Не Кёсем

      К вечеру этого же дня меня ждало неожиданное известие: ко мне приехал Сулейман.       — Махидевран, — сказал султан. — Зачем ты так поступила?       — Я безумно тосковала по тебе и детям, — ответила я.       — Своим поступком ты высказала ко мне неуважение, — сказал Сулейман. — Неуважение к моим решениям.       — И что же ты мне сделаешь, Сулейман? — спросила я. — Под замок посадишь? Куда-нибудь в Эдирне сошлешь?       — Махидевран, будь благоразумна, — ответил Сулейман. — Вспомни, с кем ты разговариваешь.       — А ты, Сулейман, вспомни наш разговор в отдаленном уголке сада Топкапы, — сказала я. — Что ты мне тогда говорил? В такой позе, о которой вслух не говорят? Что виноват передо мной и понял это спустя годы. Кто Хюрку прощал по поводу и без повода? Кто с Гюльфем всю жизнь то развлекался, то снова бросал ее? Кто меня к высшей мере приговорил просто так, на основе каких-то подозрений? И яд еще в руку совал, мол, на тебе, Махидевран, это тебе, чтобы не позориться завтра!       — Махидевран, ты разговариваешь с повелителем мира, не стоит забывать это, — ответил Сулейман.       — Знаешь, Сулейман, если бы не я, повелителем мира нынче был бы Осман, а я была бы валиде-султан, — возмутилась я. — Сдержала бы свое слово, заключила бы с тобой тайный никях, как и обещала, и встречалась бы с тобой где-нибудь в специально купленном для свиданий доме неподалеку от Топкапы. А ты как все вывернул! Я свои слова держу, а твои слова, видать, для тебя ничего не значат!       В гневе я не понимала, что подобное говорить не стоит и что за такие слова у меня могут быть проблемы.       — Махидевран, — ответил султан. — Тебе нужно время, чтобы подумать над своими словами. Я как-нибудь приеду к тебе позже и мы обязательно обо всем поговорим. А пока что стража будет охранять твой покой в этой комнате. Еще раз попытаешься сбежать — я тебе когда-то показал все ходы здесь — и вправду отправлю в Эдирне.       Сулейман ушел, а я демонстративно отвернулась, чтобы не провожать его взглядом.       Под замком я просидела неделю. Конечно, я могла сбежать — тайные ходы охотничьего домика мне были хорошо известны, но почему-то упорно думала, что Сулейман приедет ко мне в ближайшие дни. Через неделю дверь моих покоев открылась и я уже, было, подумала, что наконец-то в охотничий домик приехал Сулейман, однако, это была стража.       — Госпожа, повелитель разрешил вам вернуться к прежнему образу жизни, — сказал стражник. — По саду гулять можно, уходить дальше не разрешено.       — Хорошо, — ответила я и решила размять ноги.       За время вынужденного сидения в своих покоях я успела заскучать. Кроме того, как мне показалось, я набрала несколько лишних килограмм, поэтому дала себе слово меньше есть и больше двигаться.       Я с удовольствием наматывала непонятно какой километр по двору, как вдруг увидела Хандан. На этот раз женщина не отвернулась, едва завидев меня, а шла мне навстречу.       — Ну что, хасеки, видишь, как к тебе относится твой законный муж? — спросила Хандан. — А Осман бы так не стал с тобой поступать, даже несмотря на то, что ты ему не родная мать.       — Не желаю обсуждать повелителя ни с кем, — ответила я, хотя в глубине души могла поддержать Хандан.       — Ты, главное, не допускай неуважения, а то отправишься в Эдирне, — ответила Хандан и пошла по своим делам.       «Подслушала? — с изумлением подумала я. — Кто-то нашептал? Или просто была рядом и все слышала?»       Впрочем, все это было не столь важно, больше всего меня беспокоило то, что Сулейман до сих пор не посчитал возможным приехать.       Сулейман осчастливил меня своим визитом еще спустя неделю.       — Моя весенняя роза, неужели ты и вправду обо мне так думаешь, что мои слова для меня ничего не значат? — спросил султан.       — Я не хотела и не планировала высказывать к тебе неуважение, — ответила я. — Но если ты считаешь, что я виновата — прости меня.       Мы с Сулейманом вдоволь наговорились, погуляли по саду, султан даже остался ночевать в охотничьем домике в моих покоях, а наутро падишах снова поехал в Топкапы.       — Если будет угодно Аллаху, то от этой ночи у тебя родится ребенок, — сказала Хандан, встретив меня в саду. — Вряд ли ты вскоре, да что там вскоре, вообще попадешь в главные покои.       — В главные покои не попасть уже вам, — ответила я. — И валиде вам уже не стать. А у меня, госпожа, все только впереди.       Хандан еще что-то мне отвечала, но это уже было совершенно безразлично для меня: больше всего меня беспокоило то, что от вынужденного сидения в охотничьем домике я начала толстеть. Я наматывала километры по саду, ела вдвое меньше обычного, потом вообще перестала ужинать, но уже в первый же день поняла, что не выдержу так долго, поэтому решила, что растолстеть — моя судьба, от которой не уйти, и только к концу третьего месяца своей ссылки, закрыв двери и решив посмотреть на свое отражение в зеркале без одежды, поняла, что причина в другом — я была беременна.       «Вот идиотка, — подумала я. — Ребенок развивается, а я жрать перестала».       Мое самочувствие было на удивление хорошим: не кружилась голова, не тошнило, а о женских особенностях организма я забыла, сначала огорчившись несправедливой ссылке, а потом думая только о лишнем весе. Однако не известить султана о подобном я не могла.       «Повелитель, я долго не решалась писать об этом, считая, что это будет просьбой смягчить мою участь, о чем я просить не вправе, но и молчать я больше не могу. Я беременна сроком чуть больше трех месяцев. Остаток своего изгнания я проведу в этом охотничьем домике, однако, спешу порадовать вас известием о том, что вскоре, возможно, у вас родится шехзаде», — написала я и отдала письмо стражнику.       — Передашь это повелителю, известие очень важное, — сказала я и подумала. — «Если же ты не освободишь меня, то это будет непростительное свинство».