Не Кёсем

      На дворе стояло жаркое лето 1612 года и я, рабыня и госпожа султана Сулеймана одновременно, будто окунулась в свою прежнюю жизнь. Конечно, мне было тяжело от того, что моя беременность прервалась так неожиданно, однако, может быть, это было и к лучшему: кто был бы по статусу этот ребенок? Особенно, если бы родился мальчик. Шехзаде и наследником престола или сыном Ахмеда? Да, я знала, что по законам ислама если ребенок родился через шесть месяцев или позже после никяха, то он считался законнорожденным, но это были правила из современности, а на парах по религии в университете мы не затрагивали подобные моменты из законодательства этого времени.       Дженнет-калфа, которая успела повидать за свою жизнь во дворце третьего султана, сразу же почувствовала, что власть сменилась и начала вести себя со мной необыкновенно вежливо. Я, в свою очередь, пусть и помнила, как эта женщина служила Насте, решила пока что прикрыть глаза на все прежние грехи калфы и не вспоминать их.       Тем временем, к моему удивлению, Сулейман не стал менять руководство гарема. Сперва я удивилась, а потом вспомнила, что этими делами должна заниматься валиде, следовательно, если бы Сафие посчитала нужным сменить калф и старших евнухов, то она бы это сделала, однако, как я поняла, Дженнет с Бюльбюлем были еще при первом правлении Сафие, если можно было так выразиться, поэтому валиде решила не менять то, что работало годами.       Мое положение было очень высоким и я, в глубине души, боялась, что упаду с этой вершины. Вернее, не упаду, а кто-нибудь обзавидуется и попытается меня оттуда столкнуть. Шутка ли, стать первой леди в двадцать два года! Да и молодое двадцатидвухлетнее тело Сулеймана тоже явно могло не пожелать хранить мне верность и воспользоваться одной из наложниц, которых в гареме было достаточно.       Еще я боялась того, что Сулейман может приревновать меня даже к евнуху. Потому что если он знал, что я изменяла Ахмеду с ним, то, чисто теоретически, кто помешает мне изменять ему с кем-нибудь другим? Тем более, меня слишком часто сравнивали с Шуркой, по-видимому, имея в виду «Великолепный век», такой стремительный взлет и никях, а в той реальности, в которой мы были раньше с Сулейманом, Шурка была предана султану, но это не мешало ей завести любовника.       Сравнения с Шуркой мне были неприятны хотя бы потому, что Шурка мне успела подгадить в прошлой реальности. Однако госпоже с новым именем не пристало вести себя, как Мёге-султан, делая подлянки другим и марая свои руки в крови, поэтому я не планировала ни вести себя, как Шурка, ни как сериальная Махидевран, ни повторять свои собственные ошибки, если их можно было назвать ошибками, из прошлого, а попытаться вести себя так, как в прошлой реальности: никому не гадить и надеяться на то, что в благодарность за это не будут гадить и мне. Но насколько это могло стать правдой, никто не мог знать.       Тем временем, я была уверена, что Сулейман примет решение выдать замуж Хандан, у которой подпирали сроки и которая должна была поторопиться, чтобы ребенок, появившийся на свет после никяха, был законнорожденным. Однако этим никто не занимался и я даже удивилась: почему происходит такое попустительство? И далеко не сразу я сообразила, что причина этого проста: валиде, пусть даже бывшей, не положено выходить замуж снова. Вскоре я узнала, что среди бывших наложниц Ахмеда нашли одну неглупую девушку, которую еще не выдали замуж, и она должна была сыграть роль матери ребенка Хандан.       «Ну хотя бы так, — подумала я. — А то донесет кто-нибудь кади о том, что Хандан грешна прелюбодеянием, и все, можно ожидать проблем».       Вскоре Сулейман, который проводил со мной все ночи, подарил мне изумительной красоты перстенек с опалом и какими-то другими маленькими камушками. Я была безумно рада этому факту, а по «возрастной» части гарема прокатился слух, что Сулейман похож на своего предшественника не только именем, но и любовью к ювелирному делу.       Примерно через месяц я поняла, что беременна. Акушерка подтвердила мои предположения и вскоре Сулейман поздравлял меня с беременностью. Жизнь потекла, как прежде: праздник в честь будущего ребенка султана, колье, подаренное Сулейманом лично. Я убрала подальше все украшения, которые у меня были раньше: пусть Ахмед мне практически ничего не дарил, но какие-то серьги и колье у меня были, и начала носить только подарки Сулеймана, которые были не просто красивы, но и дороги моему сердцу. Конечно, если бы «возрастная» часть гарема помнила дни правления Сулеймана, они бы вспомнили и праздники, и традицию с подарками, но, к счастью, они не застали те дни и просто считали, что новый султан решил завести новые порядки.       Но на душе у меня было немного неспокойно. Я боялась, что за время моей беременности у Сулеймана появится какая-нибудь фаворитка, которая вычеркнет меня из жизни повелителя.       — Махидевран, госпожа моя, — сказал Сулейман. — Я буду звать тебя каждый день в свои покои, мы будем разговаривать обо всем на свете и наслаждаться обществом друг друга. Но ты знаешь порядки и я не должен их менять: хоть иногда я должен принимать и наложниц, чтобы соблюсти традиции.       «Тут эти традиции и без того все потоптали, как только можно», — подумала я, но ничего не сказала вслух и только улыбнулась.       — Сулейман, любовь моя, — прошептала я. — Ты не представляешь, как я счастлива, что мы будем с тобой вместе навсегда!       Падишах обнял меня, поцеловал в губы, прижал к себе, а потом сказал:       — Я никогда не забуду, Махидевран, то, как ты принесла в жертву свои принципы ради того, чтобы я смог взойти на престол.       «Эх, Сулейман, да Ахмедку и без того убить не мешало», — улыбнувшись, подумала я.