Не Кёсем

      Вскоре я поняла, что меня не зря сравнивали с сериальной Шуркой: все было слишком похоже на ту сериальную реальность, которая впоследствии была изменена: Сулейман любит только меня и больше никого, но готов увлечься девочками из гарема, свекровка меня не любит, но и не делает явных подлянок. Возможно, до Сафие тоже дошли слухи, что я изменяла Ахмеду с Сулейманом, однако, вслух ничего не было сказано.       Я не могла сказать, что каждую беременность меня накрывало, иногда все проходило более чем мирно, но сейчас мне слишком сильно ударило в голову осознание того, что я нахожусь, по сути, летом в Турции на курорте, но еще ни разу за сезон не была на пляже. Для меня это было слишком диким, потому что в своей прошлой жизни я летом купалась минимум один раз. Иногда стихийно, в белье, иногда стихийно и без белья, иногда просто сидела дома и неожиданно понимала, что сегодня — лучший день для того, чтобы открыть пляжный сезон, но не было ни одного лета, чтобы я не обкупнулась.       — Сулейман, — сказала я. — Не знаю, почему мне это пришло в голову, но мне так хочется искупаться!       Подумав, что стоит объяснить свою мысль, я добавила:       — Мне хочется посидеть на берегу моря в сорочке, потом искупаться, потом снова сидеть на берегу моря, потом снова искупаться… Не знаю, почему, но я вспомнила свою прошлую жизнь.       — Хорошо, Махидевран, — ответил Сулейман. Помолчав какое-то время, мужчина сказал. — Моя весенняя роза, если Аллаху будет это угодно, я бы хотел в своей будущей жизни снова быть рядом с тобой.       «Если Аллаху будет угодно, я хочу, чтобы в своей следующей жизни ты был рядом со мной, но русским и атеистом, — подумала я. — Курортного романа на пляже Турции мне не надо».       На следующий день с утра я направилась на берег Мраморного моря неподалеку от Топкапы. Слуги быстро поставили шатер, хотя в нем не было необходимости, так как утром было еще не слишком жарко, а я, раздевшись до сорочки, сначала немного посидела прямо на песке, а потом пошла плавать. Вода была теплая, даже горячая, и очень приятная. Я понимала, что со стороны смотрелась не лучше Мустафы, который был каким-то слишком странным, но этот вопрос меня не интересовал — я наконец-то получила то, чего так давно хотела.       На берегу моря я провела несколько часов. Вдоволь наплававшись и налюбовавшись на шум прибоя, я вернулась во дворец полностью счастливая.       «Еще одна мечта сбылась», — подумала я.       В последнее время меня начал занимать вопрос: а кто я, если уж на то пошло, по статусу? Хасеки Махидевран-султан? Хасеки Махидевран-хатун? Я понимала, что прежние мои дети, скорее всего, не будут считаться наследниками султана, поэтому надеялась, что рожу еще как минимум одного мальчика.       «Лишь бы здоровье не подвело, — подумала я. — Кто знает, насколько у меня здоровое тело. Уже, как-никак, было пять беременностей и четверо родов, причем первые — в четырнадцать лет. Кто знает, насколько это вредно или безвредно для организма…»       Кроме того, не все было гладко в отношениях с детьми. Осман неожиданно начал говорить о том, что султаном должен был стать именно он, так как его отец Ахмед погиб.       — Матушка, но ведь, согласно традициям, после смерти падишаха на престол всходит его сын, — сказал Осман.       — Согласно традициям, Осман, после смерти падишаха и перед восхождением на престол его преемника из Топкапы выносится какое-то количество гробов, — возмутившись, ответила я. — Так что не нам, Осман, говорить о соблюдении или несоблюдении традиций. Иногда их нарушение будет на пользу всем. Но одна традиция должна оставаться непоколебимой: это почитание своих родителей.       — Матушка, но ведь традиции не должны нарушаться! — воскликнул Осман.       — Милый мой, если ты посмеешь нарушить традицию о почитании матери, то я обещаю, что не спущу тебе с рук это непослушание, — ответила я.       На какое-то время Осман успокоился, однако, потом вскоре снова принялся за свое.       — Осман, я велела тебе замолчать и больше никогда не поднимать эту тему! — возмутилась я.       — Матушка, но ведь это традиции! — воскликнул Осман.       Потеряв последние остатки самообладания, я взяла Османа за руку и сказала:       — Есть такая традиция, почитать родителей? Есть такая традиция, не перечить им?       — Матушка, но вы мне не родная мать, — ответил Осман.       — Твою родную мать забрал Аллах и я должна ее заменить, насколько это будет возможно, — сказала я. — Есть традиция почитать султана? Есть традиция не осуждать действия повелителя? Отвечай, есть такие традиции?       — Султан Сулейман не должен был стать падишахом, — ответил Осман.       — Да как ты смеешь так говорить о нашем повелителе? — возмутилась я. — Как ты смеешь его осуждать? Ведь он — тень Аллаха на нашей грешной земле!       Гормоны наложились на мое возмущение и взяли верх над разумом. Решение всыпать наглецу по первое число показалось мне единственно верным выходом и я сразу же воплотила его в жизнь.       — Иди к себе, бессовестный, — наконец, сказала я.       Осман явно обиделся на меня и ушел в детскую, а я разрыдалась.       «Осман не уважает Сулеймана, — подумала я. — Вырастет и решит отомстить за отца, за себя, свергнет его с престола. Возможно, узнает о том, что я убила Ахмеда и решит и мне мстить за отца. И вот как мне воспитывать даже не своего ребенка, а сироту, переходящее Красное знамя, у которого я уже вторая заменительница матери… Который остался круглой сиротой и позже узнает, что он не является наследником престола первой очереди, если можно так сказать. Хотя родился раньше первостепенных наследников, которые еще и не появились на свет…»       Я разрыдалась в голос и подумала:       «Это тебе, Марфуша, даже не полуродной Мустафа, который для тебя был неожиданным сюрпризом, а сам считал тебя своей матерью с рождения».       Мне было слишком тяжело. Я, вроде бы, успокоилась или, как минимум, уже перестала плакать, но на душе было тоскливо.       «Я только что подняла руку на сироту, который сам напросился, — подумала я. — И неизвестно, может быть, и дальше будет продолжать свои странные претензии».       За этими размышлениями я не заметила, как ко мне пришел Осман. Мальчик встал рядом со мной и сказал:       — Матушка, я огорчил вас. Простите меня. Я постараюсь в дальнейшем не допускать к вам неуважения.       Эти слова, неизвестно, насколько искренние или, может быть, подсказанные Осману кем-либо, например, тем же Серхатом, заставили меня снова расплакаться, на этот раз, от мысли, что я подняла руку на сироту, а он еще и извиняется.       — Матушка, простите меня, — сказал Осман. — Я не должен поступать так, чтобы вы из-за меня расстраивались.       — Прощаю, — ответила я и обняла сына.