Не Кёсем

      На какое-то время наступило затишье. Хотелось ли мне сделать ответную подлянку за те неприятные минуты, когда я защищала свою поруганную честь? Разумеется, хотелось. Однако мысль о том, что Хандан сейчас вся изведется, ожидая ответной подлянки от меня, грела мою душу. Кроме того, я не была до конца уверена, что на такое решилась именно Хандан, а не Сафие, на которую я думала раньше.       В любом случае, я пока что ничего не предпринимала. Тем более, мой затянувшийся медовый месяц с Сулейманом продолжался. Выезды на природу, верховые прогулки… И, что было самым удивительным, женских седел не было, были только мужские. Конечно, это было и к лучшему: с женского седла было гораздо проще упасть, да и опыт у меня был еще в первой «настоящей» жизни — я каталась верхом, одетая в платье, не испытывая при этом совершенно никаких проблем. Конечно, в более длинном платье залазить в седло было не так удобно, но на помощь всего приходили «вежливые мальчики» с табуреточкой, хотя я умела влазить на лошадь или спускаться на землю и без нее, правда, не так легко и быстро, как Сулейман.       В один из дней мы вернулись с Сулейманом с конной прогулки и практически сразу султана обрадовали известием, что ему пришла фетва от шейха-уль-ислама-эфенди. Мне сразу стало не по себе, так как первым делом я подумала именно о своей измене с Сулейманом.       «Эх, будь, что будет, — подумала я. — Высшая мера при Сулеймане мне не грозит, а все остальное как-нибудь переживу».       Однако, как вскоре выяснилось, мое имя в фетве никак не фигурировало. Речь шла исключительно о Хандан и ее прелюбодеянии.       Безусловно, чисто по-человечески мне было жаль Хандан. Я понимала ее мотивы, так как сама какое-то время была фавориткой того человека, которого совершенно не любила. Кроме того, я не понимала, кто мог донести на Хандан и зачем это ему или ей было нужно.       Я пошла в свои покои на свой балкончик, с которого можно было с некоторым трудом, но подслушивать то, что творится в покоях султана, и услышала разговор Сулеймана с матерью.       — …шейх-уль-ислам-эфенди в своей фетве написал, что свидетельских показаний и признания виновной, нет, но есть ребенок как доказательство прелюбодеяния незамужней женщины, — говорил Сулейман. — Мне ничего не остается делать, кроме как согласиться с текстом этой фетвы.       — Сулейман, я ведь говорила тебе, что как падишах, ты вправе сам наказывать своих рабов так, как считаешь нужным, — отвечала Сафие. — И не было бы огласки. Ведь кто-то же донес на Хандан!       «Да ты и донесла, — подумала я. — Кто же еще? Вот только Хандан явно будет думать на меня…»       В том, что привычки человека остаются неизменными, я смогла убедиться уже вскоре. Сулейман распорядился привести наказание в исполнение в ташлыке. Я вышла на балкончик и увидела, как в ташлыке организовали фалаку и Хандан, как рабыня, получила свои положенные пятьдесят ударов, как это и было прописано в законодательстве.       «А ты, милая моя, не рабыня, ты — свободная женщина, — прошептал мне внутренний голос. — Доберется тот самый доброжелатель до тебя — так легко не отделаешься».       До самого вечера я была в состоянии полной задумчивости. Уже в покоях султана, видя невооруженным взглядом то, что я переживаю, Сулейман сказал:       — За свои грехи, моя весенняя роза, нужно отвечать. Хандан сослана в охотничий домик.       — А если, Сулейман, этот человек и до меня доберется, и мне так же ответишь? — спросила я. — Что за свои грехи нужно отвечать?       — Махидевран, моя весенняя роза, — ответил Сулейман. — И над нами будет ясное небо и для нас расцветут сады. И к нам придет весна, нужно просто переждать зиму. Успокойся, моя госпожа, не переживай понапрасну!       Сулейман поцеловал меня в шею и вскоре мы с ним переместились в постель. Остатки страхов были окончательно отброшены и на какое-то время забыты.