Не Кёсем

      Я плохо запомнила все то, что было дальше, единственное, что четко отпечаталось в моей памяти — это, как бы выразились современные медики, слабая родовая деятельность и рождение ребенка чуть ли ни с седьмой потуги. И в ноябре 1613 года я снова стала матерью — счастливой матерью дочери Зухры.       Девочка оказалась не такой крепкой, как все остальные дети, однако, вполне здоровой. Повитуха даже высказала такое предположение, что я не совсем верно рассчитала дату зачатия, поэтому моя дочь родилась на восьмом месяце беременности. Однако это было не столь важно: я была счастлива, что Зухра не просто выжила, но еще и вполне здорова.       Однако долго мое спокойствие не продлилось. Едва я пришла в себя после родов, Осман, явно накрученный своей бабушкой, решил выдвинуть мне претензии.       — Матушка, это вы велели отравить меня, — сказал он. — Это вы таким предательским образом решили от меня избавиться.       — Осман, если ты сейчас извинишься за свои необдуманные слова, я сделаю вид, что не слышала их, — ответила я.       — Так сделайте же вид, что не видели, как я был отравлен, по вашему же приказу! — воскликнул Осман. — Едва мне стало чуть легче, так меня снова отравили!       — Мой дорогой, — сказала я. — Виновные в этом отравлении были найдены и понесли заслуженное наказание. Думаю, суд Аллаха оказался страшнее суда нашего повелителя. Неужели ты думаешь, что я решила отравить тебя и сама съела отравленную еду? Рисковала бы своей жизнью.       — Вы почти не болели, матушка, — ответил Осман. — Потому что знали, что много есть нельзя. А я этого не знал.       — Осман, я тебя уже как-то наказывала за неуважение, — сказала я. — Давай мы не будем ссориться, извинись.       — Вы меня пытались отравить, а мне извиняться? — спросил Осман. — Нет, матушка, ни за что!       «Это кому там в свое время Мустафа казался непослушным?» — подумала я, а руки снова невольно потянулись к ремню.       Слезы обиды никак не отпускали меня: как мне казалось, я была одинаково справедлива ко всем своим детям, никого не выделяла и не обижала, однако, именно Осман вечно был чем-то недоволен.       — Матушка, извините, — вскоре пришел ко мне Осман.       — Иди обратно, не желаю тебя видеть, — ответила я.       Осман ушел, а я подумала:       «Нельзя, наверное, было так говорить… Не особенно педагогично. Или ничего страшного, пусть видит, что мать не может его вечно прощать по первому же слову?»       Остаток дня Осман ходил какой-то потерянный. Мне стало даже жаль сына и я решила, что завтра обязательно попробую с ним поговорить.       — Матушка, — вечером сказал мне Осман. — Вы говорили, что я должен думать, прежде чем что-то говорить. Я снова доверился бабушке и был непочтителен к вам.       — Неужели ты вправду мог считать, что я своими руками совершу такое злодеяние? — изумленно спросила я. — Как ты мог так подумать?       — Простите, матушка, — искренне сказал Осман. — Я обещаю больше не допускать неуважения и думать, прежде чем говорить.       — Хорошо, Осман, я прощаю тебя, — ответила я. — Только будь благоразумен.       Осман поцеловал мне руку и сказал:       — Обещаю.       «Вот не сдержишь же своего слова… — вздохнула я. — Снова ведь поссоримся, снова выведешь меня…»       Я не знала, как лучше вести себя с Хандан: поговорить или промолчать, нажаловаться Сулейману или нет. Безусловно, мне не нравилось, как бабушка настраивает внука не просто против матери и ее нового мужа, а против нынешнего султана. Я боялась, что Осман в один прекрасный день решит, что не стоит ограничиваться непочтительными разговорами с матерью и перейдет к более активным действиям. И если в том, что Осман не причинит мне зла, я была уверена или хотела в это верить, то в бунт против султана пусть в самых страшных мыслях, но я допускала. Кроме того, у меня был свеж в памяти бунт Тезера против Сулеймана, когда никто не воспринял юного шехзаде всерьез. Кроме того, я вспомнила, что в ненадлежащем воспитании сына была обвинена Гюльфем и это тоже не придало мне оптимизма: поссориться с Сулейманом из-за навязанного мне на воспитание шехзаде не входило в мои планы.       Придя в себя после отравления и преждевременных родов, — я не сомневалась, что если бы не Алиса с Элеонорой, я бы доходила эту беременность до конца — я решила прогуляться по дворцовому саду. То, что Топкапы — это огромнейший комплекс, я понимала всегда, однако, только сейчас, не слишком здоровая и от этого уставшая, я прочувствовала масштабы сада.       Уже возле входа в гарем я увидела, что по саду прогуливается и Хандан. Решение поговорить с этой женщиной пришло ко мне неожиданно.       — И зачем же, госпожа, вы своего внука к смерти подталкиваете? — спросила я. — Против женщины, которая ему заменяет мать, настраиваете. Против повелителя…       — И что же я сказала своему внуку против падишаха? — спросила в ответ Хандан. — Говори, не стесняйся.       — Не желаю повторять вслух эту мерзость, — ответила я. — Вспомните, были ли вы счастливы, когда Махфируз была вынуждена повторять то, что говорила Махпейкер относительно вашего сына?       — И ты вправе сейчас упоминать Ахмеда? — возмутилась Хандан. — Ты, его убийца! Которая осталась безнаказанной за это злодеяние!       — Доказательств нет и уже не будет никогда, — ответила я.       «Поезд ушел», — чуть было не добавила я, но вовремя спохватилась, чтобы не сказать не то выражение. — Прошлое уже не воротишь. К счастью. И султаном будет не Осман, а тот шехзаде, который родится в законном браке султана и его жены.       — Аллах все видит, поэтому и посылает тебе девочек, — сказала Хандан. — Две девочки подряд. От повелителя, который действительно был достоин занять этот престол, даже у тебя мальчики рождались.       «А вдруг и вправду генетика? — с некоторым испугом подумала я. — Будут рождаться одни девочки и ничего с этим не поделать…»       — Султаном, когда придет этот час, станет Осман, и уже новый повелитель за убийство своего отца покарает тебя, пусть даже спустя годы, — сказала Хандан.       — Не нам, грешным, рассуждать о том, кто будет султаном, да еще в то время, когда наш повелитель жив и здоров, да продлит Аллах его годы, — ответила я. — Вот только помните: думайте, о чем говорить с внуком. И не забывайте: если, казалось, непотопляемую Сафие-султан, валиде, женщину с огромной властью, повелитель выслал не просто из дворца, но даже из Стамбула, то что он сделает с вами, когда узнает, что именно вы говорите своему внуку? И шнурков во дворце много, и пустых дворцов в провинциях немало. Помните об этом, госпожа.       Я принципиально поклонилась, чтобы подчеркнуть свою вежливость, и пошла в свои покои.       «Османа надо как-то уберечь от дурного влияния дурных людей», — подумала я. — Вот только как?»       Не найдя ответа на этот вопрос, я понадеялась, что хоть на какое-то время Хандан успокоится и вместе с ней успокоится и Осман.