.       — Простите, генерал, просто беспокоюсь за Вас, — безапелляционно заявил он. Леви остановился как вкопанный, с удивлением взирая на своего подчинённого.       — Какого чёрта, Кирштайн? — только и вырвалось у него. — Ты что, мамочка моя? На кой чёрт мне твоё беспокойство, за себя лучше переживай.       Парень, кажись, и сам смутился от своих слов.       Жан несколько несвязно пытался ответить, поборов первоначальное смущение, стараясь донести свои мысли.       — Не подумайте ничего такого, генерал-оберст, ну, э, просто… просто, согласитесь, Вы столько раз вытаскивали нас из самой задни… — запнулся он, вспоминая, с кем ведёт речь, тут же исправляясь, — прямиком из самого ада, что и не сосчитать. Я считаю лично своим долгом отплатить Вам той же монетой.       Посмотрев на него, Леви тяжело вздохнул и похлопал его по плечу.       — Благородно, солдат. Тем не менее прежде, чем кидаться такими словами, вспомни, кто вас в этот ад и отправил, — Жан открыл уже было рот, чтобы сказать что-то, однако Аккерман отрицательно помахал головой. — Закроем тему и перейдём ко вчерашнему заданию — ты выполнил порученную работу?       Парень кивнул и на свой страх и риск в последний раз задал мучавший его вопрос.       — Простите за нарушение субординации, но могу я задать вам вопрос личного характера, генерал-обе… — не успел он докончить предложение, его резко схватили за затылок.       — Слушай сюда, нахальный ты щенок, — Леви приблизил его голову к своему лицу, столкнув лбами, — ты могилу себе роешь? Что это ещё за «что вы делаете», «я беспокоюсь за вас», «можно задать вопрос»? Правила приличия забыл? Если да, то я с удовольствием напомню, что к чему, — Аккерман смотрел прямиком ему в глаза, и взгляд снизу вверх смотрелся ещё страшнее, чем если бы он вдруг начал бить его.       Нервно сглотнув, Жан всё же продолжил, несмотря на предостерегающий взгляд серых глаз.       — Вы должны признать, что почему-то не хотите, чтобы комендант прознал про… — хватка усилилась, обещая продавить Жану череп, а в силе начальства парню сомневаться не приходилось. Аккерман раздражённо отшвырнул его в сторону, как нечто долго насаждающее.       — Пошёл вон, — Кирштайну увидел усталый блеск в его глазах.       «По-моему, я совсем их распустил», — подумал Леви, глядя в спину удаляющегося Жана.       Что же он мог ответить солдату, ведь не было каких-либо особых причин, которыми он бы заведовать в тот момент — просто шестое чувство подсказывало ему поступить именно так и никак иначе, а чутьё его ещё ни разу не обманывало, выручая в самые неожиданные моменты.       В тот же самый момент он издали заприметил довольного чем-то Манфреда. Аккерман хотел пройти мимо, но недовольная фигура рядом заставила его передумать.       Когда Манфред заметил его, тот как по струнке выпрямился, отдавая честь.       — Что тут у тебя? — окинул он взглядом сгорбленную фигуру парня, который, в свою очередь, даже не обратил на него никакого внимания.       — Да вот, генерал-оберст, обронил кое-что, а тут этот дождь проклятый — ни зги не видно. Теперь ищем пропажу, — тут-то он заметил, что парень всё это время без удовольствия елозил по сырой земле, копаясь рукой в какой-то кучке чего-то непонятного. Аккерман с отвращением посмотрел на небывалое количество грязи на его руках.       — Проблем не было? — меж тем бесстрастно поинтересовался он, когда со стороны послышалась волна ругательств.       — Да куда уж там, — махнул Манфред рукой на парня, — всё выкобенивается, тьфу, сброд, — он достал сигарету и закурил, прежде предложив начальству.       Леви понимающе кивнул, отказываясь от протянутой сигары.       — Все они поначалу такие гордые, только вот, — он прошёл в сторону замершего парня, что только сейчас заметил его присутствие, и говорил настолько тихо, обращаясь только к нему, что, если не прислушиваться, нельзя было бы ничего услышать, — в конце всё равно ползают на коленях. Скажешь, я не прав? — юноша повернулся и, глядя на него, так же тихо ответил: «Не прав».       Леви вскинул брови.       — Тогда почему ты на коленях? — тот вопросительно посмотрел на него, и в этот момент Леви толкнул парня, что тот действительно упал на колени, руками погрязая в этом болоте из месива.       Мужчина отошёл назад.       — В тебе слишком много грязи.       — Сомневаюсь, что в вас её нет, — Эрен неожиданно схватил его за ногу и потянул на себя, заставляя того в удивлении двинуться на шаг вперёд, однако Аккерман тут же избавился от его хватки, отбрасывая руку в сторону.       Манфред запоздало схватился за автомат, собираясь вдарить парню, но остановился под тяжёлым и пронзительным взглядом мужчины, который был направлен на партизана.       Аккерман посмотрел на свою полностью испачканную военную форму, а затем и на весело ухмыляющегося пацана, и понял, что это его шанс на тишину в голове.