Не Кёсем

      Неизвестно, временно или постоянно, но Осман успокоился. Слова о том, что он не будет выказывать неуважение мне или султану, растрогали меня и я потом подумала:       «А так со стороны посмотреть — можно и сказать, что тетка, наскучавшись по мужикам, променяла детей на большой и твердый…»       В принципе, в реалиях другого времени ситуация вполне напоминала ситуацию, когда женщина, выйдя замуж, полностью забивала на детей и их проблемы, а полностью посвящала себя своему новому мужу. Но в этой реальности у меня было оправдание: я преданно служила султану и делала его счастливым.       «Это другой народ, другой век, другие традиции, другие понятия о добре и зле», — утешала себя я, но пыталась как можно больше свободного времени уделять детям и их воспитанию.       Со стороны относительно меня сложились три мнения, о которых я не знала, так как их не выставляли по ряду причин напоказ, и могла только догадываться. Валиде на втором сроке правления, иначе я не могла назвать в душе Сафие, догадывалась, что я была неверна ее внуку и изменяла как минимум душевно с ее сыном. Женщине не нравилось то, что я так резко стала хасеки и она надеялась, что Сулейман будет ко мне относиться примерно так же, как и к остальным рабыням гарема. Иначе говоря, вполне мог развернуться тот сценарий с Шурочкой, который не проявил себя во всей красе в прошлом моем попаданстве. Кроме того, Сафие не была в восторге от того, что я решилась на цареубийство и боялась, что у такой женщины на уме может быть хоть что. Свои истинные мысли и чувства она не озвучивала потому, что решила вести против меня партизанскую войну.       Хандан, безусловно, была огорчена преждевременной смертью своего сына и винила в ней меня. Иногда женщина вспоминала, что Ахмед лишил жизни ее любовника, и от этой мысли ей становилось и легче, и тяжелее одновременно. С одной стороны, Хандан злилась на Ахмеда за то, что осталась без крепкого мужского плеча рядом, с другой стороны, злилась на меня за то, что я не просто лишила жизни ее сына, но еще и, по сути, лишила своего положения в гареме. Одно дело — быть валиде, первой женщиной дворца, а другое — не пойми кем, бабушкой внуков, которые даже не будут являться претендентами на престол первой очереди. Открыто же выступать Хандан не решалась потому, что не хотела огласки своего интересного положения, боялась, что лишится последней возможности остаться в Топкапы, допускала, что я могу пойти на какой-то сговор с валиде на втором сроке правления, и боялась, что кто-нибудь донесет на нее кади и судья вынесет такую фетву, которая будет совершенно не в ее интересах. Кроме того, Хандан явно видела, как меня любит Сулейман и понимала, что связываться с той женщиной, за которую всегда вступится султан, может быть себе дороже.       Среди наложниц я была ведьмой, которая околдовала султана Сулеймана с первого же взгляда, вот он и не просто не решился отправить меня в старый дворец, но еще и оставил в своем гареме и женился на мне. Рабыни завидовали мне, кто-то восхищался, кто-то злился, но на активные действия никто из них пока что не решался и я верила в то, что никто из них не позволит себе ничего подобного.       Сулейман сдержал свое слово и не злоупотреблял своим правом приводить в покои наложниц. Я не могла быть уверенной на все сто процентов, однако, полагала, что повелитель не влюбился ни в одну из своих фавориток и они, по-видимому, это чувствовали. Девушки хвастались в ташлыке, что султан Сулейман и умный, и красивый, и обходительный, но, в глубине души, понимали, что они не могут рассчитывать на большее, нежели некоторое количество ночей с султаном, иначе говоря, ни на йоту не больше, нежели им положено, согласно традициям.       Однако даже судя по положению рабынь и то, какие им приносились подарки, я могла сделать вывод, что Сулеймана нельзя сравнивать с малолетним султанчиком Ахмедкой. Даже те девушки, которые побывали в покоях султана лишь единожды и больше не были приглашены в его покои, получали в подарок украшения, ткани или деньги.       Из девушек, которые побывали в покоях Сулеймана больше трех раз, я могла назвать Дарью, Беатрису и Замиру. Еще была Мирлинда, но ее я сбросила со счетов — наложница совершенно не понравилась Сулейману. Каждая из них получала богатые подарки и мечтала о том, что в один прекрасный день станет матерью шехзаде, однако, на мое счастье, еще ни одна из девушек не оказалась беременной.       Вскоре Хандан пришло время рожать. У бывшей наложницы Ахмеда должны были отвязать, наконец-то, подушку с живота, а Хандан бы любезно согласилась воспитать ребенка династии. Я немало волновалась, боясь, что у Хандан родится мальчик, однако, мне повезло: рождение султанши «по документам» и бастарда чисто фактически избавило меня от еще каких-то возможных проблем. Вскоре должна была родить и Ольга, но этой наложнице не повезло: ребенок родился мертвым. Конечно, мне было жаль несчастную мать, с другой же стороны, я снова избежала возможных проблем.       В феврале 1613 года у меня родилась дочь Тангюль. Сказать по правде, я очень надеялась на то, что я стану султаншей, ведь, скорее всего, после смены падишаха обнулилось и мое положение, однако, я надеялась на то, что у меня впереди вся жизнь, чтобы родить Сулейману хотя бы одного наследника.       «И, может быть, даже будет хорошо, если у меня родится только один сын — будет только один наследник первой очереди», — подумала я и рассмеялась совершенно не подходящей времени формулировке, больше подходящей моей прошлой жизни.       По случаю рождения дочери в гареме снова организовали праздник и, совершенно случайно, во время торжества я услышала фразу Сафие, которая была адресована Дженнет:       — В ближайшее время нужно устроить что-нибудь подобное и для повелителя. Пусть он порадуется.       «Устрой ему танцы левых девок, чтобы он переспал с одной из них, — подумала я. — А то что-то слишком давно не зовет старых фавориток».       Конечно, эта подлянка меня немало зацепила, однако, я не подала виду: еще не хватало мне портить свое настроение из-за какой-то свекрухи, которая, всего-навсего, наивно пытается переключить внимание султана на других наложниц.       «У Сулеймана есть я и он будет до конца своих дней мне верен и благодарен за помощь, — подумала я. — Да, может быть, переспит еще сколько-то раз с другими бабами, пока я буду ходить беременная, но вот так, совершенно наглым образом, когда я уже могу прийти к нему в покои, он изменять мне не будет».